Любимый КириБаку

Открывая глаза. Я не знаю, кто я. Не помню, где я нахожусь. Как тут оказался. Кто лежит рядом. Но почему-то я даже не смотрю на часы, поднимаюсь, смотрю на человека рядом. Кто это? — Доброе утро, Кацу, — одно я узнал. Я Кацу. И я говорю на японском. — Доброе… кто ты?.. — логичный вопрос в моем положении. — Киришима Эйджиро, твой муж, — спокойно отвечает он. Муж? Я гей. — Сколько мне лет? — Тридцать один, — отвечает Эйджиро. Фига я старый. — А тебе? — спрашиваю я, даже не зная зачем. — Мы ровесники, — раздается в ответ, он поднимается, потягивается, и я недолго смотрю на него. Красивый.  — Со мной что-то не так? — вопрос, от которого Эйджиро дергает. Видимо, я повторяю каждый раз одно и то же. — Ты забываешь все. Постоянно, — в его голосе столько боли. Я хочу извиниться, но он пресекает все мои мысли: — Не извиняйся. Ты не виноват в этом. Я молчу, позволяю ему пойти на кухню, чтобы приготовить завтрак, и почему-то все мне кажется знакомым. Я помню себя, как я выгляжу. Но ничего про себя, про то, кем я работаю, про то, что я тут делаю, кто такой Киришима Эйджиро (мой муж), я смотрю на себя в зеркало. О, а я красавец. И тело ничего такое… если бы убрать эту кучу татуировок… Я смотрю на них в зеркало, они не значат ничего особенного. Вроде. Я оглядываю себя, поднимаю забитую донельзя руку, читаю еле видные в рисунке фразы: «Герой, которого мы не забудем», «Когда упадешь на дно — ничего не остается, кроме как подниматься*». «Что за хуйня?» — хочется выпалить мне. Но и спина Эйджиро в татуировках. И у него они более осмысленные, у него и красивые шрифты, и на выбритом затылке «დამიმახსოვრე*». Почему-то я думаю, что помню, откуда она. Но на деле даже прочитать не могу. Это не японский… Я шлепаю на кухню босыми ногами, желая выяснить происхождение татуировки, и Киришима, будто зная, что я спрошу, сразу же выдает: — Мы ездили в Грузию*, когда ты заболел. Ты предложил сделать эту татуировку. Дамимакхсоврэ* — помни обо мне, — он ведет по черному шрифту, и я вторю ему одними губами. Дамимакхсоврэ… — Прости, а ты всегда мне так все объясняешь? — я сажусь за стойку, пока Эйджиро готовит омлет. Пахнет безумно вкусно. — Да. Сегодня мы едем к твоей маме. Она попросила меня привезти тебя. — Она… — Она умирает. Твой отец умер два года назад, — холодно произносит Киришима, и меня охватывает страх. Я его не помню. Разве этого он хотел? — У нее рак четвертой стадии, я не думаю, что… — Если я забуду о ней… напомни мне, ладно? — Я всегда напоминаю, — улыбается тепло Эйджиро, настолько, что кажется, ничего теплее я и не видел. А может и видел — я ни черта не помню. Бесит пиздец. Чем я могу облегчить ему жизнь? Я хмурюсь, смотрю на поставленную мужем тарелку перед собой. Мне некогда удивляться своему беспамятству, некогда смотреть сквозь пальцы в страхе на совершенно чужого мне человека. Он меня любит. Я вижу это. Я знаю это. Я хочу закричать на него, сказать, что он врет — но как доказать? По всей квартире висят наши фотографии. Даже со свадьбы есть. Да и путешествия совместные у нас были. Может, это плохой сон? Мне кажется, что я и вправду ничего не помню. Хреново. — Спасибо, — отвечаю слегка скованно я. Мне не хочется его тревожить, я беру вилку и ем, запиваю поставленным перед собой немного позже тарелки кофе и замечаю, что все это мне нравится. Я улыбаюсь. — Давно мы вместе? — спрашиваю я, и Киришима задумывается. — Да, скоро будет десять лет, — улыбается он, и я охреневаю. Словить свою челюсть с первого раза не получается. — Десять?! — восклицаю я, и Эйджиро смеется. — Давно я болею? — Четыре года, — снова улыбка. — Тебе не надоедает?.. — Я же люблю тебя. Порой хочется, чтобы однажды проснувшись, ты меня поцеловал, но я каждое утро слышу одно и то же «кто ты?» Для тебя этих 10 лет будто бы и не существовало никогда. Твоей жизни будто никогда не существовало, задумайся. Когда ты впервые спросил — я рыдал, — грустно говорит Эйджиро, я вижу, что ему тяжело. Безумно тяжело. Я протягиваю ему раскрытую ладонь, и Киришима кладет свою сверху, мне остается только сжать ее несильно и погладить большим пальцем загорелую кожу. — Я люблю тебя, — шепчет Киришима, и я ему отвечаю также. Может, это немножко ложь. Почему-то в груди тепло, я облизываю губы и не даю ему и слова сказать, тянусь к нему, но он отворачивается. — Не делай мне одолжений, — говорит он. — Я и не делаю, — поспешно отвечаю я. На его глазах блестят слезы, он все-таки поворачивается, и я легонько целую его, я стараюсь быть осторожным — одно неверное движение, и все похерю. Ему не идут мокрые щечки. Не идут совершенно. — Я люблю тебя, Киришима. Забуду я или нет. Сколько вообще я могу помнить? — Сутки. На утро уже ничего, — кивает Киришима. — Я веду дневник. Чтобы, если что… если меня не станет… ты знал все про себя. — Не говори так, — я перегибаюсь через стол, отодвигаю тарелки и часто дышу, пытаясь глазами уследить за слезами, которые стекают по его щекам. — Почему ты должен умереть? Что случилось? Киришима молчит, мотает головой, и я веду большим пальцем по его щеке, стираю слезы. — Я не знаю, я не могу больше. Я устал, я каждый раз… я… — он запинается, задыхается, я пытаюсь хоть что-то сделать, обхожу стол, отпускаю его руку, насильно разворачиваю стул и обнимаю его. — Я запутался, не хочу больше… я четыре года жду… Господи… я так устал… Эйджиро цепляется за меня. Огромный мужчина в татуировках плачет на моем плече. Поразительно, как внешность бывает обманчива. Мне хочется успокоить его. — Сдай меня в пансионат, не мучай себя, — я чувствую его вымученную улыбку своим плечом. — Я не могу. Я люблю тебя. — От меня уже ничего не осталось, кроме чертовой оболочки. Ты и сам это знаешь. Я не помню ни тебя, ни свою семью. Я даже не знаю, где я работаю, я ничего о себе не знаю. Ничего не знаю о нас, — говорю я, Эйджиро вроде собирается с мыслями, отстраняется, заставляет меня отстраниться, и мы начинаем сборы к моей матери. — Все хорошо, — он снова улыбается. Я хочу выжечь эту улыбку на изнанке век.

***

Открывая глаза. Я не знаю, кто я. Не помню, где я нахожусь. Как тут оказался. Кто лежит рядом. Но почему-то я даже не смотрю на часы, поднимаюсь, смотрю по сторонам — никого. У меня стойкое ощущение, что кто-то должен быть рядом. Я гляжу в окно, чувствую, как холодок пробегает по коже — дует из него совсем не теплым воздухом. Я подхожу к нему, закрываю, игнорирую шторы, поворачиваюсь к зеркалу. О, а я красавец. И тело ничего такое… если бы убрать эту кучу татуировок… Я смотрю на них в зеркало, они не значат ничего особенного. Вроде. Я оглядываю себя, поднимаю забитую донельзя руку, читаю еле видные в рисунке фразы: «Герой, которого мы не забудем», «Когда упадешь на дно — ничего не остается, кроме как подниматься». «Что за хуйня?» — хочется выпалить мне. Но я молчу, оглядываю комнату еще раз, иду исследовать квартиру, только сейчас замечая стикеры, наклеенные на стенах. «Сделай себе чай» — почерк кажется знакомым. Я иду на кухню, ставлю чайник, как и сказано. На шкафчике синий стикер: «Завари чай и посмотри в ящик кухонного стола». Я следую всем указаниям, отодвигаю стул, ставлю кружку на белый стол, сажусь и открываю ящик. Там лежат кухонные принадлежности — салфетки, молоточки для мяса, инструкции, поваренные книги и сверху прикреплен стикер: «Прочитай это». Я вынимаю то, к чему прикреплен стикер, открываю первый лист потрепанной тетради. «Привет. Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Тут будет краткая информация о тебе, о твоей жизни, извини, что я оставил тебя. Пополняй записи и обязательно ставь число. Люблю тебя, от Эйджиро». Листаю. «Капелька вводной информации: Тебя зовут Кацуки Бакуго Твои родители: Масару Бакуго (похоронен на кладбище S в секторе D) и Мицуки Бакуго (похоронена в общей могиле с твоим отцом на кладбище S в секторе D) Дата твоего рождения: 20.04.20NN Записи ведет твой муж — Киришима Эйджиро». Я хмурюсь. У меня был муж. Я читаю всю тетрадь, узнаю о себе слишком много, кажется, меня и самого слезы берут, но я сглатываю их, чтобы прочитать последнюю страницу. «Прости. Но я не смог вынести этого. Я не мог уйти от тебя — только умереть. Я люблю тебя даже после того, как умру. Ты лучшее, что происходило в моей жизни. И знай — лучшего не будет. Я рад, что успел поднакопить денег. В мае, когда с моей смерти пройдет год, эта квартира, в которой ты живешь сейчас — будет продана, чтобы оплатить твой пансионат, сейчас тебе приносят еду и клеят стикеры социальные работники. Я обо всем позаботился. Прости за то, что оставил тебя. Прости за то, что я так и не смог сам дать себе еще один шанс. Прости, что не смог помочь тебе. Прости, что все эти годы пропадал на работе, прости, что все эти годы я жил в страхе, что не смогу. Я спланировал все с самого начала твоей болезни. Пока ты помнил — отвез тебя в Грузию, куда ты очень хотел. Там я и сделал свою последнюю татуировку: «Помни обо мне» на грузинском языке. Когда ты забыл — помогал каждое утро вспомнить, откладывая деньги на твое содержание до продажи квартиры и машины. Машина уже вложена в твое содержание в пансионате. Ты, наверное, хочешь знать, почему я умер? Нет, я не болел. Нет, я не был смертельно ранен. Я покончил с собой. Не смог принять твою болезнь, не смог смириться. Ты ведь поймешь меня? Я попаду в ад, но я сделал все, чтобы ты был счастлив, со мной ты бы не был счастлив. После того, как ты уедешь в пансионат, социальные работники заберут этот дневник. И не покажут тебе его больше. Я попросил. Я не хочу, чтобы тебе напоминали обо мне. Потому что даже после смерти я верю, что ты вспомнишь обо мне». Я смотрю на дату — двадцать пятое мая. Я дергаю головой, отгоняя слезы, но не получается, я плачу, отодвинув дневник, понимаю — сегодня двадцать пятое мая. Год со смерти Киришимы. В дверь раздается звонок. И я, наскоро утерев слезы, иду к двери.