Любимый КириБаку

Бакуго пиздец как устал. Он пришел с работы в давно забытое богом, да и людьми, место, в давно заброшенное здание, открыл дверь, наполовину сырую от подтеков с потолка, бросил рюкзак там же, обувь не снял — полы тут мыть смысла нет, грязи тут не убавится, а от ее количества хочется удавиться. Он зашел в единственную комнату, посмотрел на дымку от сигарет и вздохнул. Заебало. Кацуки подошел к окну, открывает его нараспашку. Когда дым немного рассеялся, Бакуго увидел человека. Только на вид. Сгнившего душой, всем, чем только можно. — Вставай, — рявкнул он, чуть ударяя чужую ногу своей. Ноль реакции. Бакуго перевернул человека, замер на секунду, и его охватила паника, а затем он присел, внимательно посмотрел на грудную клетку, затем решил померить пульс, но рука оказывается ледяной. — Киришима. Киришима, ты дурак? Прекрати меня разыгрывать, ты слышишь? Проснись! — закричал Бакуго в отчаянии. — Ты не мог умереть, Киришима. Ты не должен был… Бакуго был просто в ярости. На себя, на покойного Эйджиро, на весь мир и всю вселенную. Он не должен был умереть так. Кацуки кричит, что есть мочи, плачет навзрыд над холодным телом. Вся заброшенная улица дрогнула. Бакуго Кацуки потерял все.

***

— Бакуго, ну стой! — прокричал Киришима, догоняя его и нависая на нем. — Что тебе? — рявкнул Кацуки. — Пойдем в общежитие вместе! — Ты сегодня чересчур веселый, — подметил Бакуго. Эйджиро хихикнул, отлип от Бакуго и просто пошел рядом. — Блин, сегодня так много домашки! — измученно выдохнул Киришима. — Ну и что? Мы выпускной курс, — цыкнул Кацуки. Они шли молча, поднялись в свои комнаты, и Бакуго стал ждать, пока Эйжиро придет к нему делать домашку. Знает, что сам не справится, но назначенное негласно время уже прошло, Бакуго сидел и тупил в телефон, ожидая Киришиму, вот уже полчаса. Чем он там занимался? Тренировался? Вроде можно подслушать, а вроде и не хотелось портить свои отношения с Эйджиро. Кацуки поднялся и пошел в комнату к Киришиме. Что еще ему оставалось делать? Ждать манны небесной? Кацуки переминулся с ноги на ногу, постучал костяшками пальцев по крашеному дереву. Нет ответа. Бакуго подергал ручку — нет ответа. Он прислушался. Тишина. Может, ушел? Но тогда был бы слышен хлопок двери. Кацуки зашел в свою комнату, запер ее изнутри и пошел на балкон, перемахнул через перила и приземлился на балкон Эйджиро. Дверь была не заперта, и Бакуго открыл ее, проходя в комнату. — Эй, Киришима… Какого черта?! — вскрикнул Бакуго. Кацуки бросило в дрожь, он запаниковал и распахнул дверь настежь, заорал на весь коридор, чтобы вызывали скорую. Это был первый раз, когда Киришима обдолбался. Человек, которым он дорожил больше жизни, умер. Его мама*. Таких случаев было бесчисленное количество. — Люблю тебя, — сказал Бакуго, когда Эйджиро открывает глаза после первого передоза. — Понятно? Не смей еще раз такое вывернуть, понял?! Кацуки очень испугался тогда. Он глазам поверить не мог. Что Эйджиро на такое способен. Бакуго не отходил от Киришимы ни на шаг — не жалел его, не давал опускать руки. Даже если смысла жизни Эйджиро нет — на этом все не кончается. Надо продолжать жить, дышать, вдыхать полной грудью. Если ты пал — остается лишь подниматься. Если ты не можешь встать — найди того, кто тебе поможет. Бакуго был его опорой. Пока Киришима сам не оступился, и Кацуки уже не смог его поднять: человека, который не хочет, не поднять. Бакуго делал все — после выпуска Киришима почти сразу потерял геройскую лицензию, и Кацуки не стал просить Эйджиро ее восстановить — если он не хочет быть героем, так тому и быть. Бакуго записывал его к лучшим психологам — терапии были бессмысленны. Киришима не давал им помогать себе. Выполнял все, но ничего не менялось. После того, как он сбежал из одного из реабилитационных центров, Кацуки опустил руки. Теперь ему нужна была опора. Которую некому было дать. Он падал вместе с Эйджиро. Но разбился только Киришима. И Бакуго закричал, что было мочи. Сердце заорало, разбилось вместе с Эйджиро, растеклось лужей по его раздробленным костям, проломленному черепу и изуродованному телу, впиталось и навсегда осталось там. И Бакуго ничего не оставалось, как кричать, пока его самого не поглотила тьма. У него не было того слабого света, который был у Эйджиро. У него была лишь темнота, которая поглощала все, кроме дыры в груди. Он кричал. Пока не сорвал голос. Пока темнота не стала сгущаться. Пока не поглотила его без остатка.

УСЛЫШЬТЕ ЖЕ МЕНЯ.