Любимый КириБаку

— Эйджи, ты хочешь детей? — спрашивает как-то Кацуки. Утренние лучи падают на стену, и вся комната залита золотым светом. Они лежат на кровати, проснувшись буквально только что. Киришима лежит на спине, сцепив руки на животе и думает. По телу бегут табуны мурашек от этого вопроса. — Кацу… я не знаю, — Эйджиро смотрит на Бакуго, его губы дрожат в робкой улыбке. — Я не думал об этом. А ты? Бакуго подбирается ближе. — Я хотел бы, очень хотел бы, — хмыкает он. — Ты подумай, как они будут на тебя похожи. Какие причуды у них будут? — Волосы, наверное, будут темными, — предполагает Киришима, а после небольшой паузы добавляет: — Я не думаю, что готов. Бакуго кладет теплую руку на ладони Эйджиро. — Я тебя не заставляю, — Кацуки хмурится. — Ты думал, я тебя изнасилую? — Мхм, — кряхтит Киришима, поднимаясь с кровати. — Нет. Эйджиро поднимается и выходит из комнаты. Его терзают сомнения. Не станет ли он предметом цели Бакуго? Кацуки всегда добивается всего, чего хочет, несмотря на то, кто преграждает ему дорогу. Киришима увлеченно варит кофе, пока Бакуго еще валяется в кровати. Ему не хотелось думать о том вопросе, но мысли сами лезли. Они вместе довольно-таки долго. И у Эйджиро были такие мысли. Все его друзья-омеги уже вот-вот выйдут из декретного отпуска, а Киришима не может решиться. На Бакуго надавило общество? Родители? Стоит ли попробовать? Может, он будет хорошим отцом? Эйджиро согнулся над плитой в раздумьях, помешивает кофе, смотрит на поднимающуюся пенку и поднимает вслед сатейник, чтобы ничего не пролить. Скоро станет поздно. Совсем скоро ему не удастся выносить ребенка. Омеги быстро выгорают, потому что у них есть как и женские половые клетки и органы, так и мужские. Эйджиро хочет для них обоих, для будущего малыша только лучшего, но не уверен, что именно он может это дать. Он смотрит в календарь — там особым цветом отмечены дни течки. Совсем скоро, буквально через неделю, наверное, поэтому Бакуго заговорил об этом сейчас. Может, попробовать? Эйджиро совсем погружается в мысли. Его вырывает из раздумий одернувший Киришиму Бакуго. — Ты обожжешься, — цыкает он. Эйджиро хмурится, смотрит на свою руку, на залитую кофе плиту, а затем на Бакуго. — Прости. Я переделаю, — кивает Киришима, но в ответ слышится только «я сам». *** Ночь. Эйджиро лежит в обнимку с свитером Бакуго в позе эмбриона и смотрит в одну точку. Течка вот-вот наступит. Именно поэтому Киришима ушел спать в гостиную — не хотелось донимать Бакуго своим запахом и скулежом. Эйджиро пялит в одну точку, сильнее обнимает свитер и втягивает носом воздух. По телу внезапно проходится волна жара. Она застывает прямо в паху и никуда не движится. Киришима закрывает глаза, зарывается носом в свитер и непроизвольно подается бедрами вперед. Дело плохо. Ему нужны подавители. Он разворачивается, хочет встать, но кричит от испуга. Прямо над ним стоит Бакуго. Вот отчего ему жарко. Альфа рядом. Эйджиро замирает, напрягается, слышит «не бойся» и чувствует, как его запястья обвивает какая-то тряпка. Он не в силах сопротивляться. Только мечется по дивану, пока Кацуки связывает его руки. — Кацуки, нет, я не хочу, — Киришима упирается руками в живот Бакуго, но тот словно и не замечает усилий Эйджиро. Кацуки отходит, хмурится — его не трогают слезы Эйджиро. Он поднимает безвольного и вялого мужа, который пытается хоть как-то образуметь его, и несет в спальню. Но для Бакуго слишком поздно сожалеть. И слишком поздно пятиться. Он валит едва не плачущего Эйджиро. И крышу срывает. От глаз на мокром месте, от тихого умоляющего шепота и губ, искривленных от обиды. Киришима сейчас не способен отбиться, и Кацуки лучше всех об этом знает. — Кацуки… — наверное, из последней надежды шепчет Киришима. Бакуго мотает головой. Поздно. *** Эйджиро лежит и не может заставить себя встать. Тяжело. Любить настолько, что ненавидишь. Он нервно облизывает сухие губы, начинает их кусать. Любовь сожрала его без остатка, заставила забыть обо всем. И он забыл, поддался этому желанию и забыл о друзьях, обо всем. Сейчас он на восьмом месяце. Его дела идут как нельзя хорошо, просто потому что из дома он выходит только к врачу. А то и врач приезжает сам. Бакуго настаивает. И Киришима не против. Как не против. Ему все равно. Все равно на себя, на ребенка, на свои едва держащиеся нервы. Все равно на всю вселенную. Телефон он кажется не включал около месяца. После той ночи ему плевать на все. Потому что нельзя улыбаться, делать вид, что ничего не было, когда ты понимаешь, кто стоит перед тобой. Твой любящий муж? Нет. Уже не твой. Уже не любящий. И смотреть на вещи начинаешь по-другому — Киришима это понял сразу. «Что я сделал не так?», «что мне делать, чтобы такого не повторилось?» Эйджиро не понимает, что в этом нет его вины. Киришима все же поднимается, мельком глядит в зеркало — во что он превратился? Отросшие корни, синяки под глазами, потухшие глаза, небритая несколько дней щетина. Эйджиро ненавидит свою жизнь. Он не понимает, что ему делать. Не понимает, зачем живет. Ради малыша? Нет. Не ради него. Бакуго сломал ему жизнь. И строить заново Киришима ее вряд ли хочет. Устал. Не хочет. Не сможет один. Надоело. Киришима идет на кухню. Все напоминает о том дне. Он смотрит в холодильник — аппетита нет. Надо поесть до прихода Бакуго. Эйджиро не любит с ним разговаривать. Больше не любит. Не любит отвечать на его наводящие вопросы. Не любит видеть его. Киришима берет яблоко, моет его и режет на дольки, а затем удаляет косточки. Он ест их на диване — смотрит в пустоту, не чувствует вкуса. Заберите его домой. Пока не стало поздно. Пока любовь не затоптала Киришиму. — Ненавижу, — шепчет он тихо, сжимает ладонь в кулак и повторяет громче. Киришима заканчивает с трапезой, смотрит на часы. Почти девять. Скоро придет. Надо заснуть поскорее. Эйджиро хмурит брови, идет в спальню, переодевается и ложится спать, почти засыпает, когда Бакуго приходит домой. Ненависть в нем горит неугасаемым пламенем. Он шумно дышит, оборачивается, когда Бакуго приходит в спальню. В его руке зажат нож, которым он чистил яблоко. Одно движение, и он перережет себе горло. — Привет. Эйджиро эти слова ничуть не трогают. Он хватает нож крепче. Глаза Бакуго округляются, но он уже не успевает выдернуть из руки Киришимы нож. Довели.