Любимый КириБаку

— Ненавижу математику, — Киришима ударяет по столу кулаком. — Ненавижу, ненавижу! Эйджиро стискивает зубы и сдерживает накатывающие от собственной никчемности слезы. Он смотрит на расплывающиеся из-за пелены логарифмы и вот-вот готов заплакать. Он устал. Устал от нагрузки, от всего. Хотелось иногда просто вернуться домой, обнять маму. Киришима выдыхает, кулаком трет глаза, шмыгает носом и берет ручку в руку. Нужно сделать это. Нужно просто перебороть себя. Сделать это. Вопреки всему. Он снова выдыхает. Нет, на этот раз ему тяжело сдержать слезы. Он тушит лампу, чтобы с балкона никто не увидел его слез. Он должен быть сильным. Хотя бы в глазах одноклассников. Слеза за слезой катится по щеке Эйджиро, капает на столешницу. Никакие мотивационные фразы ему сейчас не помогут. Он не может. Казалось бы, что расстраиваться? Это всего лишь математика. Ее можно в любой момент выучить. Но Киришима от природы одарен совершенно другим складом ума. У него всегда было трудно с математикой и всеми точными науками. И именно их Бакуго чаще всего ему объясняет. Эйджиро трет глаза в надежде, что слезы прекратят идти. Эту плотину прорвало. Именно на этом идиотском примере. Именно на этой идиотской математике. — Боже мой… спаси меня… — Киришима задерживает дыхание, чтобы больше не издавать звуков. Ему сейчас хочется какой-то поддержки, но Бакуго все еще на стажировках, поэтому ложится рано. И помочь ему не может из-за банальной усталости. Да и спит он в последнее время плохо — Киришиме не хочется его тревожить лишний раз. Эйджиро хмурится, включает лампу, глядит в страшные математические формулы логарифмов. Он закрывает уставшие глаза, трет их. Кажется, слезы прекратили. Он решает лечь спать, заводит будильник пораньше, чтобы перед пробежкой попробовать сделать эти уравнения и неравенства. Учитель точно устроит самостоятельную. Киришима снова выключает лампу и переодевается, замечает на балконе блик света. Не из своего окна. А из окна справа — окна Бакуго. Он выглядывает — Кацуки стоит на балконе, перевесившись с перил вниз. Его волосы упали вперед, лицо не выражало ничего. Еще немного, и он упадет. Высота небольшая, но Эйджиро пугается, возится несколько секунд с ручкой, и выбегает на балкон, хватает Кацуки за руку и отдергивает от перил. — Ты что делать собрался? — голос Эйджиро дрожит и срывается. — Ты что..? — Зачем так пугать, идиот? — рычит Бакуго. Киришима даже сам не осознает, что делает, прежде чем он притягивает Кацуки для крепких объятий. — Мне просто не спалось, Киришима, черт! Ты мне ребра сломаешь, — Бакуго шипит, рычит, пытается вырваться. — Останься со мной сегодня, я не могу справиться с собой… — Киришима, прекрати, мне нужно идти спать. Эйджиро смолкает, утыкается в чужое плечо, зарывается носом, его плечи мелко подрагивают, а сам он хрипло тянет «пожалуйста». Бакуго прикрывает глаза, выпутывается из объятий, заключает чужое лицо в ладони и тяжело дышит, смотря на слезы, катящиеся по щекам Киришимы. — Не плачь, идем, идем, — недовольно шепчет он и открывает балконную дверь Эйджиро. Они заходят Бакуго запирает дверь, наглухо зашторивает окна и пристраивается к уже лежащему под одеялом Киришиме. Им тесно, их колени вечно стукаются, лежать можно только на боку. — Прости, что притащил тебя… но и тебе тоже не спалось, я решил… ох… — Киришима в нерешительности теряется. — Все нормально, — Бакуго подкладывает под голову свою ладонь. — Я не собирался падать. — Я не знаю, что мной движило, — выдыхает Эйджиро. — Прости. — Тебе не за что извиняться. Всему виной бессонница. — Конечно, — соглашается Эйджиро и улыбается. — Давай спать, — ухмыляется Бакуго. Киришима молча кивает. В эту ночь Кацуки впервые за долгие недели поспал хорошо. Так как Эйджиро поставил будильник раньше, то и математику сделать он успел, еще и Бакуго подсобил своим объяснением. Гармония и начало большой любви, какой еще не видывал свет.