Любимый КириБаку

— Вот так, а не то опять обветришь, — хмыкает Бакуго, мазнув по чужим губам вишневым бальзамом. — Размажь! Киришима начинает растирать губами, и чмокает Кацуки. Бакуго перехватывает инициативу и целует его глубже, посасывает намазанные бальзамом губы. — Какой ты вкусный, так и хочу откусить от тебя что-то, — улыбается Кацуки. Киришима улыбается в ответ и чмокает Бакуго еще раз. — Может, не пойдешь никуда? Нахуй эту больницу, — Кацуки решает повиснуть на чужой шее. — Мы и так платим налоги. И жертвуем 10% от нашей зарплаты на благотворительность. «Знаешь же, не могу» — одними губами шепчет Киришима. Он уходит, Бакуго закрывает дверь на замок, и его накрывает. Кацуки идет на кухню еле-еле, закусывает губу, которая еще отдавала вишневым бальзамом, едва держа слезы в узде. — Почему… за что… — шепчет Бакуго. Он достает бокал и таблетки из шкафа, наливает себе вино, делает маленький глоток, открывает гугл на телефоне. — Как перестать изменять своему мужу? — говорит Бакуго голосовому помощнику. Вкрадчивый голос ему сообщает первое, что выдал поиск. И Бакуго срывается на рыдание. Его бесит, что именно он должен решать эту проблему, которой у него никогда не возникало. Его родители друг другу изменяли. И больше всего он боялся, что бы ему изменили. Он думал, что официальный брак будет гарантом стабильности, преданности. Но как только Киришима онемел и лишился части слуха после контузии взрывом самого Бакуго, полгода назад на одной из миссий, Кацуки пытался восстановить их отношения. Пытался нормализовать их и ходил к психологу, советовался у друзей и лил слезы в подушку почти каждую ночь, не в силах даже находится рядом с Эйджиро. Ведь он испортил жизнь собственному мужу. И чего Бакуго ждал? Что Киришима развернется к нему, скажет «прости, я был не прав, изменяя тебе»? И что Бакуго ответит? «Я ждал этого полгода, блять»? Счастливый финал? Хэппи энд? Кацуки жмурится, залпом осушая полный бокал вина, смотрит на таблетки. — А может не больницу, не любовников этих нахуй, а меня? — Кацуки шмыгает носом, складывая руки на столе и падая на них. Слезы капают на черную столешницу, Бакуго смотрит в фактуру мрамора и поджимает губы. — Может, мне вообще лучше сдохнуть? Как собака. Меня никто в этом ебанном мире не любит. Да я сам себя ненавижу, блять. Ненавижу… Пошло все нахуй! Бакуго вскакивает идет к окну и настежь его открывает, снимает москитную сетку и залезает на подоконник. — Пошло все нахуй! — кричит он, держась за раму, его голос дрожит и срывается на высокие ноты. — Чтоб я в Аду миллион раз сварился, чтоб я провалился со своей тупой, уебанской любовью! Ненавижу вас всех! Чтоб все сдохли! Твари-и-и! Бакуго рыдает, стоя на открытом окне. Еще шаг, и он мертв. Еще маленький шаг, и он в могиле. Кацуки сползает по раме, садится и рыдает в голос, орет, что есть сил, пока голос не срывается. Его вырывают из истерики касания вернувшегося за чем-то Киришимы. Он его обнимает так нежно, что Бакуго окончательно теряет контроль над собой, вгрызается в чужое плечо, наплевав на все слои одежды, и орет от боли. О том, что никогда сказать Эйджиро не сможет. О том, что знает об изменах. И о том, что хочет покончить с собой. Не мог сказать, потому что не хотел портить то хрупкое, что сейчас осталось от их брака. От их блядского брака. В ту секунду они оба думают «я ненавижу себя больше всего на свете».