Любимый КириБаку

Бакуго лежал на еще теплой пляжной гальке и смотрел в закат. Недавно прошел дождь, поэтому на пляже либо не было людей, либо это были единицы гуляющих пар, которых не волновал Кацуки, а Кацуки в свою очередь не волновали эти пары. Взаимное равнодушие. Бакуго слушал бриз, как мощные волны разбивались сначала о волнорез, брызгаясь и пенясь, а затем ударялись, уже мягче, о гальку и, стрекоча, уносили камни с собой, чтобы новая волна вынесла их на берег. Кацуки наблюдал за этим круговоротом. Мелкие брызги все равно задевали его и обдавали морским бризом. Бакуго кажется, что рядом с ним Киришима. Он закрывает глаза в беззвучном горе, ему больно даже вспоминать об этом имени. Каждому его другу нужно было ковырять уже почти зажившую рану словами: «мне жаль, что так случилось». А ему не жаль? Ему не жаль? Кацуки спрятал лицо в ладони и громко выдохнул. — Ты не будешь со мною жить даже в самом счастливом сне. Даже если бы вдруг оказались совсем одни, оказались на самом дне и считать перестали дни*, — прошептал Бакуго. Кацуки всегда считал, что его невозможно сломать, что никакая смерть его не сломает, даже если она будет своя и неизбежная. Даже если он будет знать точную дату своей смерти, он не будет сломлен. Но его сломал простой уход близкого человека. Они с Киришимой расстались, и через неделю он трагически погиб на миссии. Бакуго неделю не выходил из дома, отпросившись на больничный, а затем все новости гремят, что Эйджиро умер. Горе обрушилось лавиной на шокированного Бакуго и сдавливала грудь, намереваясь сломать все ребра. Последний раз они встретились здесь — на пляже. Только все было по-другому. Вместо туч, добавляющих депрессивных настроений, было солнце и будто бы ватные облака. Море было чистым, с легкими волнами, почти штилем. Они вместе шли тут, затем сели на гальку. Народа было много, и все они галдели, но эти слова Кацуки расслышал очень хорошо. Он сидел, смотрел на хмурившегося от солнца Эйджиро, хотя на нем была красная панама. Волосы загораживали обзор Бакуго. Серьезно? Вот что Кацуки спросил. Он с ужасом смотрел, как Киришима говорит «да» и в потверждение этому кивает. Что-то внутри Бакуго мечется, злиться и не дает дышать. Его мир будто начал сыпаться позади него. Назад нельзя. Потому что никакого прошлого больше нет. Уже несколько секунд их, казалось бы, счастливые отношения — в прошлом. Невозвратимом. Время текло, как песок между его пальцев. И время с Киришимой кончилось. Не будет больше «мы». Будет только притворство того, что они являются друзьями. Что случилось? Бакуго не стал спрашивать. Без разницы уже. Бакуго поднялся, взглянул в последний раз на волны, которые били все сильнее, будто показывая, кто тут хозяин. Будто имитируя боль Бакуго. Били также сильно, стрекотали, перекатываясь, пенясь и не давая себе помочь. Кацуки безразлично глянул на солнце. Для него солнца не существовало. Его солнце умерло, оставив за собой только мрачный серый камень на могильной плите. Бакуго поклонился и сказал: «покойся с миром». Подошел к воде и закрыл глаза. Казалось, он услышал в этом бризе голос Киришимы. Но когда он открыл глаза — были все те же волны, а из воды, чертыхаясь от неудобности выхода по камням, не выходил Киришима. Кацуки развернулся и пошел к набережной. В его душе поселилась пустота, но он знал, что его нельзя сломать. Даже если душа — это здание из бетона, душа Бакуго треснула. И эта трещина была огромной, глубокой. Прямо в несущей стене. Она стояла хлипко, и у нее были все шансы сложиться, как карточный домик от дуновения ветра. Но Бакуго шел по гальке, сжав ладони в кулаки и нахмурив брови. Возможно, его и нельзя было сломать. Но Киришиме почти удалось.