Любимый КириБаку

Бакуго стоял на берегу небольшого озера, закатные лучи окрашивали его волосы в золотой, легкий ветер бил в лицо холодом, он слегка улыбнулся, посмотрел на свои ноги в резиновых сапогах и выдохнул, оглядывая окрасившиеся в желтый деревья на другом берегу. Он решил идти домой, возвращаясь по маленькой тропке среди потемневшего леса. Сквозь стволы деревьев пробивались золотые лучи, но их хватало, чтобы Бакуго мог разглядеть тропинку и выйти к более крупной тропе. Он шел, держа руки в карманах и смотря все куда-то мимо. Он вышел к маленькой, очень узенькой тропинке, и потопал по ней быстрее. Перебежал маленький мосток и завидел крышу дома. Одинокого дома среди деревьев-великанов и тропинок, которые он сам протаптывал. Тут жили еще немногие, но это, как правило, были фермеры, которые занимались выращиванием риса. Бакуго подошел к дому и открыл калитку, украшенную медными, уже позеленевшими узорами и цветами. Он плотно закрыл ее, надевая железный замок и защелкивая его. Вместо забора служили кусты, которые с обоих сторон были обтянуты сеткой рабица. Бакуго в начале лета обрезал выбивающиеся веточки. Кацуки оглянул их немаленький райский уголок - высаженные лесенкой цветы, как на горных плантациях, небольшой прудик, где как сумасшедшие размножались лягушки, но также плавали пара карпов кои, которых Киришима притащил из города. Бакуго глянул на арку, которую они вместе колотили. Там только дали побеги плетневые розы, которые к концу июля украсят эту арку полностью и заполнят душистыми цветами. Сейчас же был конец зимы, когда еще дуют холодные ветра, и не все дни выдаются теплыми и солнечными. Кацуки подошел к крыльцу, и, хромая, поднялся по скрипучим ступенькам, оповещая о своем присутствии Киришиму. Эйджиро открыл ему дверь, отодвинул москитную сетку, которую им на зиму лень было снимать и впустил его домой. Этот дом они после покупки почти не трогали - он достался им в хорошем состоянии и был полон антиквариата, старых, маленьких фигурок, которые безумно нравились Киришиме. Единственное, что они поменяли в доме - провели отопление, улучшили вентиляцию и установили хорошую кухню, так как Бакуго большой любитель готовки. Особенно выпечки. И они не хотели ни в чем себе отказывать. Бакуго разувается, стягивает шуршащий пуховик, вешает его, а Киришима идет вглубь дома, шлепая босиком в спортивных штанах. Он был без футболки и без какого-либо верха. - Озеро уже растаяло? - спросил Киришима, размешивая суп на плите и оборачиваясь на мужа. Кацуки сел за слишком большой стол для двоих и выдохнул. - Оно, вроде как и не замерзает. Там много потоков, - Бакуго показал разные направления руками. - Ох, ну, хорошо, - выдохнул Эйджиро. - Брал бы меня хоть иногда на озеро не летом... - Я люблю думать один, да и ты сам знаешь дорогу, почему не сходишь один? - нахмурился Бакуго, растирая прозябшие руки. - Мне одиноко. Я ощущаю себя одним в этом мире, когда хожу туда один, - пояснил Киришима. - Вид спокойного озера очень холодный. Почти никто на него не ходит... и уж тем более не ходит осенью или зимой. - Тебе так кажется, - Бакуго зевнул и потянулся. - Кацу, ты же знаешь, я не могу быть один. Долгое время. Даже когда ты уходишь думать, я не могу заставить себя выйти дальше метра от крыльца. Боюсь, что ты вернешься, а меня не будет дома, - взволнованно произнес Эйджиро. Бакуго встал и подошел сзади к Киришиме, пустил руки по его бокам и обнял его, сцепляя пальцы на его животе и целуя заднюю поверхность шеи. - Знаешь, я же никуда от тебя не денусь... разве что утону в этом треклятом озере, - усмехнулся Бакуго. - Я слишком тебя люблю. - Ну все, все, хватит нежностей, я в порядке, Кацуки, тебе не нужно себя заставлять... - Я и не заставляю... не обесценивай свою тревогу и обратись к врачу, - сказал Бакуго весьма уверенно. - Когда поедем в город... - уверил его Эйджиро. - Давай есть. *** - Что сказал твой психотерапевт? - интересуется Киришима во время обеда. У Бакуго чуть ложка изо рта не выпадает. Обычно, Эйджиро игнорировал факт его психической нестабильности. Точнее, делал вид, что игнорирует. Потому что так ему сказал сделать доктор, который лечит Кацуки. - Что я не должен брать в голову тех людей, чьей смерти нельзя было избежать, - выдохнул Бакуго и отложил приборы. - И как обстоят твои дела с этим? - Киришима продолжает трапезу, а Кацуки на момент задумывается. - У меня не очень получается, - хмыкает Бакуго, набирая ложку супа-пюре. - Надеюсь, скоро удастся это исправить, - Киришима откусывает немного хлеба и берет в руки свою деревянную ложку. - Угу, - Бакуго опускает нерешительный взгляд в тарелку. - Что хочешь на ужин? В морозилке вроде еще осталось немного стручковой фасоли... *** Они поднимаются по скрипучей лестнице и смеются, Бакуго спотыкается и едва не падает, Киришима успевает схватить его за руку, и они едва не катятся кубарем вниз из-за того, что Эйджиро отступает на ступеньку назад и все не прекращает смеятся. Бакуго смеется вместе с ним, поднимается и хватается за живот, и они заканчивают свое путешествие по лестнице, заходят в открытую дверь спальни и падают на кровать, где Киришима крючится от смеха, а Бакуго уже хрипит, а не смеется. - Бля... - выдыхает Кацуки, смотря на Эйджиро, утирающего слезы. - Нас вынесло с тупого анекдота, - улыбается как можно шире Киришима. - Мне его повторить? - хихикает Бакуго. - Пощади, - Киришима демонстративно раскинул руки в стороны. - Хорошо, хорошо. *** Киришима с нетерпением пододвинулся к Бакуго в одно утро. Приобнял за талию, скользя по голой коже бесконечно нежно. Кацуки дернулся, подался назад, на Эйджиро и выдохнул, шумно. - Ты зачем меня будишь? - прошептал Бакуго сонно. - Хочу немного утренней зарядки, - улыбнулся Киришима. - Пошел нафиг, я сплю. - Немного... мы уже давно ничем таким не занимались, - выдыхает расстроенно Эйджиро. - Он не встанет. Сам знаешь. Я столько таблеток принимал последний год, что боюсь, он никогда больше не встанет, - хмыкает Бакуго. - Я так не думаю... - Киришима лезет в чужие шорты. - Может, все же попытаемся? Вдруг он проснется. Пора бы уже. - Ладно... - выдохнул Бакуго. - Только не входи. Сегодня. - Тогда сожми бедра покрепче, - Киришима принял правила игры Бакуго и легонько улыбнулся, целуя заднюю поверхность шеи Кацуки. Эйджиро скользнул руками вверх, и Бакуго подтянул колени к груди от удовольствия, чувствуя, как ему в ягодицы упирается чужой член. Кацуки хотел бы задинамить Киришиму сегодня, но это было бы кощунством. Бакуго под напором руки Киришимы снова выпрямил ноги. - Дай смазку... - выдохнул Киришима, целуя плечо Кацуки. Бакуго потянулся к тумбочке, пока Эйджиро стаскивал с себя белье, а затем подтянул Бакуго обратно за резинку шорт, попутно стягивая их. Секс у них был роскошью. Даже такой, межбедренный. Анальный - даже по праздникам бывал редко. Не потому, что никто не хотел унижаться. Не потому, что чье-то достоинство было задето. А потому, что они оба сидели на антидепрессантах и транквилизаторах, естественно, прописанных врачами, и они вели просто к импотенции. Временной ли или пожизненной - другой вопрос. Киришима был энергичнее, именно благодаря его усилиям они оба могут сказать "веду половую жизнь". У Кацуки было больше препаратов просто потому, что он не шел на поправку. Он не давал терапиям помогать. Сбежал ото всех в этот дом посреди ферм и леса. Хотя, это было одно из предписаний доктора. Они оба не смогли работать больше в героике. Их нервы не стальные и горы таблеток тому доказательство. Бакуго отдал тюбик лубриканта и улегся назад. - В какой позе хочешь? - Киришима чуть улыбается и целует чужую лопатку, Бакуго вздрагивает. - На боку, - прошептал Кацуки. - Какой же ты ленивый, за это я тебя и люблю, - улыбнулся Эйджиро, гладя плавные изгибы чужого тела. - Я тебя тоже, сладкий, - улыбнулся в ответ Бакуго, заставляя Киришиму млеть от этого "сладкий". Эйджиро нахмурился, чмокнул Бакуго в шею и добавил смазки на свой член, прижался к Кацуки сзади, давя головкой на кожу между бедер. Бакуго чуть расслабил бедра и позволил Киришиме толкнуться. Эйджиро горячо выдохнул в затылок Бакуго, и Кацуки сжал простыню, чувствуя, как мурашки расползаются по телу и будоражат его, давно забывшего, как это, возбуждаться. Бакуго чувствовал прилив тепла к паху, но боялся смотреть вниз - а если не получится? Киришима толкается еще раз, тут же приобнимая Бакуго за бок и целует выпирающую линию позвонков, недолго задерживается влажными губами и гладит живот Кацуки, который тут же инстинктивно втянут. Бакуго ахает, сжимает бедра сильнее, и тут уже раздается стон Эйджиро. Киришима чуть ускоряется, скользит вниз, по дорожке волос к паху, берет чужой, уже налившийся кровью член и делает пару движений. Бакуго едва не кончает от этих действий с непривычки. - Я же говорил, что он просто был в спячке! - радостно выдыхает Киришима, ненадолго замирая и приподнимаясь, разглядывая член Кацуки. - Давненько я не видел Медвежонка в боевом расположении духа! - Не называй мой член так, - шепчет Бакуго, смущенный обсуждением своего члена. - А что? Упадет? - хихикнул Эйджиро, недолго лаская головку. - Выдави немного смазки на Медвежонка. - Закрой рот... - рыкнул Кацуки, отбирая у Киришимы тюбик и выдавливая немного нарочно поверх руки Киришимы. Эйджиро чуть прикусывает чужую шею, хмыкает и толкается в разгорячившуюся от фрикций румяную кожу, не щадя Бакуго. Киришима улыбается, ведет губами к плечам и чмокает с громким звуком веснушки, обсыпающие его как только солнце потеплее греет, и Кацуки одевает майку, чтобы удобнее было пересаживать цветы. В такие недели Киришима называет его "веселый цветочник". Бакуго же начинал рычать на него из-за каждой неудачи. Запоздал с рассадой - ты "неродивый агроном"; не напомнил про обстрижку изгороди - "из тебя вышел бы хреновый органайзер". Естественно, это все было шуткой двух больных людей, которым развлекаться больше нечем. Эйджиро двигается рвано, прерывисто, больше уделяя внимания Бакуго, потому что такие ситуации с ним случаются реже. Он очень редко когда просыпается со стояком, и редко когда может возбудиться, даже если перед ним займутся сексом. Дело было не в желании, а в возможностях организма. Лекарства не давали либидо воли, хотя до назначения терапии, Бакуго был тем еще любителем покувыркаться. Лекарства заставили оставить это в памяти и не давали ему управлять собственной потецией. Сегодня было счастливое утро. Киришима это чувствовал. Киришима укусил Кацуки за шею и кончил, додрачивая Бакуго и чуть улыбаясь его стонам, которые он пытался прятать в подушку. Как только Бакуго кончает, и салфетки уничтожают следы их действий, Киришиму кроет тревога. Кацуки понимает это по тому, как стиснулись руки вокруг него, не желая отпускать. - Эйджи? - Бакуго чуть опускает взгляд и вслушивается. - А если ты уйдешь? - тихо шепчет Киришима, сильнее прижимая к себе Кацуки. - Я не уйду. Не уйду, слышишь? Дай повернусь к тебе, - Бакуго чувствует ослабевание хватки, пользуется случаем и переворачивается, заключает его лицо в свои ладони и шепчет: - Что же ты говоришь? Уйду... - Уйдешь, - Киришима хмурится. - Мне некуда идти. Эйджиро тревожно воззрился на него, а потом его взгляд забегал. - Пойдем выпьем таблетки. - В голове тяжело, - выдыхает Киришима. - Не уйдешь? Побудешь со мной? Не пойдешь на озеро? Пожалуйста? Бакуго прикрывает глаза и кивает. Они спускаются вниз и принимают "облатки", как их называл Эйджиро. Кацуки привык к этим утренним тревогам. Киришима не мог контролировать свою тревогу, а после таблеток его клонило в сон. Редко когда Киришима мог обойтись без таблеток. Когда он хотел бодрствовать, он врал Бакуго, что ему вовсе не тревожно, и Кацуки сидел рядом с ним весь день, проклиная и себя, и его. Потому что все, что он делал - тревожился, его настигали тревожные мысли. Все чаще Киришима отказывался от бодрствования, прилежно принимая транквилизаторы. Бакуго радовало это, но свои таблетки он часто не принимал. "Они мне, блять, не помогают, а делают хуже" - говорил себе Кацуки. Ему сказали, что Киришиму, скорее всего, всю оставшуюся жизнь будут преследовать навязчивые мысли и паранойя: Бакуго не вернется; эта тарелка недостаточно чистая. Киришима действительно перемывал всю посуду по два раза. А когда он был не уверен, что тарелку мыл именно он, он мыл ее заново. Бакуго в шутку называл его рукомойником, а Эйджиро серьезно хмурился и отвечал: "грязно. Я не хочу закончить с гепатитом С". Но при этом ничего другого эта чистота не касалась. Только посуда. В остальном - базовые понятия чистоты, ни преувеличенные, но и не преуменьшенные. Киришима бросает в рот таблетки, запивает их двумя большими глотками воды, и открывает рот, чтобы Бакуго это проверил. Ворочает языком, чтобы Кацуки точно убедился, а потом такая же процедура с Бакуго. Их привычка. Эйджиро коротко чмокает в губы Бакуго после принятия таблеток, и Кацуки целует его в ответ, чувственнее и страстнее. Кажется, он был рад сегодняшнему утру настолько, что даже забыл о своих болезнях. Кажется, они оба потерялись в этом моменте, не желая находить выхода. Киришима с улыбкой забыл о тревоге и паранойе, а Кацуки о своей депрессии. - Пойдем на озеро? Эйджиро недолго хлопает глазами, а потом соглашается. Они напяливают куртки, резиновые сапоги и бегут к калитке, открывают его медные ставни и несутся по лесу, смеясь, и считают деревья ударами ладоней. Они останавливаются на берегу, Киришима радостно вздыхает и кладет подбородок на плечо Кацуки, а потом целует в голую холодную шею. Бакуго вздрагивает. - Нравится? - шепчет Кацуки, будто их кто-то мог подслушать. Эйджиро улыбается, оглядывает край, раскинувшийся буквально у его ног - они стояли у самой воды. Как гребень для волос - противоположный берег. Пестрит голыми деревьями и столетними соснами, их кроет дымка рассвета, туман, висящий над гладью воды и не решающийся ее потревожить. Тишина успокаивает. Облака кажутся Эйджиро особенно белыми, будто там, на небесах, ангелы протерли их очень хорошо перед выпуском на это небольшое озеро. В тумане мелькнула птица, на противоположном береге рыбачила лодка, уже складывая свои снасти. Ну или ставя сетку. Киришима не видел. - Нравится... очень... - Эйджиро улыбнулся, блаженно улыбаясь и хмыкая. - А недавно говорил, что не беру... вот, теперь беру... - насупился Бакуго. - И правда берешь... - хмыкнул Эйджиро, обнимая Кацуки со спины. - Я счастлив. А ты? - И я счастлив... - выдохнул Бакуго, потирая пальцами сцепленные у себя на животе ладони Киришимы.