Любимый КириБаку

Это был один день из тех дней, когда ничего плохого не должно случиться. Но оно неприменно случается. Когда ты чувствуешь себя настолько счастливым, что из кожи вон лезешь, чтобы показать всем свое счастье. Но вот день почти кончился. И все. Беда ударила. Ты в шоке. Для Бакуго это было не новостью. Он был профессиональным героем. И не мог просто радоваться счастью, так как был суеверен до мозга костей. Он и его сынишка неспеша гуляли парке в редкое свободное воскресенье. Бакуго держал малыша за руку, а мальчик раскачивал их руки, и шел вприпрыжку, наровясь шлепнуться на колючий гравий. Кацуки контролирует сына и в тоже время думает о своем. Его мысли проглотил список покупок. Киришиму вызвали, а Бакуго вежливо кивнул, понимая, что работа есть работа. - Папочка, - нараспев протянул мальчик, останавливаясь. - Да? - Кацуки повернулся к сыну. - Знаешь, что мне сегодня снилось? - хмыкнул он. - Не представляю, Юми, просто не представляю, - улыбнулся Бакуго. На самом деле Кацуки уже догадывался о содержании сна сына: космические корабли, населенные инопланетянами, весь день поедающими мороженое и сладкое (с обязательной фразой: "вот они едят, а мне нельзя, это нечестно!"). Ну или что-то в этом духе. Те же сиреневые собаки или единороги (и требование завести себе одного, "даже если их не существует"). - Там был ты. Ты плакал, - рассказывал мальчик, и Бакуго чуть улыбнулся и мысленно дал себе пощечину. Ошибся. Проспорил сам себе. Хотя надежда на сиреневых собак еще была. - А еще, у папы из глаз торчали червяки. - Папы Эйджиро? - с улыбкой нахмурился Бакуго. - Ага! - радостно воскликнул Юми. - Воу, круто, мне такое никогда не снилось! Ты уделал старика! - засмеялся Бакуго, посильнее сжимая руку сына. Мальчик был вне себя от радости. - А еще что снилось? - спросил он, желая занять сына болтовней. Болтал Юми охотно для ребёнка пяти лет. Он стал говорить о падающих домах, о пауке в городе, который прыгает по домам как Человек-Паук, бегающий зеленый куст, парящие люди. Кацуки внимательно слушал, пока они находили выход из парка. Это был чудесный день для трагедии. Но сегодня ее не будет. Солнце спряталось за тучами, задул холодный ветер, и Бакуго хотелось скорее попасть домой, чтобы избежать мокрой одежды и простуды Юми. А сын все говорил о своем сне, который он запомнил в ярких подробностях, хотя обычно они не отличались детальностью. Видимо, это его сильно впечатлило. Бакуго двинулся к парковке, подгоняя сына, но все еще слушая его. На пыльную землю упали маленькие капельки. - Мы домой? - расстроенно выдохнул Юми. - Угу. Дождь начинается. Мне не хочется болеть, а тебе? - Бакуго остановился и глянул в красные глаза сына. - И мне! - воскликнул Юми. Он ненавидел болеть. Потому что как только его отцы нагибались над градусником, а затем с укором смотрели друг на друга, ища виноватого, то начинался ад. Кто простудил ребенка? Находя ответ, они успокаивались на секунду-две, а потом яростно лечили. Точнее, если виноват был папа Эй, то лечение было лояльным. Можно было смотреть мультики, но вовремя принимать все лекарства, чай полагался с вкусным джемом. Папа Эй никогда не хмурился и часто улыбался, как и сам Юми. Если виноват был папа Кацу, то все. Пиши пропало. Никаких мультиков. Дневной сон, чай с лимоном и медом, куча лекарств, замеры температуры каждый час. Зато от такого лечения Юми выскакивал из постели, как ошпаренный, уже с розовыми щеками и готовностью носится везде и всегда. Папа Эй мог лечить неделю или две, яростное лечение папы Кацу продолжалось максимум неделю. Больше еще никогда не было. Бакуго усадил сына на заднее сидение, в детское кресло, и пристегнул ремнем, сам сел за руль, пристегнулся и завел машину. Юми обожал поездки на машине. Ему нравилось нестись по городу, смотреть на папину улыбку, видеть, как отец стучит пальцами в такт тихой мелодии. Юми смотрел на город своими мальчишескими глазами, цеплялся глазами за ориентиры. Маркет с зеленой вывеской - десять минут до дома. Рекламный щит с белым брезентом без надписей - уже пять. Дом с башенкой на самом верху - уже подъезжаем. Полицейский участок - до дома можно добежать за минуты две. Бакуго сворачивает во двор, пультиком на ключах поднимает шлагбаум и быстро проезжает в открывшийся просвет. Юми наблюдал за этим, как за волшебством. Мальчик помахал своему другу из детского сада, общество которого Бакуго не очень одобрял, но никогда не запрещал с ним общаться. Этот мальчик был сыном другой геройской пары, проживавшей в этом районе, но поведение его было близко к бакуговскому "беспризорный бедный мальчик", он вел себя из рук вон плохо, задания воспитателей выполнял с большой неохотой, и Юми брал с него пример, что никак не укладывалось у Кацуки в голове. Они спелись, по словам Юми: "потому что мои папы такие же крутые, как и его родители". Бакуго улыбался этой фразе, но не спешил с ней соглашаться. Кацуки паркуется у многоэтажного дома, отстегивает и себя, и сына, и они поднимаются домой. Юми разувается и бежит в свою комнату, Кацуки громко заявляет, что идет в магазин, и мальчик тут же выскакивает обратно. Уже в теплой непромокаемой куртке. Бакуго тут же думает, что Юми, пожалуй, самый ответственный в этой семье после него самого. Кацуки натягивает черную толстовку и берет зонт, заставляет сына надеть резиновые сапожки. А тот и рад топать по лужам. Они снова выходят из дома, по дороге в магазин Юми неистово шагал по лужам, обливая прохожих, а, главное, Бакуго водой. Кацуки погрозил ему указательным пальцем, но Юми отказался повиноваться. "Киришимин нрав тут как тут" - подумал Кацуки, и одернул руку сына, чтобы тот перестал. По секрету, Эйджиро называл это "характер Бакуго, кто бы мог подумать". Упрямство они делили вдвоем, но отказывались в этом признаваться. Юми яростно глянул на отца и прыгнул двумя ногами в лужу. Бакуго пришел в бешенство, сжал посильнее рукоять зонта и чуть улыбнулся. - Господи, - выдохнул он. - Ангел мой, ангел. Юми криво улыбнулся острыми зубами. Бакуго подхватил мальчика на руки, ловя его резиновые сапожки. Они зашли в магазин, Кацуки взял корзинку, и Юми решил больше не чудить. Ангелом Бакуго называл его только когда был в ярости. Кацуки шел и бросал в корзину продукты, внимательно следуя списку в голове. Прошло уже десять минут с молчания сына, и Кацуки обернулся, насторожившись. За полу его толстовки держался совсем другой ребенок. Это был все тот же Юми, но его рука указывала на стеллаж, его лицо было сосредоточенным и умоляющим. Бакуго глянул на что он показывает, а потом кивнул. Юми чуть ли не с визгом бросил пару любимых шоколадок в корзину. - И мне с папой возьми, - добавил Бакуго, и Юми с радостью бросил еще четыре плитки шоколада, но уже любимых его родителями. Бакуго обожал с ягодами или орехами, а Киришима не мог устоять перед изюмом и горьким шоколадом. Они двинулись дальше, и Юми уже бежал впереди. Он указывал на полки, кричал через весь отдел "а это надо?" Кацуки не мог сдержать улыбку, сдержанно кивал, понимая, что списку они давно не следуют. Вернувшись домой, Бакуго переоделся и принялся за ужин. Юми, через тридцать минут примчался на кухню, уселся за стол и забарабанил кулаками по столу. - Еще не готово, - Бакуго обернулся. - А пахнет уже вкусно! - раздосадованно фыркнул Юми. Кацуки улыбнулся. - А папа скоро придет? - Бакуго слышал, как сын заерзал на стуле. Юми, кажется, уже очень хорошо понял, что за стол они всегда садятся втроем в выходные. В остальные дни Юми сидел за столом с одним из отцов. Бакуго и Киришима специально корректировали графики, чтобы больше времени проводить с сыном. Но даже в воскресенья, которые они "застолбили" себе выходным каждую неделю, их умудрялись вызывать. Бакуго аккуратно помешивал хрустальную лапшу в сотейнике и глядел на кухонный таймер, встроенный в плиту. Где же Киришима? Но как только мысли Бакуго уносятся далеко, что он не слышит, что говорит Юми, так сразу ему сын дергает его за домашние шорты и кричит: "папа, дверь!" Бакуго бежит к двери, по пути подтягивая шорты, смотрит в глазок. И открывает. В квартиру ступает насквозь мокрый Эйджиро в гражданском. Улыбается, как дурак. - Я говорил, бери зонт, опять ты... - все изречения Кацуки прерывает Юми, несущийся с кухни. Бакуго останавливает его ладонью. - Обниматься только после того, как папа Эй примет душ, чтобы не заболеть. А потом обнимайтесь сколько душеньке угодно. Кацуки запер входную дверь, взял мокрую олимпийку Киришимы, тут же бросив ее в стирку, потом отправил Юми последить за лапшой (зная, что Юми не уследит) и зашел в ванную вслед за Эйджиро, подбирая все его вещи, пока он раздевался. В ванной пахло потом и автоматическим освежителем воздуха. Бакуго невольно глубоко вдохнул, наслаждаясь этим противоречивым запахом. Ему нравилось. - Я принесу тебе одежду, - Бакуго собрался уходить, но Эйджиро остановил его и чмокнул в щеку, шепча на ухо: - Спасибо, сладкий. Кацуки тут же вспыхнул, будто бы они не были женаты больше пяти лет. Они оба знали, что в такие минуты былая страсть поглощает весь быт, всю эту рутину, к которой они прикипели. - Не хочешь со мной? - Эйджиро куснул покрасневшее ухо Кацуки. - У меня там... лапша, - Бакуго растерянно обернулся, глянул в решительные глаза напротив. Киришима увидел в глазах Кацуки: "я бы очень хотел, но меня не отпускают", очень детский взгляд нерешительности. - А после? - улыбнулся Киришима, проводя кончиком языка по серьге в левом ухе и снова кусая мочку. - М-может быть... - Бакуго крупно вздрогнул, чуть не лишившись уха. - Юми ждет... давай быстрее мойся! Кацуки рыкнул, а после ретировался, сразу ругаясь на лапшу, но не матом, так как на кухне был ребенок. Потом Киришима услышал звук начавшей работу стиральной машины. Быстро вымылся, обтерся махровым полотенцем, заботливо брошенным на раковину Бакуго и оделся в принесенную Кацуки одежду. Когда Эйджиро выходит на кухню, Бакуго как раз ставит его тарелку, Юми смотрит на него как на идола, и вся усталость Киришимы улетучивается. Он подхватывает Юми под мышки и крепко обнимает, и сын, прильнув к отцовскому плечу, заливисто смеется. Неподкупное счастье. Которое очень просто разрушить, убрав из уравнения одно звено. Как в формуле ax^2 + bx + c = 0. Убери коэффициент b, и уже неполное уравнение. Если жизнь - это математика, всегда лучше быть нулем. У него нечего отнять, и с ним нечего делить. Его можно умножать, но он равнодушен, а любой плюс не даст ему больше того, что у него есть. Он может стать любым числом. И одновременно никаким. Кацуки, Юми и Эйджиро не были нулями. Они были цифрами своих возрастов. И их "х" все пустил коту под хвост. Они ужинают, втроем чистят зубы, и Эйджиро идет укладывать сына спать. Он читает ему книгу про маленького олененка и его друга: "Сверстники". Они были уже на четвертой главе. Когда Юми начинает клевать носом, Эйджиро молчит и ждет, когда сын уснет совсем. Дождавшись сопения, Киришима идет в соседнюю комнату - его с Кацуки спальню. Юми еще не успел уснуть крепко, потому слышал тихий вопрос за стеной: "помять спину?" Юми тут же смекнул, что ему лучше бы уснуть. Он не мог смотреть, да и слышать хруст отцовской спины. Ему всегда казалось, что папа Кацу ее сломает, когда наступает и проминает очередной позвонок ступней. Когда Юми услышал тихий, едва слышный хруст и довольный выдох, съежился. Один раз Юми присутствовал на этом массаже. Его впечатлительность сначала была удовлетворена. Но потом он вспомнил такое слово, как "перелом". И вся впечатлительность сказала "мы теперь боимся этого". Юми повернулся на бок, больше не услышав хруста, выдохнул, закрыл глаза, а потом наощупь включил ночник. Только он видел первый сон, как до его уха донесся смех папы Кацу, а потом шумный вдох и тихий шепот. Он расслышал имя папы Эя, но не стал подслушивать и позволил себе уснуть. В другой комнате очень старались не шуметь. Киришима торопливо стягивал пижаму с Кацуки, нарочно не торопясь с бельем. - Это что такое, Каччан? - засмеялся Киришима, указывая на выглянувшую из-под резинки серых боксеров головку возбужденного члена. - Так бы Деку тебе сказал? - Ой, заткнись, - прохихикал Бакуго, и Эйджиро тут же припадает губами к головке, вызывая судорожный вздох Кацуки. *** На утро Киришима вскочил за несколько минут до будильника и сразу пошел в душ. Бакуго хотелось схватить его за край штанов, но не успел, так как еще не проснулся. Кацуки решил доспать свои законные двадцать минут. Когда зазвенел будильник, на кровать опять залез Киришима. Затем послышался щелчок двери. - Ты почему еще спишь? - от него пахло миндально-апельсиновым шампунем. Бакуго открыл глаза, шарахнулся от неожиданности, что над ним повисли чужие глаза. Кацуки глядел на эту улыбку и сам заулыбался, давая себя поцеловать в лоб. Бакуго захотелось укусить Эйджиро из-за того, как вкусно он пах. - Уже встаю, - улыбнулся Кацуки, поднимаясь. - Я приготовил завтрак. - Хозяюшка, - рыкнул Бакуго, цепляя пальцами жирок на щеке Киришимы. От этого его улыбка стала еще забавнее. - А Юми? - Уже ест, - хмыкнул довольно Киришима. - Вау. И за какие заслуги мне такой муж? - За вчерашние, - Эйджиро невольно заулыбался шире. - Тогда мне стоило готовить завтрак, - Бакуго встает в полный рост и разминает спину. - Нет, вчера то, что ты вытворял... - язык Эйджиро скользнул по зубам. - Ммм? - Кацуки улыбнулся. - С... со... - Эйджиро не мог найти слов. - Со мной... с моим членом. Ты точно мне не изменяешь? - Было бы с кем, - рыкнул Бакуго, сцепляя руки в замок на затылке. - Это талант! - Талант, талант, - внимал Эйджиро, поднимаясь и следуя за уходящим Бакуго. Он был не в силах отвести взгляд от манящей и аппетитной задницы, в которую так и хотелось вжаться бедрами до первого стона. Но Киришима всего лишь шлепает по ней ладонью. Бакуго тут же обернулся, нахмурился и чуть улыбнулся. Как бы немой вопрос: "настолько понравилось?" Они сели завтракать с Юми, Кацуки заметил, как заботливо были разрезаны пожаренные сосиски на тарелке сына. Эйджиро вырезал на ней улыбающуюся мордашку. И сделал ей прическу, разрезав ее с двух сторон крест-накрест. Поджарившись, отрезанные пласты отогнулись, сделавшись подобием афро. Бакуго отпил свой кофе, уже планируя, что сбросит на Киришиму обязанность, которую они делили почти всегда поровну. Забрать Юми из сада. - Юми, кто тебя сегодня забирает? - спросил Бакуго, подмигнув сыну. - Папа Эй! - тут же откликнулся он. Киришима в недоумении глянул на Бакуго. - Я в прошлый раз забир... - Вчера был день папы Кацу! - рыкнул Юми. - Опа... Кацуки, ты его врать научил? - усмехнулся Эйджиро. - Хитрить, Эйджи, хитрить, - улыбнулся Бакуго, и Юми закивал. - Твоя копия, - шепнул Киришима на ухо Бакуго. Они закончили завтрак, Бакуго убрал со стола, сходил в душ, тем временем Юми и Киришима уже собирались в сад. Бакуго вышел из ванной сразу в гражданском. Втроем они выходят из квартиры, Киришима запирает ее. Потом садятся в машину, ее ведет на этот раз Бакуго, Киришима с Юми повторяет стишок, который им задали выучить в садике. Когда Кацуки паркуется у сада, из машины выбегает Юми и мчится к своим друзьям. Киришима и Бакуго в тишине провожают его взглядом, и Эйджиро перелезает на переднее сидение, Кацуки хочет его наругать за то, что он пачкает салон, но Эйджиро улыбается и чмокает его в губы. - Хитрец, - мурлыкнул Бакуго. - Да, я такой, - мурлыкнул в ответ Киришима. - Быстро же он растет. - Ага... Они наблюдали за тем, как Юми бежит ко входу вместе с ребятами, а затем оборачивается и машет им. Бакуго спускает стекло и машет в ответ, Эйджиро сияет, как начищенный пятак и тоже машет. А потом Бакуго трогает, и они едут на работу. По божьей милости они работали в одном агенстве. По прибытии на работу, они переодеваются в рабочее - геройские костюмы. Тут уже нет места милостям, замужней рутине и поцелуям. Они обращаются к друг другу официально, по фамилии. В городе еще со вчерашнего дня не улажены некоторые конфликты, решавшиеся с помощью Киришимы, которого вызвали из-за недостатка героев. Страсти в том районе закипали. Бакуго смотрел в новостные сводки и хмурился, скрестив руки на груди. Киришима разбирался с бюрократией. Телевизор слабо передавал звуки выстрелов, взрывов и треск разорванных проводов. Из рубки по громкоговорителю объявили: "Красный Бунтарь. В район N. Роль: танк". Бакуго обернулся через весь офис, замечая красную макушку мужа, который уже поднимался со своего места. Эйджиро находит его глазами, улыбается и отдает честь. Хочется пожелать ему удачи, но вместо этого он бежит в рубку. - Какого... меня не отправили? - рычит Бакуго, запыхавшись. - Твоя причуда не подходит для такого рода сражений. Там очень узкие улицы, ты же понимаешь, что пострадают гражданские? - на него глянул оператор. - А зачем им танк? - ярость Бакуго поутихла. - Знаешь. Гражданских много умерло. И герои пострадали, - выдохнул парень. - Там опасно? - последний вопрос. - Очень. Но танков у нас больше нет, - оператор хлопнул его по плечу и вышел из рубки. - Я пойду туда, - Кацуки нахмурился. - Нельзя. Нельзя, - покачал головой парень. - Туда уже направлены Целлофан, Уравити, Деку... нельзя. Бакуго взрыкнул и ушел вниз, тоже заняться хоть чем-то. Попросил у секретарши бумажной волокиты и начал ее заполнять. На патруль сегодня направлены другие, а ему сидеть и заполнять хреновы бумажки, пока Киришима жопу рвет, защищая гражданских. Бакуго торопливо пишет в бланках. Он увидел, как дом сложился, как карточный домик и глянул в панорамное окно: парень из рубки беседовал с охранником во время перекура. Опроситься нельзя. Бакуго стал заполнять дальше. На горизонте завиделась лента. Сэро. Кацуки глядел на его ловкие движения. Ханта захватил одного злодея, но тот порвал его ленту. Бакуго наблюдал, как Урарака едва сдерживает рвоту. Бакуго еще яростнее взялся за работу. Тихо выругался, откладывая одну бумажку. И так за часом час, до конца рабочего дня. Киришима не вернулся в офис. Больше никого не отправляли. Только сдали смену патрульные. Кацуки понимал, что пора уже ехать за Юми, раз Эйджиро задерживается. Бакуго не пугали такие задержки. Танки помогают находить раненых, защищают и прикрывают их, пока те отходят или убегают. Бакуго считал, что роль Киришимы в сражениях решающая, пусть всегда отличают только нападающих. Таких, как Бакуго. Кацуки сидел в пустом офисе, стуча по столу пальцами. Уже в гражданской одежде. Зашел охранник, попросил его идти домой, потому что в такое время сюда уже никто не возвращается. Бакуго фыркнул, взял ключи от машины, телефон и выскочил из офиса. Уже почти восемь. Сердце Кацуки не на месте. Может этот дурак приехал еще час назад, забрал Юми и уже был дома? Бакуго вздохнул, надеясь, что это версия была верной, но в сад все равно заезжает. Выходит из машины и видит воспитательницу, сидящую с его сыном на скамейке. - Юми, - позвал Кацуки. - Извините, на работе задержали... Воспитательница вежливо кивнула, а Юми бросился к отцу. - Пойдём скорее, - улыбнулся Бакуго. - Папу задержали на работе. - Может, это потому, что мы соврали? - глубоко вздохнул Юми, усаживаясь на свое сидение, Бакуго его пристегнул и сел за руль. Кацуки подумал, что все может быть, и Эйджиро просто обиделся. В магазин они заезжать не стали. Сразу домой. Бакуго скрывал свою тревогу как только мог. Нельзя показывать ее Юми. Кацуки беспокоился, когда Эйджиро возвращался позже обычного, а тут... уже на два часа задерживается. Это пугало. А вдруг что? О списках погибших ничего не объявляли. Бакуго совсем погрузился в свои мрачные мысли. Может дома. Скорее всего. Но когда они входят в квартиру, дома никого. Бакуго грызет ноготь и выдыхает, переодевается, берет телефон, ставит вариться рис и звонит на телефон Киришимы. И рабочий, и домашний. "Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позже" - твердит баба в динамике на трех языках. А Бакуго в панике. Он открывает поисковик, занимает Юми мультиками, настойчиво игнорируя вопрос "а где папа". Кацуки не спешит мчаться в район N, он ищет списки пострадавших и мертвых. В пострадавших имени Киришимы не оказалось. Список "мертвые" он просматривал с осторожностью. Он останавливался на каждом имени, боясь, что следующее будет именем Эйджиро. Но и в мертвых его не было. Кацуки улыбнулся. Значит, просто задерживается. Слава богу. Бакуго заканчивает готовить ужин, они ужинают вдвоем. Юми уложен спать, а Кацуки засыпает на свежем постельном белье, которое, видимо, поменял Эйджиро, когда он был в душе, ведь вчера они славно повесилились. Утром его выбивает из колеи стук в дверь. Бакуго торопится открыть, даже в глазок не смотрит. Знает, что Киришима. Но открыв дверь, он увидел свое начальство. Юми прибежал здороваться с отцом, которого за порогом не было. - А где папа? - спросил он, дергая Бакуго за штанину. - Проходите на кухню, - сказал Кацуки, подхватывая сына и унося его в детскую. - Тише. Малыш, умоляю. Это очень важные дяди. Бакуго наскоро натягивает футболку и выходит в кухню. - Извини, что в такую рань, Бакуго-кун, - говорит ему Всемогущий. - Все нормально, - Кацуки сел напротив Яги и Мидории. Деку тоже считался его начальством, хоть Бакуго в это до конца и не верил. И смириться не мог. - Что-то случилось? - Прости нас, Каччан... - Изуку склонил голову. В его голосе сквозило сочувствие. - За что? Что случилось? - Киришима-кун пропал без вести, - Тошинори прикрыл глаза. - В смысле?! - зарычал Бакуго. Эти слова эхом разлились по телу, обращая его в свинец. В коленях теплилась тревога. - Вчера он не вернулся из миссии. Мы звали его. Среди погибших, пострадавших и заложников его нет. Кацуки заходил по кухне. Из-за угла выглядывал Юми. - Пропал? Значит, жив? Эйджиро отовсюду выкарабкается, вы его не знаете, - нервно усмехнулся Бакуго. - Полиция нашла следы его крови. Ее было больше двух литров, - Мидория протянул ему документы, но Бакуго даже не думал смотреть. - Значит... - Он, скорее всего, мертв, - Тошинори зажмурился. Бакуго улыбнулся. - Я вам не верю, - хмыкнул он. - Бакуго-кун... - Каччан! Бакуго указал им на дверь. Плевать, если его уволят. Плевать. - Я даю тебе две недели на оправку. Больше не могу, - выдохнул Тошинори. Кацуки указывал на дверь. Начальство встало и ушло, откуда пришло. Бакуго открыл им входную дверь, запер за ними и судорожно выдохнул. Мысли медленной волной накатывали на него. Юми вышел из своей комнаты и подошел к отцу. Документы лежали на столе. Бакуго упал на стул, где еще недавно сидел Мидория, закрыл глаза и потер их ладонями. Он не верил. Киришима не мог умереть. Не сейчас. Они обещали друг другу. Что будут жить долго и счастливо, умрут в один день. Что вместе поставят сына на ноги. Что... Бакуго оглянулся. Он умер. И этим все сказано. Здравый смысл нудил: "с такими потерями люди не живут, взгляни на вещи трезво". Но Бакуго все равно не верил. Ну нельзя так просто поверить, что большая часть твоей жизни это теперь твое "до". Смерть любимого человека всегда так делает. Делит ее на две части. До и после. Бакуго понимал, что сейчас "до" закончилось, превратившись в прошлое. Бакуго думал, что можно выжить и с двумя оставшимися литрами крови, готов был броситься на его поиски во что бы то ни стало. Но вот он сидит на кухне. И перед ним его малыш Юми. В растерянности, в слепой неопределенности. Бакуго не мог ничего сделать, пока тут был Юми. Сердце Кацуки не находило места. Мертв или жив? В плену или в гробу? Как сказать Юми? Бакуго дрожащей рукой включает телевизор, начиная готовить завтрак. Сегодня Юми не пойдет в сад. По телевизору новости: - Ситуация в районе N решилась жертвой 140 гражданских, 3 геройских жизней и 355 пропавших без вести, в числе которых и герой ранга пять в рейтинге популярности Кр... - Бакуго переключает. Но по судорожному выдоху Юми, Кацуки понимает, что он увидел фотографию. Бакуго оборачивается, и Юми хнычет, заходится плачем, Кацуки думает, что тоже хотел бы так заплакать. Он подходит к сыну, выключая плиту и обнимает плачущего сына. - Юми, - зовет Бакуго, но мальчику все равно. - Папа придет? - плачет Юми, Кацуки прижимает его к себе крепче. - Не знаю, не знаю, - шепчет Бакуго, не решаясь врать. - Сегодня не пойдёшь в сад, да? Юми кивает и цепляется за отцовскую футболку в страхе. Он не понимал, что произошло. Он увидел картинку, подслушал разговор. Пропал без вести - это как? Ушел и не вернулся? Куда ушел? Папа Эй их бросил? Бакуго почувствовал, как начинает задыхаться от слез, но не дает им бежать по щекам. Что им делать? Кацуки звонит Киришиме еще и еще. Его телефон в офисе. Наверное. Что им делать? Кацуки гладит волосы сына, в голове повисла пустота. Немой вопрос в воздухе. Что им делать? Бакуго не мог броситься его искать - не знал, с чего начинать. Поисковые группы уже работают. Герой высокого ранга пропал, полиция не будет сидеть на месте. Бакуго только помешает своей причудой. Он похоронит всех под обломками. Он бессилен. Бакуго начинает медленно покачиваться, прижимая сына к себе. "Что мне нужно сейчас сделать? Что сейчас действительно важно. Киришима. Киришима важен. Для Юми, для меня. Юми. Успокоить Юми. Отвлечь его," - думает Бакуго, встает со стула вместе с сыном. - Все будет хорошо, - тихо говорил Кацуки, а у самого в горле ком стоял. В глазах стояли слезы. Он не верил ни единому своему слову. Все эти слова, все эти предложения - все это блеф. Чтобы заставить Юми поверить. Бакуго случалось спасать детей, он знал, как их успокоить. Но не когда он делит эту потерю с собственным сыном. Чужому ребенку он мог соврать, что его мать не нашли мертвой, более того, раздавленной в лепешку бетонной плитой, и она скоро за ним придет. Своему - нет. Он не мог обещать ему ничего. Бакуго поудобнее взял сына и понес его в детскую, посадил на кровать и взглянул в его красные глаза. Утер две ползущие слезинки и улыбнулся. Неискренне. Погладил по ноге, нежно, успокаивающе. Они смотрели друг на друга, пока их горе бушевало вокруг них как море в шторм, бушевало в них самих. - Все, все, Юми, - Бакуго прошелся рукой по плечу сына. - Найдется папа. - Но... но! Те дяди... - Наш папа супергерой, ты помнишь? - улыбнулся Бакуго. Юми кивнул. - Может махнем к бабушке сегодня? - Бакуго сел рядом. Ему нужен был совет. Он не знал, как подступиться к сыну, чтобы тот его не возненавидел. - К бабуле Мицуки? - слабым голосом произнес Юми. Бакуго кивнул. - Ну поехали... А если папа вернется? - У него есть ключи от квартиры, - Бакуго потрепал черную макушку. - Собирай пока вещи, я отзвонюсь твоему воспитателю и бабушке. Бакуго звонит в сад, сообщает, что Юми не будет две недели по семейным обстоятельствам. Когда спросили об обстоятельствах, Кацуки полушепотом объяснил ситуацию, его поняли и разрешили. А после он позвонил своей матери. После смерти отца Кацуки она продала весь модный дом, занимаясь теперь пошивом дизайнерской одежды на заказ, купила себе дом у моря и квартиру, которую сдавала. Остаток денег она отправила подарком на рождение внука, и Бакуго с Киришимой этих денег хватило, чтобы сделать ремонт в бывшей гардеробной, которой они все равно не пользовались, переделать ее в детскую, с коррективами Мицуки, как главного дизайнера их семейства. Собственные накопления они тратили на всю одежду карапузу, коляску и осталось отложить к накоплениям на машину. Вообще, они собирались делать ремонт и тратиться на другие вещи для ребенка из своих накоплений, но отказываться Бакуго от подарка не собирался. Только сказал "не пожалей потом, что потратила эти деньги на внука, а не на коллекцию вин для своего погреба". За эти слова Бакуго получил затрещину и угрозу, что еще слово, и он будет жить в этом погребе. К слову, Юми к Бакуго никакого биологического отношения не имел. Это был ребенок только Киришимы. Они воспользовались суррогатным материнством. И зачал Юми Киришима, так что по сути, никакого бакуговского нрава в нем быть и не могло. Только упрямство Эйджиро. Но везде в документах записано, что именно они отцы. И Бакуго не видел разницы. - Да? - раздался сонный голос матери. - Мы приедем сегодня, - Бакуго опустил взгляд и снова включил плиту, чтобы закончить готовить завтрак. - Втроем? - в груди Кацуки больно кольнуло. - Вдвоем. Не знаю, на сколько останемся. Не беспокойся, траты я возьму на себя, - Бакуго неторопливо жарит яичницу. - С Эйджи поссорился? - Кацуки слышит, как она потягивается. - Ты телевизор не смотришь? - рыкнул Бакуго. - Знаешь же, что нет. - Он пропал, - в трубке повисла тишина. - Что? - неверяще. - Нашли около двух литров крови. Его нет. Говорят, он мертв. Юми уже знает, - Бакуго едва удерживал слезы. - Кацуки... - выдохнула она пораженно. Бакуго закрыл глаза и позволил слезам бежать по щекам. - Конечно приезжайте... господи, как? Как Юми? - Бакуго не узнавал этот чересчур материнский тон. - Нормально, - Кацуки свободной рукой утер слезы. Его голос был тихим, было ясно, что он плачет. - Я жду вас. Боже мой... - прошептала она, пока Бакуго мысленно хлопал себя по щекам и заставлял себя успокоиться, всхлипывая. Он выключил плиту, попрощался с матерью и принялся раскладывать по тарелкам яичницу. Налил себе кофе, Юми сварил какао, и они сели есть. В тишине. С красными от слез глазами, с тяжестью в груди и мальчишеским "я знаю, он вернется". Юми был убежден, Бакуго слабо обогревал эту надежду в своей душе. Кацуки как можно скорее закончил завтрак, принял душ, смывая с себя все слезы, которые успел продемонстрировать, собирает спортивную сумку, идет в комнату Юми, собирает его вещи в маленький рюкзак, а то, что не влезло, складывает в свою сумку, припрятал шоколад в рюкзак сына. Сюрприз. Когда они покидают квартиру, Бакуго держит в руке сумку, а Юми повесил на плечи рюкзачок. Весь двор смотрел на них, как на умерших. Так же печально, прикрыв рот раскрытой ладонью. Кацуки сажает сына в машину, пристегивает, падает на водительское сидение и пристегивает себя. Всю дорогу Бакуго думает о том, что ему теперь делать, а потом включает тихо музыку. Юми смотрел в окно. - Штурман, - зовет Бакуго, Юми тут же обращает внимание на отца. Его взгляд был отрешен. - Загляни в рюкзак. Юми заглянул в рюкзак, недолго возясь с молнией. Он вытащил шоколадку, и его губы тронула улыбка. Бакуго тоже заулыбался. - Кушай, - Бакуго смотрел, как сын ее открывает и отламывает кусочек, протягивая отцу. Кацуки принимает его, они все равно стоят в пробке. Они едят шоколад, пока не выезжают из вечной пробки на побережье. Бакуго надевает солнечные очки, потому что солнце светило нещадно, сворачивает на первом повороте, через пару километров они едут уже по частному сектору. Перед ними раскинулась бесконечная гладь непослушного моря. Юми восхищенно вздыхает, ерзает и светится от счастья. Бакуго чуть улыбается своей удаче. Хорошо, что они не остались дома. Где все напоминало о Киришиме. Его вещи на сушилке, его зубная щетка. Купленные им торшеры. Принесенная непойми с какой барахолки антикварная ваза. Его ортопедическая подушка, потому что его шея частенько беспокоила болями. Вечное таскание тяжестей и нагрузки на шею в драках (он часто вжимал ее в плечи, чтобы ему не сломали челюсть), вечно висевшие на ней дети (пострадавшие), в том числе и Юми. Его наручные часы, которые лежали на его прикроватной тумбочке. Его журналы, книги, лежавшие на той же тумбочке, но в первом ящике. Его одеколон, его вещи в шкафу. Фотографии. Бакуго не записывал его в мертвые, он никогда не делает поспешных выводов. Ему хотелось верить, что он жив. Он надеялся. Понимал, что шансы малы. Но Эйджиро же обещал никогда их не бросить. Наивная, чертовски наивная фраза, которая въелась в мозг Кацуки. Ему, черт возьми, уже не пятнадцать, когда Эйджиро впервые ее сказал. Бакуго в тот день, в утренней тишине его комнаты в общежитии, сказал то же самое. Что он никогда его не оставит. Никогда. Тогда на красные мокрые волосы падало утреннее солнце, его кожа светилась золотом, и у Бакуго дыхание сперло, какой он красивый. Уже в пятнадцать они знали, что никогда не расстанутся. А сейчас Бакуго слегка за тридцать, они вместе половину своих жизней, только пять лет назад, решившись завести ребенка. Потерять его Кацуки был не готов. Не готов был снять кольцо и переодеть его на другую руку. Не готов быть вдовцом в тридцать. Он не готов жить с этой потерей. Поэтому сейчас, сигналя матери, чтобы она открыла автоматические ворота, он прислоняет палец с кольцом к губам и прогоняет в голове выдуманную молитву: "Ками-сама, помоги ему выбраться. Я не смогу без него жить". Он закрывает глаза, ожидая, пока ворота распахнуться до конца. А потом въезжает, Юми уже сам отстегнулся и был готов выпрыгнуть из салона в объятия бабушки. - Привет, привет! - помахала Мицуки им с крыльца. Бакуго сдержанно улыбнулся матери, снял солнечные очки и сложил их, повесив на ворот футболки. Он был рад ее видеть. Она была первой, кто сначала отругал его за связь с Киришимой, а потом благославляла с слезами на глазах уже через три дня после того, как Кацуки чуть не отходили ремнем. Он помнил лицо матери, когда он ей рассказал, что Эйджиро уже бил его ремнем. Юми выскочил из машины, понесся к крыльцу, спотыкаясь о неровности бетона, вскочил на лестницу и обнял бабушку за ноги. Она засмеялась и подхватила его на руки. Бакуго вытаскивал из багажника вещи, вдохнул морской воздух полной грудью и пошел к матери. Он знал, что она уже заварила чай на двоих. Серьезный разговор. Да. Пахло Улуном. Бакуго внес сумки, огибая голубков. Юми вернулся к машине и вытащил с заднего сидения шоколад, протянул его Мицуки, она его радостно приняла, обозвав (так показалось Юми) джентельменом. Юми понятия не имел о значении такого слова. Мицуки заняла внука собиранием браслетов. Дала ему разноцветные бусины, вырезанные из камней, потом вручила леску. И сказала сделать для нее браслет, самый красивый, что получится. Если Юми, конечно, хочет. Юми рьяно и со всем старанием принялся за работу. На кухне Бакуго уже ломал руки. Ему не хотелось слушать почти забытый родительский тон. Но начала Мицуки неожиданно мягко. - Что ты теперь будешь делать? - она отпила немного чая. Бакуго опустил взгляд, закрыл глаза и потер их ладонями, шумно выдыхая. - Я не знаю. Не знаю. Если его за две недели не найдут... я не знаю, я не знаю, - Кацуки остался сидеть с ладонями на глазах. Не хотел смотреть в сочувствующее лицо матери. - Что сейчас первостепенно? - она толкала его к пропасти, и Бакуго это понимал. Она толкала его к забвению. Забыть Киришиму и жить дальше. - Юми? - выдохнул Бакуго. - Нет. Первостепенен сейчас ты. Если ты так и будешь... ждать, надеиться... не примешь очевидного... - Он не умер, мама! - вскрикнул Кацуки, убирая руки и смотря Мицуки в глаза. - Кацуки, - шикнула она. - По-моему, ты не в себе. - Я в себе, мама! Я не могу принять. Как я могу... - Бакуго вздохнул собираясь с мыслями и сглатывая ком в горле. Он тер ручку старинной чашки, смотрел на пар, исходящий от чая. - Как я могу принять то, что человек, с которым я провел половину своей жизни, умер? Как?! - Я приняла смерть твоего... - Это другое! Ты нашла его мертвым. У меня нет тела. Только чертовы два литра крови! Я не могу знать, жив он или мертв. Мицуки спокойно смотрела на него. Знала, что сейчас нет смысла препираться с сыном. Нужно дать ему выплеснуть все эмоции. Бакуго говорил, пока воздух в легких не кончался, сидел и рыдал в свои руки, не давая матери себя обнять, всхлипывал от бессилия и накатившего отчаяния. Он не знал, что делать. Никогда не представлял себе, что Киришимы может не стать. Хотя они оба знали, что это может случиться. Они герои. Их жизнь не застрахована. Они всегда в опасности. Они сами себя на это обрекли. - Бабушка! Смотри! - Юми вбегает в кухню, и Бакуго прячется за ладонями, не в силах держать лицо перед сыном. *** Через два дня ничего не меняется. Все становится хуже. Кацуки не мог найти в себе силы. Он вставал каждое утро, шел с сыном на пляж, Юми похоже был единственным, кто держался. На эти полчаса в воде Бакуго забывал о Киришиме. Он нырял, задерживал дыхание на сколько мог. Ему хотелось утонуть, но не на глазах у сына. Он всплывал, когда в глазах маячило зеленым. Он каждый день названивал в офис. Один вопрос. Нашли? Все чаще они говорили "нет". Он знал, что этому парню из рубки тяжело отвечать на каждый его звонок. Именно он отправил его мужа на смерть. Бакуго по ночам приворовывал в баре у матери. Наливал себе полстакана сакэ, одним махом опрокидывал его. Сакэ жгло горло, слезы накатывали от жара, разливавшегося в теле. По-другому он не мог уснуть. Такое себе оправдание пролога к алкоголизму, но по-другому он не мог. Он ложился спать, просыпаясь с больной головой, вспоминая слова Эйджиро: "не засыпай пьяным". Слова резали его по горлу сушняком. Мицуки спрятала весь алкоголь, увидев полупустую бутылку сакэ. Юми был снова занят бусами, пока Мицуки отчитывала Кацуки на кухне. Юми чувствовал напряжение в доме, чувствовал равнодушный взгляд отца. Мысль, что он во всем виноват его не напрягала. Юми был уверен. Что виновен в этой ситуации он сам. Бакуго все холоднее относился к Юми, хотя, казалось бы, все должно быть наоборот - Юми - единственная память, оставшаяся живой после пропажи Киришимы. Рука Кацуки становилась холоднее с каждым днем. Кровь в ней еще теплилась, но каждый раз, когда Юми брал ее - она обжигала сухим льдом. Мальчик плакал в своей кровати, виня во всем себя, а Кацуки просто не понимал, что он творит. Море - единственное место, где Юми чувствовал себя сыном Бакуго. В остальное время им занималась Мицуки. Кацуки куда-то уезжал, возвращаясь к ночи. Мицуки не пугало такое поведение сына. Она понимала все, что он делает. Но не понимала, зачем он так поступает с Юми. Мальчик все чаще не обращал внимание на возвращения отца. На его временами пьяный злой взгляд. Он думал, что они вернутся домой и все встанет на свои места, считал дни до возвращения. Две недели подходили к концу. Юми отдалился от Бакуго всего за четырнадцать дней. Юми думал, что причина - он. Он старался не попадаться на глаза Кацуки, который только здоровался с ним. Бакуго не трогал сына, чтобы не напоминать о случившимся. Но все, что им нужно было сделать - это поговорить. - Твой папа приехал, - позвала Мицуки снизу, но Юми снова не реагировал. Она поднялась к внуку, заглянула в комнату. - Юми? Папа приехал, - она чуть улыбнулась, но мальчик лишь поднял на нее взгляд и помотал головой. Он все реже попадался на глаза взрослым, оставаясь в своей комнате. - Не хочешь его встретить? - Мицуки зашла в комнату и села на кровать. Юми подтянул к груди колени. - Он не хочет меня видеть. - Почему ты так решил? - Мицуки нахмурилась и приобняла внука за плечи. Мальчик промолчал. Он смотрел куда угодно, кроме бабушки. Он понимал, что ненавидит это место также сильно, как и его отец ненавидит его. В тишине раздались шаги. - Хорошо, - Мицуки отстранилась, погладила руки Юми, сложенные на коленях. Она встала и ушла, и Юми заплакал, пряча лицо. Ему не хотелось видеть отца. Он был обижен на себя. Он ненавидел себя. "Это я виноват, если бы не я, папа Эй бы не пропал" - думал он. Аргументов к собственной ненависти у пятилетнего ребенка, конечно же, не было. Весь день Юми сидел в своей комнате, спустился только к обеду. Вечером Бакуго спал, и Юми вышел побродить по дому. Спустился вниз, обогнул диван, заметил бабушку на кухне и проскользнул во двор. Сначала холод пробежался по маленькому телу. Потом он заметил, что за машиной что-то лежит. Он подошел, у него перехватило дыхание, он остолбенел, его глаза хватали картинку. Черви, сжатый синий рот, мертвецки скрюченные руки, разодраные рукава костюма. Юми бросился назад к дому, вбежал на кухню и спрятался за бабушкой. - Там папа! За машиной! - закричал он испуганно. Мицуки заразилась его страхом. Она включила уличный свет. В свете блестели трупные черви. Она побежала наверх, набрала полицию и разбудила Кацуки. Бакуго, увидев то, что нашел Юми, остановился возле трупа. По его щекам бежали слезы. Выдранные волосы. Черви уже сожрали глаза, копошились в черепной коробке, начинали жрать лицо. Бакуго обернулся на стоявшего позади сына. Его глаза искали, на чем выместить боль и злость. Пазл сложился. Юми плакал, испуганно держась за юбку бабушки и дрожал. - Иди сюда! - заорал Бакуго. Юми не сдвинулся с места. - Я сказал, иди сюда. Мицуки скривила губы и отодвинула Юми. - Что ты хочешь сделать? А?! - закричала она. - Он! Это его причуда! Он предсказал это! - кричал в отчаянии Бакуго. - Ему снилось все то, что происходит! За день до исчезновения. Сражение в районе N! Ты знал, что он мертв, Юми! Мицуки закрыла глаза. Юми зашелся в истерике, крупно дрожа и рвано дыша. Он кричал, пока голос не сел, пока полиция не увидела полуночную картину: мужчина, его сын в истерике, и женщина, огорождающая ребенка от зрелища. Когда Бакуго сказали указать предполагаемого убийцу, Кацуки указал Юми Киришиму. Сомнений не было. Проявилась причуда. Или она была и раньше, но сны Юми не рассказывал. С того дня Юми перестал разговаривать. Их "x" - причуда Юми, обратила всю их семью в ноль. Беда пришла из ниоткуда. И грянул гром.