Любимый КириБаку

В комнате воняло каким-то освежителем воздуха. Вдыхать это было невозможно. Человек распахнул окно настежь, резко и грубо одергивая старинные тяжелые шторы, впустил в темную гостиную свет и шумно вдохнул через нос. Потом развернулся на каблуках официальных туфель, блестевших от недавной полировки, шагнул к центру комнаты и снова вдохнул, глубоко, полной грудью. Бесшумно выдохнул через рот, будто выдыхая сигаретный дым, и повел затекшей после сна шеей. Как он умудрился уснуть в кресле в разгар такого веселья? Он смотрел на плачущую девушку на полу. Почему она плачет? Он присел к ней, поинтересовался ее состоянием, будто бы видит ее в первый раз. Ее рот был заклеен черным скотчем, до него доносились только ее сдавленные рыдания. Они его ничуть не трогали. На скотче были маленькие капельки крови, которые стекли из ее носа. Правый глаз почти не видел. Как же ему надоели эти плаксы. Он садится рядом с ней в позу лотоса. Эта поза неудобна в официальных фрачных брюках, но его это не заботит. Он чуть улыбается. Девушка отчаянно смотрит на него единственным глазом. Он достает из кармана небольшой серебряный револьвер, его любимчик. Заносит его над ее виском, и она жмурится. Гематома на ее правом глазе покрывается маленькими трещинками морщинок. Он жмет на курок. И смеется. Осечка. Потом еще раз. Осечка. Он смеется, пока осечка на дается третий раз. После нее слышится глухой выстрел, эхом раздавшийся в гостиной. Девушка падает замертво, ее глаз смотрит в пустоту, взгляд уже стеклянен. Он клянется, что пора ему заканчивать с девушками. Они ноют и орут. Ему хотелось видеть взгляд, который будет бороться за жизнь, а не умолять о пощаде. Который взглядом остановит его руку с револьвером. Мужчина. Настоящий мужчина. Он зовёт горничную, и просит убрать весь мусор из комнаты. Ее чуть не берет тошнота от зрелище голой, связанной и истерзанной жертвы. Она улыбается и берётся за работу. Сначала просит дворецкого помочь ей вынести тело. Дворецкий закопает его на заднем дворе этой, под могнолией, засыпет тело негашеной известью, чтобы быстрее разложилось. На светских приемах всегда говорили, что у мистера Бакуго чудесный сад. На это он отвечал только «да, я удобряю его лучшими средствами». Кто бы мог подумать, что человеческая плоть столь полезна для растений? Бакуго нравилось отнимать жизни. Нравилось смотреть, как душа покидает тело. Как он вершит что-то прекрасное. Избавляет от страданий. Нравилось, как обращает «человека» в «тело», в «труп», хотя Бакуго и не любил этих слов. Он был приверженцом слов «умерщвление» и «мертвец», «покойник». Старомодные слова, но чертовски подходящие для описания его рода деятельности. Этой ночью он отправляется в город, искать новую жертву. Ему неохота смотреть на мрачные похороны той шлюхи, на то, как крестится горничная и читает ей прощальную молитву. Жертву он только приметит, поставит малюсенькую невидимую метку на нее, а потом начнет сближаться. Никто не будет его подозревать… Он идет в клуб, и одет он уже не во фрак. Он ненавидел такие вещи. Рубашки с идиотскими принтами, джинсы, но не мог явиться в ночной клуб в официальном костюме. Он бы выглядел как дурак. Тут тусуется вся элитная молодежь, начиная от сынков министров, заканчивая красотками-дочками владельцев сети супермаркетов. Бакуго нечасто цеплял тут кого-то — в этом «светском» обществе все друг друга знали. Но Бакуго называл это общество не светским. А скотским. То, как они относились к персоналу заставляло его все реже сюда приходить. Персонал выглядел жалко, хотя и был разодет в форму заведения. Жалко выглядела не их одежда, не их усталые тела, еле держащие прямой спину. Жалко выглядела их дежурная улыбка, их глаза, равнодушные, как те, что уже смирились со своей судьбой. Бакуго ненавидел жалость, и никогда никого не жалел, не позволял жалеть себя — но эти люди, подневольные, вынужденные терпеть все капризы клиентов, вылитое на голову «Кристал». Только так они могли попробовать это дорогущее шампанское. Они его только разливали по тонким стеклянным бокалам, а если на них его выливали — они облизывали губы и наверняка думали «вот он, вкус богатства». На свою зарплату они вряд ли могли позволить себе хоть один бокал «Кристала». Бакуго хотел бы крикнуть «подайте персоналу «Кристал» за мой счет», но он не должен выдавать собственного богатства. Хотя в этом клубе из бедных только персонал. Сюда он пришел под другим именем. И раскусить настоящее он не хотел. Ему приглянулся мальчишка у барной стойки, где он уселся. Они разговорились, но стало ясно, что на смертном одре он тоже начнет рыдать и умолять. Жалкий мальчик, ничем не отличающийся от этих шлюх. Бакуго думает завалить его на одну ночь в одной из комнат примыкавшего отеля, но мальчик позвал его танцевать, и он отказался. Не танцует. Бакуго заказал себе еще выпить, чтобы заглушить боль неудавшейся интрижки. Ему наливает девушка-бармен, и Кацуки невольно заглядывает в вырез ее рубашки, которую она расстегнула на несколько пуговиц. Очевидно, что она знала, куда клиент смотрит. Очевидно, она знала, что делала, когда в комнате для персонала нарочито расстегнула маленькие белые пуговки рубашки и выбежала в зал, пока босс не видит. Бакуго ей улыбнулся, но ее дежурная улыбка искренней не стала. Про себя он назвал ее шлюхой, и она будто почувствовала на себе взгляд, который так и говорил сам за себя: «ты шлюха». Бакуго нравилось ловить их удивленный взгляд на себе. Они читали по глазам его слова, и ему нравилось, что эту правду не надо произносить, потому что она была чертовски очевидна. Не всех женщин Бакуго считал шлюхами. Отнюдь не всех. Его мать не была шлюхой. Хотя по профессии ей и начинала. Она была элитной проституткой, его отец был богатым бизнесменом, который снял ее на одну ночь. Секс был без презерватива, мать согласилась на него из-за нехватки средств к существованию. Отец вызывал ее все чаще, предложил стать своей женой. Он догадывался о ее беременности, которую она скрывала за плохо затянутыми корсетами или свободными пеньюарами. Она была прекрасной женой для такого человека. Умной и образованной. Его отец нарадоваться не мог своей находке. Среди грязи он нашел ее — самородок. Но вскоре чувства увяли, рождение сына стало ее отдушиной, она поправилась, не критично, но отцу это несильно нравилось. Между ними погасла страсть, мать углубилась в познание себя настолько, что ненароком выпивала лишнего, вела себя развязно, мешала алкоголь с таблетками, рассказывала сыну о своем не совсем этичном прошлом. Какой женщиной она была. Женщиной-Вамп. Она рассказывала ему о деньгах, которые она зарабатывала, о красивых особняках, красивее, чем тот, в котором они жили. Рассказывала о мужчинах, об их умениях и неумениях в постели, о конфузах. Бакуго ненавидел эти рассказы. Он был не уверен, что готов слушать про чужие вагины и члены в свои десять. Однажды они уснули вместе. И мать не проснулась. Закинулась таблетками, запила алкоголем, выкурила косяк и захлебнулась в своей рвоте. Бакуго видел ее бледное, лишенное жизни лицо, чувствовал кислый запах рвоты, спокойно выполз из постели и крикнул горничную. Но крикнул испуганно. Пришел и отец. Горничная пришла, глядела на мальчика ошарашенно. Отец сказал лишь одно: «уберите весь мусор из комнаты». Горничная кивнула. Бакуго нравилось, как до смерти матери он называл ее по имени, какими-то умилительными прозвищами, например «дорогая», «свет мой». Как только умерла: «мусор». И в принципе, был прав. Девушка скрылась в подсобке, как только у Бакуго кончилась выпивка. Ему хотелось опрокинуть еще немного скотча прежде чем снова нацелить свой взор на поиск жертвы. Из подсобки наконец выходит персонал. И это не девушка с вульгарно расстегнутой рубашкой. Это был парень. Форма сидела на нем как влитая, и улыбка была вроде помилее. Бакуго не смотрел на него, лишь перевернул пустой стакан и показал, что выпить больше нечего. Парень улыбнулся, вытер бумажным полотенцем капли, которые упали с торца стакана. — Что будете пить? — спросил он. Бакуго глянул на него. Красные волосы. Красные глаза. Влитая форма. Жилет в складках, из кармана которого торчала электронная сигарета. Кривой пришпиленный бейдж с замудренным именем. «Чучело,» — фыркнул про себя Бакуго. — Скотч, — давит он. Сильные руки забирают из его ослабшей, скучающей, как и он сам, кисти стакан, переворачивают его, наливают ему скотч и бросают три кубика льда, который тут же начинает трещать и трескаться, катаясь по верху жидкости. — Прошу, — он пододвинул стакан к Бакуго. Его очаровали кисти бармена. Хотелось их вывернуть, сломать и оставить себе на память, забальзамировать эти выпирающие венки и загорелую смуглую кожу, покрытую выцветшими на солнце волосками. Бакуго бы хотелось вырвать эти волоски пинцетом, один за другим, сделать эти руки такими же гладкими, как и у шлюх, что он убивал. Он хотел надломать эту прямую спину с прекрасной осанкой прямо по середине, затем вылечить, чтобы он навсегда остался с Бакуго. Бармен заметил, что он пялился. Бакуго не спешил прятать свой интерес. Он нашел жертву. Глянул в глаза — а в глазах парня с чудаковатым именем вопрос. Вежливый полушепот «со мной что-то не так?» Но с ним все было так. Это у Бакуго крышу сорвало. Кацуки захотелось угостить его «Кристалом», но он вряд ли на работе пьет. — А где красотка? — спросил он. — Отошла, — ответил бармен и улыбнулся. — Когда вернется, вы будете свободны? — Бакуго сделал маленький глоток алкоголя. Парень мешал коктейль для какой-то девчонки, сидящей рядом с ним. — Буду, а что? — улыбнулся бармен. — Хочу вас пригласить, — учтиво объяснил Бакуго, крутя стакан и наблюдая за льдинками, начинающими свои танцы в стакане от таких телодвижений. — Куда же? Бакуго стрельнул глазами на искреннюю улыбку бармена, затем на криво пришпиленный бэйдж. — Вы мне очень понравились, Эйджиро, — он улыбнулся почти искренне. Правда понравился. Но чтобы очень? Нет. — Я понимаю, что подобные отношения не могут иметь места… Бармен засмеялся. Бакуго глянул на него непонимающе. — Думаете, мне не нравятся интрижки с мужчинами? — это был не риторический вопрос. — Я не умею читать мысли, — сдержанно оправдался Бакуго. Парень подал напитки клиентам и вернулся за стойку. — Мне кажется, умеете. Вы из тех, кто видит людей насквозь, — сказал он, но Бакуго под влиянием скотча уже забыл, на чем их разговор оборвался. — И что же я должен был увидеть в вас? — этот флирт начинал заводить его. — То, что вы мне тоже чертовски понравились, — улыбнулся он, скрестив руки на груди. — И я вполне согласен на ваше предложение. Переоденусь и буду вашим. Бакуго повело от этой смелости. Никогда еще жертва не прыгала к нему в постель сама, как кузнечик. Перед шлюхами надо было заискивать, льстить, дарить цветы, подарки, возить в рестораны. А тут все просто и по-мужски. Даже не знав, какие намерения у Бакуго, даже не знав, что за оберткой молодого богача с роскошным родительским наследством скрывался маньяк, он согласился провести с ним ночь. Но язык не поворачивался назвать его подстилкой. Или тем же чучелом. Этот парень был умен, но рассчетлив. Бакуго видел это. Он, может и умел видеть людей насквозь, но этого парня с чудаковатым именем он раскусить не мог. Да и не хотел. Ему нравилась эта таинственность. Хотелось выведать, зачем он красил волосы, зачем работал в этом баре. Хотелось изнасиловать в одном из номеров примыкающего отеля. Чтобы в ушах звенел его остервенелый крик. Чтобы рвать на нем его одежду, чтобы ему не в чем было уйти. Удержать его силой, чтобы не мог вырваться. Запереть в клетке, морить голодом, пока его не начнет рвать желудочным соком. Заставить… Бакуго накрыл курткой свой стояк. За бар вышла девушка, он накинул свою куртку, пренебрежительно бросил ей купюру и ждал его около бара. В ушах гудела музыка, и он чувствовал, что вспотел, он хотел было поправить стояк, но лишь повел плечами, чтобы разогнать онемение. Нельзя было дать себе волю с ним. Нужно было втереться в доверие. А потом уже нападать. Но как только он видит парня в черных джинсах, засунувши большие пальцы восхитительных рук в карманы, в белой футболке с принтом бегущих кошек с красными глазами, прямо как у него. И маленькие надписи: «run». Бакуго хотелось сказать ему, что надписи правильны, и ему пора делать ноги, но лишь усмехнулся его возникшей сережке в ухе. Простое титановое кольцо. Но выглядело стильно. Они вышли из бара, свернули в переулок. В глаза зарябил неоновый розовый. Из-за яркости они не разбирали букв. Оба знали, что это отель. Бакуго зашел, и его сразу узнали. Персоналу тут, такому же жалкому, полагалось знать всех знатных клиентов в лицо, но делать вид, что видят в первый раз. Парень шел следом. Он покачался взад-вперед на подошвах своих кроссовок, пока Бакуго оформлял номер. Они поднимаются на верхний этаж, в пентхаус, который всегда был любимым местом для сынков политиков. Еще рано, и Бакуго был рад, что урвал немного романтики в этой пропитанной ложью и похотью ночи. Сынки политиков приходили позже, когда уже успели подцепить красоток-дочек. Парень по щелчку испарился в ванной, и Бакуго снял куртку и рубашку. В зеркале он разглядывал свой впалый живот, ряды подвижных от дыхания ребер и светлую линию волос, спускающуюся за ремень джинсов. Бакуго тщательно брил пах, чтобы не слушать капризы девушек. Да и гигиене не помешает, но немного волос от пупка он почему-то оставлял. Сам не понимал зачем. Киришима вышел из ванной голым. Как только он добрался до Бакуго, он порывисто его поцеловал и взял инициативу. С его челки падали холодные капли воды, они трезвили Бакуго, заставляли ласкать его член, сжимать яички в ладони. Он только сейчас заметил, что парень крупнее его, а может, он просто качок. Если Бакуго его завалит, это будет аттракционом невиданной щедрости от судьбы. Кого-кого, а парня крупнее и сильнее себя он еще не трахал. Они упали на кровать, Бакуго навис сверху, сразу взял смазку и презерватив, и Киришима послушно расставил колени. «Какой доступный,» — подумал Бакуго. Он не церемонился и вставил сразу два смазанных пальца, но ему хоть бы хны. Бармен смотрел на него возбужденным взглядом, и Бакуго недолго пялился на чужой член, лежащий на животе и подрагивающий при каждом вздохе. Как только он почувствовал, что Эйджиро расслабился, вставил. Обычно Бакуго не торопился с парнями, но понимал, что сейчас ему нужно сразу показать, кто здесь главный. — Медленнее, у нас вся ночь впереди, — прошептал бармен, и Бакуго сделал ровно противоположное. Он толкался в Эйджиро рьяно, быстро, без церемоний, и парень реагировал стонами, мольбой быть медленнее, но Бакуго окончательно сорвало крышу. Он рычал, кусал шею до крови, выдавливал алый концентрат его безумия из ран и слизывал. Его спина снова ссутулилась, став похожей на дугу. Бармен обхватил ногами торс Бакуго, не давая отодвинуться. Он двигался, не заботясь о другом, не заботясь о восхищенных криках Эйджиро, ему казалось, что парень кричал и стонал, как ненормальный, от боли. Но едва Бакуго кончил, вытащил и снял презерватив, как увидел дрожащее семя на рельефном животе своей жертвы. Обычно, все его жертвы ревели, даже парни, после таких выходок, отгоняли его от себя ногами и выли в подушку. Этот лежал и отходил от оргазма, часто и шумно дыша. Затуманенный взгляд был обращен к глазам Бакуго. Он улыбнулся, с рыком развернул парня и поставил на колени, резко засадил, сразу начиная грубые толчки. Бакуго трахал его как шлюху, как сутинеры когда-то трахали его мать, как он трахал всех своих пассий и жертв. Парень захрипел, и Бакуго толкнулся медленнее, но сильнее, кожа его бедер и низа живота уже была горячей и румяной, как и ягодицы Эйджиро от шлепков. Кацуки зарычал, натягивая парня на свой член и не давая ни секунды передышки. Киришима закричал, кончая второй раз, Бакуго с рыком кончил внутрь, еще несколько раз толкаясь в горячее податливое нутро, заставляя сперму вытекать из ануса вязкими каплями. Эйджиро лег на бок, утирая простыней пот. Кацуки смахнул пот со лба, провел над губой, избавляясь от пота и там. Потом поднялся и побрел на кухню, вытащил ледяную воду из минибара и швырнул на кровать. Парень сразу открыл бутылку и припал сухими искусанными губами к живительной влаге. Бакуго смотрел, как он пил, как двигался его кадык. Он хотел, чтобы также он глотал его сперму. Он коснулся ануса бармена, тот вздрогнул, сжался, Бакуго ударил по ягодице, заставляя его расслабиться, вставил три пальца, провернул, вытащил и поднес к губам Эйджиро. Пойдет ли он на такое унижение? Парень улыбнулся, приоткрывая рот и давая пальцам Бакуго скользнуть в свой рот. Это зрелище возбуждало, и он пристроился рядом, наблюдая, как Эйджиро с чмоканьем обсасывал его пальцы. Он подполз к голове парня, отодвинул бутылку воды и пододвинулся так, чтобы снова вставший член был прямо перед лицом Эйджиро. Все тот же жест — губы приоткрылись, позволили толкнуться, и Бакуго толкнулся. Несильно, лишь пробуя и примеряясь к возможностям чужого рта. Бармен мог взять три четвертых, и Бакуго был рад обнаруженному таланту. Но он не хотел, чтобы анус терял упругость. — Вставь ее в себя, — скомандовал Бакуго. Эйджиро вопросительно смотрел на него. Что вставить? В этом номере была целая игровая. От фаллосов до вибрирующих анальных бус. — Бутылку, — объяснил он. Эйджиро снова смотрит удивленно, но берет не очень толстую продолговатую бутылку, наполовину еще полную. В диаметре она была толще любого члена, до этого входившего в него. Он был не уверен, что сможет ее протолкнуть. Бакуго тут же подал ему смазку и презерватив. Эйджиро, все еще лежа с членом во рту, нацепил на бутылку презерватив, уже догадываясь зачем — ребристые бока и острые углы могли ранить его. Он обильно полил импровизированную игрушку смазкой, чмокнул губами и чуть двинул головой вперед-назад, размазывая лубрикант пальцами. Бакуго завороженно смотрел в зеркало, стоящее аккурат кровати, как Эйджиро приставил бутылку к анусу, без труда протолкнул горлышко. Кацуки видел, как напрягся анус, как напрягся весь таз бармена, потому что вода была ледяной. Но через минуту он расслабляется и проталкивает часть, где бутылка расширялась к самой большой площади в диаметре. Он медлил. — Вставляй, — рыкнул он. Эйджиро шумно выдохнул. — Я сказал, вставляй. Бакуго следил, как снова напрягался и сжимался Эйджиро, как напряг руку и с болезненным стоном вставил почти по донышко. — Двигай, — рявкнул Бакуго. Бармен несмело вытащил бутылку наполовину, затем снова загнал, и так несколько раз, впоследствии выгнув спину и мыча. Бакуго толкнулся. — Не трогай, — приказал Бакуго, и Эйджиро убрал руку. Послушный. Из ануса бармена торчало только донышко. Бакуго начал толкаться в чужой рот, закрыв глаза и игнорируя кашель и чвакающие звуки, рвотные позывы, он убирал хватавшиеся за него дрожащие руки с почти животной яростью. Эйджиро был податлив, как мягкий творожный сыр, но в то же время в нем был стержень, который позволял ему опускаться до этого. Терпеть унижение. Бакуго видел это, видел, как ему нравилось унижаться, покоряться, потому и выдумал эту игру с бутылкой. Его предыдущим жертвам не нравилось. Они выли уже после того, как Бакуго кончал в них. «Это негегиенично!»; «Я забеременею!» Кацуки было плевать, забеременеет эта шлюха или нет. Он в этом случае убивал двух зайцев одним выстрелом. Буквально. И плод, и кормящий его пищеперерабатывающий завод. Бакуго отстранился, глянул в заплаканное лицо Эйджиро, затем улыбнулся и развернул его на спину. Они приняли позу шестьдесят девять. Кацуки никогда не опускался до оральных ласк. Эйджиро, приноровившись, взял на всю длинну, и Бакуго толкнулся, вырвав кашель из горла бармена. Из-за этого кашля по члену бежала вибрация, и ему безумно нравились такие ощущения. Бакуго коснулся донышка бутылки и выдернул ее, Эйджиро застонал, напрягая ноги и зажимаясь. Бакуго снова приставил ее, но наоборот, донышком вперед. Чуть надавил. Эйджиро не мог принять такой диаметр много сразу, даже если эта бутылка растягивала его больше пяти минут. — М-мф! А. кх, х-х! — закричал Эйджиро, когда Бакуго лег на живот парня, двумя руками толкая горлышко бутылки, чтобы протолкнуть донышко. Донышко вошло, ледяное, все в смазке. Эйджиро закричал сильнее, казалось бы, от боли, но нет, он кричал от удовольствия. Из-за того, что Бакуго лежал на нем, он держал во рту и горле весь его член, периодически сглатывая. Он двигал бутылкой, сам немного покачивал тазом. Эйджиро кончил снова, выгнул спину, опершись на лопатки, оторвал таз от постели и поднял вместе с собой и Бакуго, который не давал покоя бутылке. Кацуки выдернул ее, и парень упал, мелко дрожа и не переставая стонать маты, посылая вибрацию по всему члену Бакуго. Он излился в горло Эйджиро, его едва не тошнит, но он глотает все, чувствуя отвратительный вкус семени. Бакуго слез с парня, лег рядом, простыня тут же прилипла к вспотевшей спине. Бармен лег набок, тихо постанывая и шумно дыша. Бакуго никогда не думал, что у него когда-то будет такой секс. Крышесносный без сомнения. Что кто-то позволит себе повиноваться, покориться, буквально вручить жизнь в чужие руки. Он посмотрел на Эйджиро — его красные волосы были влажными, прилипли к искусанной шее, ранки явились капельками запекшейся крови. Вся шея, грудь и живот были розовыми от крови, что Бакуго размазывал по его телу. Он заглянул в уставшие глаза без интереса. Он ждал слез. Хотел упиться ими, пока бармен не успокоиться. Но он не плакал. Глаза были сухими, просто уставшими. Бакуго взял его расслабленную руку в свою, без всякого чувства, разглядел сеточку выпуклых вен, прошелся по ним кончиками пальцев. Сжал посильнее. Эйджиро не реагировал. Сжал сильнее. И пальцы напряглись в ответ. Сжали также сильно, сделав ему больно. Бакуго наблюдал, как их белые от напряжения пальцы будто в отчаянии держали друг друга. Эйджиро расслабил пальцы первым. Бакуго отпустил руку, и она шлепнулась рядом. Он понял, что было не так в этом парне. Все его жертвы бились, умоляли, что тоже было борьбой, орали от боли, а он — нет. Все ждали чувств от Бакуго, Эйджиро же уже знал, что их не будет. В нем не было достоинства. В нем не было рвения жить. Если бы он хотел жить, он бы бился, как рыба, выброшенная на берег. Сказал бы что-то. Расплакался. Но он молчал, устало смотря в светлые волосы Бакуго, молчал, покуда он не догадался обо всем. Ему понравилось. Но он ни слова не говорил. Ни благодарности, ни возмущения про игру с бутылкой. Бакуго смотрел внимательно на этого парня, который тут же стал для него мальчиком. Как другие. После того, как он выбивал из них всех дух сексом, они смотрели вот так. Устало. Не в силах пошевелиться. Бакуго хотел его убить. Но сейчас нельзя было этого делать. Нужно ждать. Посмотреть, не переборщил ли он. Выяснить, почему он не хотел жить. Почему согласился на эту игру. Почему не завалил Бакуго, хотя мог спокойно его задавить и изнасиловать. Неужели он слаб? Куда делась улыбка? Эйджиро закрыл глаза, и Бакуго еще долго пялился на спокойное лицо. Не убежал. Он перевернулся на спину, надеился, что никого не подцепит, не взял свое снотворное. Он достал из кармана джинсов портсигар, взял одну сигарету, зажал ее губами и зажег зажигалкой. Сизый дымок поднялся к работающей вытяжке в потолке. Бакуго подумал о своем детстве. Возможно, дело было в нем. Подумал о рассказах матери, о том, как она, пьяная, сдергивала с него штаны, учила мастурбировать. Его мысли текли по каждой комнате пустого сейчас особняка. Каждая комната была пронизана вонью плохих воспоминаний. В гостиной, где он еще утром убил девушку, он сам когда-то лежал на персидском ковре спиной, задравши ноги, пока его друг детства, единственный на тот момент, мерно вколачивался в него. Им было по шестнадцать, и оба не очень понимали, что делали. Их застукал отец Бакуго, не вовремя вернувшийся с приема. Он зажмурился, стараясь отогнать воспоминания о том, с какой жестокостью его потом бил дворецкий по приказу отца. Отец наблюдал за этим, Бакуго видел, что его слезы — услада его глаз, бальзам на его скупую душу. Когда Кацуки упал ничком и потерял сознание от боли, он услышал фразу отца «уберите весь мусор из комнаты». Дворецкий потащил Бакуго вон, размазывая кровавую лужу по дорогому ковру. Его поражало, как отец точно применял это слово. Мусор. После того дня он ни разу не слышал обращения к себе по имени ни от кого. Прислуга звала его Бакуго-сама, хотя раньше звали «Кацуки», отец никак к нему не обращался. Бакуго считал, что у него нет имени. Не позволял никому называть себя Кацуки. В семнадцать он попробовал выкурить косяк в своей спальне. Его тошнило после этого около суток. А потом отец узнал, стал допытываться, что Бакуго курил. Это оказался опиум его матери, давно отсыревший и испортившийся, поэтому Бакуго и выворачивало наизнанку двадцать четыре часа кряду, да и курил он его неправильно. Дворецкий снова отвесил ему тумаков, но Бакуго не успокоился. Он нашел тайник матери с алкоголем. Вылакал около бутылки пятизвездочного коньяка. В тот день в особняке был прием. И Бакуго, в расстегнутой бабочке, явился к гостям вдрызг пьяным. Дворецкий попытался его унять и отправить спать, хотя он и не буянил, Бакуго разозлился, стал орать, чтобы от него в кои-то веки все отстали. Отец видел, что сын не идет, а бежит по наклонной дорожке, но ничего не делал. Наиграется — опомниться. Но для Бакуго такая истина не была знакома. Он употреблял, пил и проигрывал деньги в казино, вел развязную жизнь. В девятнадцать умер отец от инфаркта. Для Бакуго это стало пощечиной. Он совершенно не знал, как вести дела. Наставления дворецкого не помогали. Он пропил и вынюхал все мозги. Около двух лет у Бакуго ушло, чтобы встать у руля достойным наследником. Он работал, запретил себе все удовольствия, и прислуга им гордилась. Детские игры закончились. Так думали все, кто служил в особняке семейства Бакуго. Но отпрыск забывался в чужих телах. Сначала он просто содержал девушек, чтобы в любой момент иметь доступ к ним. Прямо как его отец с матерью. Со временем они надоедали, и Бакуго, покупая им прощальные подарки, выставлял их за дверь. Потом пошли парни. К тому времени Бакуго уже сидел на антидепрессантах. Одного из них он случайно убил. Они играли с асфиксией. Бакуго перестарался. Он думал, что он просто потерял сознание на минуту, даже не заметил отсутствия дыхания в порыве страсти. Когда осознал — полгода никого к себе не приглашал. Он боялся признаться, что убил человека. Больше того. Он боялся признаться, что ему понравилось убивать. Дело замяли, дворецкий закопал тело на заднем дворе, горничная прочитала молитву. Бакуго перестал пить таблетки, и крышу ему снесло окончательно. С смерти того парня прошел всего год, а на его счету уже больше десяти убийств. Вчерашнее было одиннадцатым. Этот будет двенадцатым. Через месяцок-другой, когда мальчик к нему прикипит. Он хотел видеть, как жизнь покидает его тело. Как в этих уставших глазах на секунду мелькнет понимание: «вот она смерть, я чувствую все боль, которую она принесла с собой». Бакуго расправлялся с жертвами преимущественно гуманно. Выстрел в висок, удар ножем в сердце. Травил, подливая яд в вино. Они умирали за считанные минуты, и Кацуки чувствовал, что ему мало. Этого он будет убивать медленнее. Растянет удовольствие и помучает дольше. Бакуго потушил сигарету в пепельнице, бросил окурок туда же и пошел в душ. Смыть с себя запах пота Эйджиро, его касания и присутствие. Он часто испытывал отвращение к своим жертвам. Но Эйджиро был еще отвратительнее — он не бился. В его взгляде не было борьбы. Он не хотел жить. Бакуго понимал, что бармен жизни и не заслуживает. Поэтому будет мучить его, пока он не будет реветь навзрыд, пока не будет умолять оставить его в живых. Пока не захочет жить. Но будет поздно. Бакуго мылся тщательно, не пропуская ни участка кожи. Он сильно давил на мочалку, но вел ей медленно, оставляя розовые полосы на своем теле и срывая маленькие струпья гусиной кожи. Он вышел из душа, Эйджиро уже проснулся. Сколько же он тер себя одноразовой мочалкой? Бакуго глянул на часы. Он целый час натирал себя. Парень поднялся, размял спину, видимо тоже собрался в душ. Бакуго проводил его почти ненавистным взглядом, что не ускользнуло от внимания Эйджиро. Когда парень вернулся, Бакуго сказал ему лечь рядом с собой, спиной к нему и подогнуть колени. Эйджиро слушался его беспрекословно, не задавал вопросов. Когда Кацуки без предупреждения вошел, удосужившись только смазать собственный член, парень удивленно замычал и сжался. Член входил как раз в нужной траектории, чтобы задевать простату при каждом толчке. Бакуго, можно сказать, отблагодарил Эйджиро за терпение и старание. Киришима кончил быстро и почти сухо, Бакуго же нужно еще время. Обычно он насиловал своих жертв до потери сознания, но этот был особенным. А к особенным — особенный подход. Бакуго оставил его в покое, но уснуть не мог. Он давно уже не засыпал без лошадиной дозы снотворного, кошмары могли настигнуть его даже в этом состоянии. Бакуго хорошо засыпал после убийств. Но этой ночью не спалось. Эйджиро видел его бессоные терзания, обернулся через плечо на ворочавшегося Бакуго. Он ворочался с закрытыми глазами, но по кряхтению было понятно, что он не спал. Эйджиро коснулся его плеча, и красные глаза распахнулись. Бакуго вопросительно глянул на свою жертву. Он улыбался. Зачем? Что случилось? — Можно тебя обнять? — от такой смелости глаза Бакуго едва не полезли на лоб. — Нет, — фыркнул он и тут же опомнился. Надо было найти себе оправдание. — Я… — Хорошо, — он не перестал улыбаться. Бакуго почувствовал облегчение, что ничего объяснять не нужно. Утром Бакуго, как только увидел, что Эйджиро проснулся, подал ему холодный кофе все из того же минибара. Они вместе позавтракали, а потом Бакуго довез его до дома, обещая, что они еще увидятся. Конечно же, он врал. Эйджиро выскочил из его машины, улыбнулся на прощание, помахал рукой и пошел к бару, в котором они вчера познакомились, и исчез за его дверями. «Он что, там живет?» — усмехнулся про себя Бакуго. Отъезжая от пристанища богачей, Бакуго решил, что ему пора искать новое рыбное место. Другой бар для богатеев, чтобы больше не пересечься с Эйджиро. Или вовсе найти обычный, где иногда можно подцепить кого-то. Бакуго также стремительно отбросил мысль о парнях. Уж лучше найти глупую девчушку и зарезать ее, чем охотиться за парнем, который может грохнуть его тоненькое тело без помощи ножа или пистолета. Этот бармен был умен. Чертовски умен. Он был жалок, потому и умен. При такой внешности, с таким телосложением не хотеть жить? Или искусно играть такое состояние. Бакуго считал, что это была игра. Поэтому и не хотел в нее вступать. Он не собирался играть по правилам этого чучела, имя которого он даже не запомнил. Когда Бакуго приехал домой, на подъездную дорожку выбежали щенки. Их штук так десять точно, если не все пятнадцать. Он вышел из машины, зло захлопнул дверь, взял цинковое ведро, сложил всех щенков в него и понес в дом. Ему открыл дворецкий, и Бакуго отпустил ведро прямо перед его носом. Щенки рассыпались, как горох, визжа и хныкая. Они еще должны сосать мать, но ее рядом не было. — Это что? — Бакуго посмотрел на брызги подвижных животных. — Щенки, Бакуго-сама, — ответил дворецкий. — И что они делают на подъездной дорожке? Неужели сложно сколотить для них клетку? — Бакуго наблюдал за черным щенком, который не переставал пищать. — Сделаю, Бакуго-сама. Вы сбили их мать на днях, поэтому они сейчас находятся без присмотра, — слова дворецкого выбили его из колеи. На днях он помнил, как помял о что-то машину, пока пьяный выруливал на узкую подъездную дорожку. Вечно он сбивал кого-то или что-то, когда пьяный сидел за рулем на подъезде. А помнить, кто или что он сбил — не его ума дело. Со всем сбитым должен разбираться персонал. «Жалкий, жалкий персонал,» — напомнил он себе. — Щенки породистые? — как-то тихо и виновато поинтересовался Бакуго. — Да. Ирландские сеттеры, Бакуго-сама, вы сами приказали случить суку, — объяснил дворецкий. Бакуго почувствовал свою вину. — Они умрут без матери? — Они как дети. Сейчас умрут; они в том возрасте, когда она им необходима. Но дальше смогут прожить без нее, прямо как вы и я, когда были детьми, — ответил он. — Найди им кормилицу. Ну или утопи, чтобы не мучились. С детьми же тоже так поступают, верно? — Бакуго улыбнулся и поплелся к лестнице наверх, обступая ведро, а затем щенков. Бакуго шел по грубым дубовым ступеням, они скрипели даже под его телом, зашел в свою спальню и достал из ящика снотворное. Спать хотелось настолько сильно, что он думал, что упадет прямо на лестнице и заснет. Но он бы не уснул. Бакуго бросил две таблетки в рот и проглотил их, запивая их водой, разделся догола и быстро пошел в смежную ванную, чтобы принять душ. Пока вода стекает по нему, также по жилам течет и снотворное, заставляя тело слабеть, а мысли туманится. Он улыбнулся, скользнув под одеяло в объятия сна. Ни одна живая душа не могла его разбудить. Когда Бакуго проснулся, был вечер, и первым, что он услышал, был телефонный звонок. Номер был неизвестным. Брать он не собирался, но, похоже, это был кто-то очень настойчивый, так как звонил несколько раз. Он взял телефон, молчал в трубку. В динамик затараторил человек, который рассказывал о своём дне. Чем дольше он говорил, тем больше удивлялся Бакуго. Пятиминутная речь кончилась фразой: — Мистер К., ты слушаешь? Бакуго закрыл глаза и потер переносицу. — Слушаю, — он гадал, как этот бармен узнал его номер. — Мистер К.? — На визитке твоей так написано, — невинно пробормотал Эйджиро. — Бакуго К. Я назвал тебе свое имя, а у меня лишь буква. — А у тебя она откуда? — Бакуго съежился. Из рубашки выпала, что ли? Там же и домашний адрес есть… — Выпала, — лениво произнесли на другом конце. Бакуго хлопнул себя по лбу, но решение пришло сразу же. — У тебя визитка сейчас с собой? — Да. — Едь по указанному адресу, — проговорил Бакуго, закрывая глаза и падая обратно на подушки. — Зачем? — в голосе была притворная заинтересованность. — Затем. Не хочешь провести со мной… допустим, завтра? — Работаю, — с улыбкой (Бакуго ее слышал) говорил он. — И когда у тебя выходной? — нетерпеливо спросил Бакуго. — Хм. Надо подумать. Бакуго цыкнул про себя. Как можно не знать, когда у тебя выходной? Он либо блефует, либо идиот. Ну или переусердствовал, играя дурачка. Эйджиро уже начинал его раздражать. Он не шел на его условия, упрямо ставя свои. Позвонил ему, и Бакуго пять минут слушал его распорядок дня, в него входили: «поел», «сходил в туалет». Ему плевать было, что он делал весь день. Почему он вообще решил, что может звонить ему средь ночи и выносить ему мозг бессмысленной болтовней? Его даже не волновало, что Бакуго мог быть занят. «Хам. Наглец,» — подумал он. — Ладно, давай сегодня. Я уже почти закончил. Бакуго закатил глаза, сказал, что ждет его и сбросил. Горничной велел погладить его костюм. Один из десятка, который у него имелись, но женщина сразу поняла, о каком речь. В том, в котором Бакуго ходил на приемы и обеды с такими же богачами, как и он сам. В том, в котором Бакуго убивал своих жертв. Это был костюм, который обошелся ему дешевле других — ткани на него было затрачено много, но она была не высшего качества. Это был костюм, в котором Бакуго в семнадцать вышел к гостям вусмерть пьяным. Памятный костюм. Он не помнил ни одного приема, но помнил, как его били в этом костюме, помнил, как заставлял своих жертв плакать, умолять о пощаде. И помнил, как их убивал. В этом самом костюме. Эйджиро пришел без пятнадцати одиннадцать. Бакуго успел навестить щенков с найденной новой мамашей, какой-то дворнягой. Эта сука смотрела на него добро, будто вся ее любовь и все ее сердце были сосредоточены в глазах цвета хорошего каньяка. Бакуго любил собак. За их преданность, за любовь к хозяину, которую не покоробишь насилием. Он желал, чтобы и его жертвы были такими же. Чтобы смотрели на него так, как эта беспородная сука. Живо, виляя хвостом, любяще смотрела в его глаза и будто улыбаясь, приоткрыв пасть, из которой свисал подвижный розовый язык. Щенки, ноя и кряхтя, сосали ее, а она все смотрела на него, как на Бога. Бакуго присел к ней и потрепал по туго обтянутому кожей черепу. Ее шерсть была короткой и жесткой, видимо, ее предками были охотничьи собаки. Шерсть была белой в расплывчатую крапинку, уши были черными, и между ними было черное пятнышко, которое Бакуго почесал с особым усердием. Она шевелила тонким-хвостом прутиком, ударяя им о землю с глухим стуком. Она была наивно влюблена в нового хозяина. Бакуго попросил переселить ее в дом, сделать надлещащие прививки и дизенфекцию, назвав ее Малышка. Хоть она таковой и не была. Она была приземистой, в холке по колено. Ее ребра были широкими, морда по-охотничьи вытянута. Но ее глаза позволяли называть ее Малышкой. Бакуго встретил Эйджиро, и они прошли в дом. Он поинтересовался, хочет ли он есть, и тот ответил, что умирает с голоду. Бакуго приказал накрыть в столовой. — Тебе идет этот костюм, мистер К. — Я не люблю свободный стиль, — улыбнулся Бакуго. — Я тоже, — как-то удивленно сказал Эйджиро. Сам Эйджиро был одет в форму бара, в который Бакуго его отвез утром. Почему он не переоделся? Он заметил легкую небритость у Эйджиро. Щетина была темной, а может даже черной. Его это возбуждало. Они ели свой поздний ужин, и Бакуго каждый раз, занося над тарелкой свой прибор, смотрел. Как бы не старался он не смотреть, взгляд сам возвращался к нему. Эйджиро манил его чем-то. После ужина Бакуго спросил, чем ему хотелось бы заняться. Бармен поинтересовался его состоянием и количестве нулей в нем, но Бакуго лишь улыбнулся, не дав ответа. Просто потому что и сам не знал. Счетами занимался дворецкий. Они прошлись по особняку, и Эйджиро услышал тявканье щенков. Бакуго заглянул в комнату, которой никогда не пользовались — это была большая зона отдыха, дверь туда была неприметной, потому про нее все забывали. На ковре рассыпались щенки, а Малышка выбежала здороваться с новым гостем. Она смотрела на гостя как на идола, и Бакуго усмехнулся. — Как ее зовут? — улыбнулся Киришима, приседая к собаке, которая тут же начала вылизывать его. — Малышка, — ответил Бакуго, проходя в комнату и осматривая щенков. Все были сыты, их животы были раздуты от молока, пуповина еще выпирала, а маленькие хвостики не реагировали на прикосновение человека. — Малышка? Неподходящее имя для матери, — засмеялся Киришима, наглаживая худенькую суку. — Она не их мать, — объяснил Бакуго, но на душе заскребли кошки. Он знал каким будем следующий вопрос. — Оу. А что случилось? В яблочко. Бакуго угадал. — Она умерла, — грустно выдохнул он. Киришима посочувствовал утрате, они вместе собрали разбродившихся щенков в лежанку, которая недавно принадлежала мертвой матери щенят, Малышка легла рядом с ними. Бакуго потрепал ее по голове, и они ушли. Следующей и, к слову, последней остановкой была гостиная. Бакуго достал алкоголь, Эйджиро согласился выпить. Они распили несколько бокалов голубого джина, не разбавляя, и бармена понесло. Бакуго предложил ему прилечь на ковер, потому что сам, якобы, не дотащит. Киришима падает на ковер сам, и он напоминает Бакуго рыбу, бьющуюся в траве, желая уйти от цепких пальцев рыбака и его хмельного дыхания. Если Бакуго рыбак, то он охотник на мелкую рыбу. Какой и являлся Киришима. Из-за него власти не будут поднимать тревогу, а если полиция дойдёт до звена по имени Бакуго, он сыграет свою роль, и все забудут об исчезновении бармена. Эйджиро смеялся и бился все время, что Бакуго его связывал. Он собирался закончить с Эйджиро как можно скорее. Убить его, пока не догадался, кто он есть на самом деле. Пока не заявил а надлежащие органы. А может, это всего лишь паранойя? И Эйджиро обыкновенный простак? — Мистер К.? — догадался. — Да? — Бакуго присел перед ним, игнорируя кружающуюся голову, и аккуратно отрезая кусок черного скотча ножницами. — Что вы делаете? — внезапно на «вы». Бакуго улыбнулся, аккуратно поднял нижнюю челюсть Эйджиро, чтобы тот закрыл приоткрытый рот, и любовно наклеил скотч, чуть приглаживая его пальцами. — Вот так. Поиграем? — взгляд Бакуго был безумен. Эйджиро хмыкнул и кивнул. Что бы Бакуго не делал с Эйджиро — он стонал от удовольствия. Его это раздражало до чертиков. Бил ногами — и его стояк неизбежен. Даже когда на нем не осталось живого места, Бакуго разрезал и выкинул всю его одежду, явив себе его тело в гематомах, ранах из-за треснувшей кожи и шишках. Бакуго обвел носком туфли напряженный живот, давя на огромный синяк, и Эйджиро снова стонет. Он ударил ногой по солнечному сплетению, и парень упал на бок, его грудь некоторое время не вздымалась, а глаза на миг остекленели, затем забегали, и он вдохнул. Его взгляд был умоляющим. Он больше не мог, и Бакуго знал об этом. Он снова присел к бармену, взял его член в руку, нескольких движений хватило, чтобы он кончил. Эйджиро чуть не потерял сознание от звезд перед глазами. Бакуго сел в кресло. Бармен лежал ничком к нему спиной, и Бакуго наблюдал за ребрами, которые раздувались от напора легких, мысленно пересчитал их, а потом позвонки. Он считал, что делал людей воистину красивыми. Они обнажали свои слабости, и Бакуго нравилось наблюдать за ними. Он поднялся и сходил в свою спальню. Вернувшись, Бакуго оглядел лежащего перед ним тяжело дышащего Эйджиро. Что-то к нему тянуло. Неустанно, почти невыносимо тянуло. Бакуго хотелось его обнять и пригреть. Чем ближе становился миг его смерти, тем больше он хотел узнать, почему его волосы красные, почему он работал в том баре. Почему не хотел жить. Даже сейчас, избитый и истерзанный, он должен был плакать. Но он упрямо смотрел на Бакуго, как загнанный в угол зверь. Смотрел и говорил «ах ты, сволочь проклятая». Бакуго знал, что был конченой сволочью, а уж проклятой — без сомнений. — Ты нравишься мне больше всех. Поэтому я не собираюсь тебя больше мучить, — Бакуго провел по слипшимся красным волосам, прикрыл глаза и зарылся в них пальцами. Потом глянул на Эйджиро — все тот же загнанный взгляд. Бакуго аккуратно достал свой револьвер. Взгляд бармена был упрям, и Бакуго чувствовал, что не может выстрелить, пока на него смотрят так. Будто он виновен во всех смертных грехах. Бакуго опустил револьвер, отложил его подальше и аккуратно отодрал скотч. Такого он раньше не делал. Он сел рядом с креслом в позе лотоса. Эйджиро судорожно дышал, глотал воздух как будто в нем был растворен анастетик. Ему было больно, Бакуго знал, но не собирался облегчать его страдания. Не настолько он расчувствовался. — Почему ты красишь волосы? — спросил Бакуго. — Чтобы быть непохожим на своего отца, — тихо и сдавленно говорил Эйджиро. — Почему проколол ухо? — Потому что я гей. И я не собираюсь это скрывать, — проговорил бармен. — Что не так с твоим отцом? — Бакуго подсел чуть ближе и облокотил на колено локоть, которым подпер свою голову. — Он убил мою мать, — ответил он. — Почему ты не хочешь жить? — заключительный вопрос. Эйджиро закрыл глаза. — Я устал, — только и сказал он. — Ты хочешь, чтобы я тебя убил? — Если пообещаешь запомнить меня, то да. Если ты забудешь обо мне, как об очередной своей жертве, отпусти. Бакуго знал, что не забудет его, как бы не старался. — Может, останешься со мной? — спросил Бакуго, сам прибывая в шоке от сказанного. — Не могу. Я слишком долго думаю о смерти, чтобы теперь отступать. — Но почему? — Бакуго наклонился к Эйджиро и заглянул в пустые красные глаза. — Это долго и сложно. Убей меня. Кацуки не нужно было было просить дважды. Он поднял револьвер, проверил пули, зарядил весь магазин, чтобы осечек не было. Эйджиро выжидающе наблюдал за ловкими пальцами. — Как хочешь? В рот? В висок? — Как хочешь. Лишь бы мгновенно. Бакуго приставил дуло к виску парня. По спине Эйджиро пробежали мурашки от холода металла. — Последнее слово? — Спасибо, что помог вспомнить, что такое боль. Рука Бакуго снова опустилась. Он положил револьвер на ковер, подсел еще ближе и ножом вскрыл скотч на запястьях. — Можешь идти, — сказал Бакуго. Эйджиро размял плечи, затем приблизился к нему и поцеловал, стягивая с него пиджак и расстегивая маленькие пуговички рубашки. Когда Бакуго оказался полностью нагим, у них стояло. Они оба двинулись на встречу, столкнулись лбами и снова поцеловались. Бакуго снова почувствовал себя шестнадцатилетним, думал, что сейчас войдет его отец, застукает их. Они тащатся в душ вдвоем. Бакуго дает ему войти в себя там. Эйджиро, на удивление, был силен даже после подобной экзекуции, смог поднять Бакуго на руки и рухнуть на жесткий ковер. Эйджиро толкался размеренно и нежно, взгляд Бакуго ни на чем не фокусировался. Он любовно оглаживал все синяки и шишки, слушая рваные вздохи Эйджиро в свои губы. — Мистер К… ах! — выдохнул Эйджиро, когда Бакуго коснулся его шишки. — Зови меня Кацуки, — улыбнулся Кацуки. Бармен вторил его имени без конца. Когда они закончили, Эйджиро вложил в пальцы Бакуго револьвер. Сердце (хотя он рьяно верил, что его у него нет) ухнуло. Бакуго взял его и приставил к виску. Раздался выстрел. Бакуго услышал стук тела о ковер и заплакал. Как маленький ребенок. В течении недели он следил за новостями. Зарытого на заднем дворе Эйджиро никто не искал. Или дело не придавали огласке. В новостных сводках была пропажа аристократа, но она его не волновала. Это был какой-то богатей вроде его самого, а их жизнью Бакуго интересовался в последнюю очередь. Он выдохнул, вспоминая глаза и взгляд Эйджиро. Через два дня его арестуют, найдут тела его жертв. Потому что в этот раз Бакуго чертовски ошибся. Эйджиро не был мелкой рыбкой. Он был тем пропавшим аристократом. У него была сеть VIP-баров, Бакуго же думал, что убивает лишь персонал. Это было его хобби — подрабатывать в одном из своих баров. Бакуго не догадался по его умению пользоваться приборами, его утвердительному ответу на слова Бакуго про свободный стиль. Через несколько лет, покинув тюрьму, он сходит на могилу Эйджиро Киришимы, который два дня не дожил до двадцати двух. Бакуго расплачется и уснет там, свернувшись ничком. Его обманули. Но Бакуго был рад этой лжи. Рад, что его поймали. Он вернулся в свое поместье, нашел револьвер своей матери и выстрелил в свой висок. Когда горничная его нашла, позвала дворецкого, и они оба, в честь памяти последнего Бакуго, хором произнесли: — Уберите весь мусор из комнаты. Теперь на могиле на заднем дворе поместья спала только Малышка.