Любимый КириБаку

Киришима бежал по маленькой тропке, он смотрел под свои ноги, чтобы не споткнуться о выпирающие корни из твердой, затоптанной земли, которую топтало точно не одно поколение Киришим. Тут бегал его дед, его мать, теперь же он. Эйджиро не знал, сколько они тут жили. Сколько этот дом принадлежал его семье. Ему хотелось думать, что столетия, и все это — большущий сад, куда его не пускали, так как там водилось много комаров и змей, пристройка-флигель для прислуги с такой же затоптанной землей, посередине этой «площади» стоял деревянный кол, особняк — было тут всегда. Эйджиро думал, что особняк такой большой, что ему никогда его не обежать. Но правда была в том, что еще больше он был, если бы от Киришимы не закрывали комнат. Для мальчика навсегда были заперты спальня матери, спальня отца, гостевая, черная лестница с выходом в большинство комнат, прилегавших к ней, чердак, кухня, пристройка-флигель, конюшня, псарня и кабинет отца. Мальчик бежал, смахивая с глаз черные пряди волос, стриженные «под горшок». Он снова потянул руку, чтобы отодвинуть с глаз прядь, как тут же спотыкается об огромный корень дикого дуба и летит вниз по склону. Киришима осознал, что произошло, когда тело заныло. Когда разодранные колени разразились пульсирующей болью, ободранные ладони закровоточили. Эйджиро недолго смотрел на капли крови, отполз с тропинки и закрыл глаза. Из уголков скользнули слезы, но он закусил губу, не хныча и давя всхлипы. Что будет, если он вернется домой весь в пыли, с ссадинами? Его убьёт его няня? Его мама? Что скажет отец? Эйджиро осторожно задрал шорты и посмотрел на разбитые колени и зажмурился от боли, тихо выдыхая и стараясь держать себя в руках. Он глянул на раны внимательнее. Правое колено, которым он тормозил по каменистому грунту, чтобы не ковырять носом стоптанную землю до самого подножья холма, было разодрано почти до мяса, было все в земле и пыли. Даже малюсенькие камушки застряли в ней. Кровь стекала по икре, маленьким ручейком к белым носкам прямо в ботиночки. Киришима поднялся, решив идти к дому. А если рана смертельная? Если он истечет кровью? Эйджиро понесся вверх с этой мыслью, еле контролируя собственное тело. Он бежал вверх по склону холма, глазам мутили взляд слезы. Через пару метров из-за слез он снова падает. На правое колено, прямо на корень уже другого дерева. По сути содранная плоть удерживает его от того, чтобы сползти до того места, где он упал в первый раз. Эйджиро закричал от боли и упал на бок, уже не сдерживая рыданий. Маленький мальчик знал, что последует за шумом в обеденное время. Но ему казалось, что больнее в мире не может быть ничего. И почему-то, он жуть как ошибался. Прислуга искала его около десяти минут, пока он надрывался, его няня стояла позади дворовых, когда они вытащили его на свет божий. Увидев рану мальчика, они гадали, кому же попадет. Няне? Или дворовым, которые должны были видеть, что мальчик понесся по отвесному склону, где он носился каждое утро и каждый день (но по секрету). Как объяснить мистеру и миссис Киришима что мальчик виноват сам? А точнее быстро растущие черные волосы? Дворовые переглядывались с няней, и они негласно решили спихнуть всю вину на Эйджиро. Ведь ему же не попадет от мистера Киришимы. И его не выпорят. Да и по сути — виноват был мальчик. Так что, они делали все правильно. Киришиме обработали рану и толкнули к кабинету отца. Разбираться. Потому что тот уже спускался, спрашивал, что за свинью они резали и почему ее рев так похож на голос его сына. Мальчик стоял около огромной тяжелой деревянной двери с резным орнаментом и мелкими трещинками от старины, он обтер вспотевшие ладони о смененные чистые шорты и выдохнул. На глаза снова навернулись слезы, но он открыл дверь и заглянул туда. Отец смотрел прямо на него. Будто ждал. — Ты упал? — спросил он. Эйджиро пробрался в кабинет, прикрыл дверь и почувствовал себя, как в клетке с голодным ягуаром. Отец был из тех, «кто подкрадывается так незаметно к твоим слабостям, что ты и звука не услышишь, а потом подстраивается под твое дыхание, чтобы ты не знал, где он, не узнал чужого присутствия, как бы жалеет, пытаясь понять твои слабости. Но стоит ему кинуться — и от тебя, от твоей гордости уже ничего не осталось». Это были слова его матери. Все, что Киришима понял, это то, что сказанное мамой было страшным. А слабости и все остальное… он был слишком мал для таких сложных терминов. — Да, — ответил он тихо. — И как ты упал? Мужчина улыбнулся. Эйджиро не понял, что в этом веселого. Ему больно стоять. Слезы продолжали наполнять его глаза, но мальчик их настойчиво игнорировал. Он же будущий мужчина! По правде говоря, Киришима считал своего отца отцом только для галочки. Из вежливости. Он был убежден, что ну не может быть его отцом блондин с глазами цвета дешевого виски, с веснусчатым лицом и курсоносым, с добрыми глазами и несколькими полосками морщин на лбу. У него глаза были краснущие, будто в них при рождении капнули материнской крови, а волосы облили мазутом. Единственное сходство — веснушки на руках, которые Эйджиро скрывал даже от себя. Мама ему говорила, что рано или поздно и его лицо покроется веснушками, но мальчик лишь смеялся, и говорил, что он мамин сын, а папа просто живет здесь. Его отец был слишком добрым, и у Эйджиро не было ничего против него. Он гряз в своих мыслях. Ему нужен был злодей в его истории, и эта роль выпала его отцу. — Бежал вниз по холму, — выдохнул он. Его голос уже дрожал. — И? Зачем ты туда бежал? — голос был спокойным и бархатным, от такого хотелось спать, но Эйджиро упрямо смотрел в глаза отцу. — Я хотел поиграть вни… — Где была няня? — Не знаю! После обеда я всегда играю один! — вскрикнул он, не хватало еще топнуть ногой, и Эйджиро бы спал на улице, а еще лучше в псарне. Пока отец набирал какой-то телефон, Эйджиро спешно оглянулся — эта комната всегда запиралась. Его не повели сюда даже когда он сломал палец. Огромный деревянный стол, панели на стенах с животным орнаментом. На него смотрела лисица, затем леопард. Эйджиро чуть не шарахнулся от этого кошака. Действительно, незаметен. Здоровенная люстра грозилась упасть прямо на него, чего Эйджиро хотелось. Только упала бы она на отца. Мальчик и сам не понимал, за что ненавидел мистера Киришиму. Но, кажется, слишком поздно, чтобы думать о причинах — в комнату после звонка входит весь люд. Дворовые и няня. Вся остальная прислуга занята своими делами. Первой вступает няня. Она говорит ему о вине сына. Дворовые кивают. Эйджиро смотрел на них, они все опустили взгляд в старинный паркет, который стоял дороже всех их жизней вместе взятых. Отец широко улыбался. Потом он хихикнул и встал. Эйджиро почувствовал всю ненависть к его худощавому, тонкому и длинному паучьему телу, движение которого приносило мальчику почти невыносимую боль. Он ходил бесшумно, несмотря на туфли с каблучком. Он оглянул всю прислугу, потом Эйджиро, по щекам которого уже ползли слезы, он мелко дрожал. Его рот скривился от злости. — Я накажу тебя, — длинное тело присело перед ним. Эйджиро улыбнулся. Отец не умел наказывать. Наказание, чтобы с ним никто не разговаривал — да с ним и так никто не разговаривал. Остаться без обеда — легко. Эйджиро и так не обедал. И чаще не ужинал, говорил отдать его порцию маме. Он тоже был тощим, но все-таки не таким, как его отец. — К столбу, — губы отца дрогнули в улыбке. Эйджиро упрямо смотрел на отца, едва сдерживая истерику. Его же улыбка едва сдерживала смех. Няня что-то возразила, но это был их поединок. Улыбки и слез. — Он же ребенок, Киришима-сама! — возражала няня, хватаясь за рюшу своей блузы. — Накажите меня! — Вы все тут стояли и говорили, что он виноват. За свои ошибки нужно платить. Верно, Эйджи? — тело положило ему на плечо руку. — Да, отец, — ответил он. — Даже не против! Следующим утром дворовые дергают его из кровати. Сорвали с него одеяло, выдернули за руку, и Эйджиро упал на колени, едва не взвыв от боли. Его раздели, отодрали от раны прилипшую вату с антисептиком, мальчик заорал, они повели его вниз по лестнице. Кровь кляксами осталась на ковре, на половицах и ступенях черной лестницы, по которой его вели, где он никогда не ступал. Тут были маленькие дверцы на каждый этаж и в кабинет отца отдельная. А также висели колокольчики. Этим утром каждый из них звенел, если это конечно не было отголоском боли мальчика. Его стащили по крутой лестнице и вывели во двор. Эйджиро перестал молчать. Мама стояла на балконе. — Мама! Мам! — закричал он. Она просто смотрела. — Спаси меня! Мама! Чем ближе к столбу они подходили, тем громче кричал Эйджиро. — Мамочка! Ма-а! — истошно орал он, но мать просто стояла. Ее лицо не выражало ничего. — Мама-а-а! Нет! Его привязали животом к столбу. Теперь он не видел своей матери. Он замолчал, смотря на отца, который стоял перед ним. Он снова улыбался. Еще один крик о матери, и мальчик вздрогнул, когда по его спине скользнуло что-то мокрое и тонкое, будто примеряясь. Первый замах, и рот Эйджиро открылся в удивлении и немом крике. Его били без остановки этим отмоченным прутиком, и Эйджиро орал от боли, хрипло, пока кровь ползла по его белой, никогда не загоравшей спине и стекала по бедрам к лодыжкам на землю. Его избили до лохмотьев вместо кожи. На половине процесса он потерял сознание. Во дворе стояла тишина, только мерный свист бича и глухой удар, брызг чистой мальчишеской крови. Проснулся мальчик в флигеле, ему обрабатывали раны. Его положили на живот, не заботясь о ране на колене, да и она не болела больше по сравнению со спиной. Эйджиро сорвал голос и не мог говорить. Его хриплые выдохи, которые должны были быть криками, никого не волновали. Дворовые по-медицински быстро обработали ему раны, вытащили всю грязь. Женщины жалели его только словами, они не решались убрать с вспотевшего лба волосы, прикрыть руками бессмысленно открытую челюсть. — Он умрет, — говорила женщина шепотом. — Он умрет. Эйджиро жил во флигеле, пока его раны не затянулись достаточно, чтобы ходить. Его била лихорадка. Отец не справлялся о его самочувствии, крики матери Эйджиро считал видениями. Он провел там больше двух недель. Когда он вернулся в дом, он подолгу лежал в своей комнате, не реагируя на колокол, звонящий на завтрак, обед и ужин. Он ел для того, чтобы жизнь еще теплилась в нем. И скоро он смог сосчитать ребра, не втягивая живота. Этим утром у него был день рождения. Он вышел из комнаты, пошел по коридору босиком, спустился вниз, обогнул большую гостиную и направился к кухне, чтобы стащить что-нибудь поесть до того, как проснется кухарка и позвонит в колокол. Он отламывает немного хлеба, немного сыра и забирает маленькую бутылочку молока, еще теплого, эти бутылки ставила сюда доярка из соседней деревни после дойки. Эйджиро ушел из кухни, поднялся в свою комнату. До этого он не бывал в кухне. Его прогоняли, как настырную муху, желающую отложить в свежее мясо личинок. Эйджиро поел, жадно запивая молоком свой завтрак. На часах было около пяти утра, он снова заполз под еще теплое одеяло, закрыл глаза и попытался уснуть. Это было проще на полный желудок. Его разбудил легкий нежный поцелуй в лоб. Эйджиро открыл глаза, увидел перед собой маму, удивленно глянул на нее большими глазами. — С Днем Рождения, сладкий, — она улыбнулась и присела на краешек кровати. На ней было коричневое платье в горошек с длинным рукавом и полукруглым вырезом, по ключицам были рассыпаны маленькие родинки. Эйджиро смотрел в ее глаза, как будто искал в них спасения. Она никогда его не спасала. Никогда. Если бы их жизнь была морем, она была бы той, кто сидел бы в лодке, и сталкивал всех тонущих, пытавшихся спастись, потому что опасался, что лодка утонет под весом двух человек. Киришима уже давно не пытался забраться в материнскую лодку. С тех пор, как она выкинула его за борт в два года, Эйджиро утонул в разочаровании уже миллионы раз и научился плавать сам. Мальчик взглянул на мать, чуть улыбнулся из вежливости, поблагодарил и позволил ей погладить свои волосы. — Тебе сегодня двенадцать, Эйджи… Ее голос был сладок, но мальчик не хотел поддаваться этому очарованию. Он закрыл глаза, почувствовал материнское тепло. Он предался ему всего на миг. И уже не смог выбраться. Она гладила своей нежной белой рукой его волосы, и он запоминал каждое касание, как бездомный щенок, когда его впервые приласкала чья-то рука. — Почему папа такой? — Эйджиро открыл глаза и посмотрел на мать. — Какой? — ее пальцы зарылись в прядку и прочесали ее. — Почему он леопард? — Эйджи, я не знаю, — она растерянно смотрела на него. — Почему он на меня охотиться, мама? — мальчик зажмурился. — Почему, мама? Она чуть улыбнулась и поднялась. — Ты сам даешь ему себя сожрать. Она ушла, и Эйджиро задумался над ее словами. Весь день мальчик читал и не выходил из своей комнаты. Вечером отец позвал его к себе. Он уже готовился ко сну, и не понимал действий родителя. Зачем звать к себе так поздно? Эйджиро знал только ориентировочно, где находиться спальня отца. Он зашел в единственную тяжелую деревянную дверь. Он не ждал подарка. Он был не в том возрасте, чтобы на что-то надеяться. Но все же, что-то детское, что-то наивное было в нем живо. Может все же? Эйджиро одергивал эти мысли. Его отец не может быть нормальным. Он сидел на кровати, и смотрел в паркет, на коврике примостилась его отвтратительная собачонка. Тоже белая, как и сам отец. Он попросил сына подойти. И Эйджиро шагнул, чувствуя тревогу в районе коленей и ком в горле. Отец потянул его за руку и усадил на кровать. Еще немного, и Эйджиро догонит его в росте. Мужчина наклонился и взял лодыжку сына, закинул себе на колени и закатал пижамные штаны до колена, посмотрел на розовый шрам и почему-то улыбнулся, потирая его пальцем, потом грубо скинул ногу сына и чуть нахмурился. — У тебя ведь сегодня День Рождения, верно? — спросил он. — Да, — ответил тихо Эйджиро, смотря в маленький коврик, в глаза проклятущей собаки. — Тебе ведь двенадцать, верно? — он улыбнулся. Эйджиро посмотрел на него. — Да. И что? — Тебе не кажется, что пора бы взрослеть? — отец положил на плечо сына руку. Эйджиро нахмурился. Ему было неуютно. Он никогда не был в этой комнате. Он смотрит на обои, на картину над кроватью, на все в этой комнате, потом услышал прерывистое дыхание отца. Он беззвучно чему-то смеялся. — Знаешь, у нас с твоей мамой был спор. — Какой? — Ты знаешь, что я никогда не проигрываю? М? Идем со мной. Он говорил бесстрастно, тихо, пряча что-то в кармане, поднялся и почему-то прихрамывая, пошел к двери. Эйджиро пошел за ним. Они вышли из спальни, запетляли коридорами, и чем дальше они проходили извилистые коридоры с тупыми углами, тем страшнее становилось мальчику. Они дошли до старой не лакированной двери, древесина посерела, став будто мертвой. Вся дверь была в трещинках. Отец открыл дверь, и они прошли туда. Это было подсобное помещение для персонала дома, насколько понял Эйджиро. Но также тут стояла дешевенькая кровать, аккуратно застеленная. Тут даже был балкончик, на котором стояла его мать. Паучье тело резко одернуло тяжелые темные шторы, впуская холод ночных сумерек. — Эй, — позвал он ее. Она обернулась. На ее лице не было улыбки. — Что? — ответила она. Отец шмыгнул носом и присел на ее кровать, а она вышла в комнату и плотно закрыла балконную дверь. Эйджиро смотрел на них, ничего не понимая. Длинная паучья рука потянулась к ней — чистому, невинному созданию, собираясь ее очернить. Она шагнула вперед. Эйджиро ничего не понимал. Ему нужен был человек, который объяснил бы ему, что тут происходит. Что случилось с матерью, что случилось с отцом. Его рука коснулась ее щеки. Эйджиро чуть не стошнило. Отец достал что-то из кармана. — Какой у вас был спор?! — закричал он. — Мама?! — Что если ты доживешь до двенадцати, — его губы медленно расплылись в улыбке. — Или она доживет до твоих двенадцати… то она станет твоей первой женщиной. Эйджиро ничего не понял. Осознание, что что-то неправильно, что-то отвтратительное сейчас с ним произойдет, не покидало его. Он смотрел на маму. Она не улыбалась. — Это семейная традиция, — объяснил отец. — Мама? Мам! — непонимание родило в нем страх. Он ничего не понимал. — Какой же ты сопляк, Эйджиро. Я в твоем возрасте рад был, — отец начинал злиться. Эйджиро не придумал ничего лучше, чем уйти. Первой женщиной? В каком смысле? Что это значило? Что ему нужно будет сделать? Он шагал в сторону двери, но его поймало паучье тело. — Я не хочу! Оставь меня в покое! Мама, скажи ему! — Эйджиро шипел, рычал и пытался вырваться из железной хватки длинных пальцев. — Эйджиро, угомонись! — закричала она. Мальчик впал в ступор, позволил отцу подвести себя к кровати. Дальше он уже ничего не понимал. Он не смотрел на свою мать, не смотрел на отца, и предпочел бы забыть обо всем, что с ним после этого происходило. На касания отца в области паха, странное тепло между разведенных ног матери… ему хотелось сбежать оттуда и не чувствовать ничего. Когда все это закончилось, он бился в истерике у себя в кровати, не знал, что ему делать, как бороться с тем, что ему было приятно. Как удалить эти воспоминания? Он сделал что-то неправильное со своей матерью, с которой он не хотел даже теперь говорить из-за стыда. У него было ощущение, что она больше не его мать, а он больше не ее сын. Что такое не делают родители с своими детьми. Скоро мама начала толстеть. Эйджиро не придавал этому значения. Отец говорил о пополнении в семье. Эйджиро было плевать, он уходил из дома на целый день, чтобы не встречать родителей. Так продолжалось до июля. В начале июля мать родила. Эйджиро только мельком посмотрел на своего брата. Он был таким же, как и он. С мазутными волосами и каплями материнской крови вместо радужек. Отец никогда не называл малыша своим сыном. До Эйджиро дошла фраза «от любви бывают дети», но слишком поздно. Через три месяца его мать покончила с собой, сбросившись с балкончика вместе с ребенком. С сыном и братом Эйджиро. Его мать и мать его ребенка.

***

— Там опять он, босс, — нахмурилась девушка. — Застегните блузку, — рявкнул Киришима. Девушка тут же покраснела, глянула между своих грудей, и ее наманикюренные пальцы тут же начали судорожно застегивать маленькие белые пуговички, еле сходившиеся на объемной груди. Эйджиро вышел из комнаты для персонала и улыбнулся гостям, принял заказ, и увидел. Постоянный клиент, который уводит людей, которые сюда больше никогда не возвращаются. Для Киришимы это была потеря денег и клиентуры, поэтому он не собирался позволять маньяку промышлять здесь. Но с другой стороны, его пустое сердце могла заполнить только собственная смерть, поэтому он делал то, что делал. Он смерил его безумным вежливым взглядом и улыбнулся. Незнакомец перевернул стакан, с которого упали несколько капель дорогого алкоголя, которые бережливому Киришиме хотелось поймать языком, но он лишь стер их бумажным полотенцем и забрал из рук парня стакан. — Что будете пить? — спросил он. Эйджиро чувствовал его взгляд на себе. Видел, как холодный, но заинтересованный взор скользнул по его красным волосам, потом заглянул в глаза, смерил влитую форму и задержался на жилете в складках, который Киришима не успел погладить, из кармана выглядывала электронная сигарета, которая полностью в маленький карман не влезала. Эйджиро заметил, как впились чужие глаза в его криво пришпиленный бейдж. Киришима при всем при этом выглядел опрятно. — Скотч, — давит он. Сильные руки забирают из его ослабшей, скучающей, как и он сам, кисти стакан, переворачивают его, наливают ему скотч и бросают три кубика льда, который тут же начинает трещать и трескаться, катаясь по верху жидкости. Киришима беспристрастно взял стакан, перевернул его и налил туда скотч, бросает три кубика льда, которые привычно затрескали и застучали по стенкам стакана, тут же всплывая. Эйджиро пододвинул к нему стакан с сдержанным «прошу». Теперь настала его очередь его разглядывать. Короткостриженные волосы, классический андеркат, красные глаза, будто за капельками зрачков скрывается кровавое месиво. Эйджиро понял, что этот человек может убить. Может покалечить. Он был одет вовсе не так, как должен. Киришиме хотелось бы, чтобы на месте этой одежды, присущей молодежи, тусующейся здесь, был строгий костюм, подстать его строгому характеру. Клиент был одет в рубашку и джинсы. Ни орнамент, ни цвет джинс Эйджиро разглядывать не хотелось — он не собирался показывать свой интерес. Киришима перестает его разглядывать, когда парень напротив начал разглядывать его руки, делающие на автомате названный девушкой с другого конца стойки коктейль. Эйджиро непонимающе смотрел на клиента с немым вопросом, а затем задал его полушепотом: «со мной что-то не так?» Но он знал, что с ним все было так. Это у этого маньяка крышу сорвало. — А где красотка? — спросил он. — Отошла, — ответил Киришима и улыбнулся. — Когда вернется, вы будете свободны? — клиент сделал маленький глоток алкоголя. На этот раз Киришима мешал коктейль для какой-то девчонки, сидящей рядом с маньяком. — Буду, а что? — улыбнулся он. — Хочу вас пригласить, — учтиво объяснил клиент, крутя стакан и наблюдая за льдинками, начинающими свои танцы в стакане от таких телодвижений. — Куда же? Киришима видел, как он читал его имя на криво пришпиленном бейдже и чуть улыбнулся. — Вы мне очень понравились, Эйджиро, — он улыбнулся почти искренне. Правда понравился. Но чтобы очень? Нет. — Я понимаю, что подобные отношения не могут иметь места… Эйджиро засмеялся, и клиент глянул на него непонимающе. На самом деле, Киришиме этот парень очень понравился, но он сам не понимал, как он попал в его сети, как уже плясал под его дудку. Но останавливаться не хотелось. — Думаете, мне не нравятся интрижки с мужчинами? — это был не риторический вопрос. — Я не умею читать мысли, — сдержанно оправдался он. Эйджиро вышел из-за стойки, подал напитки клиентам и вернулся, придумывая, что бы ответить этому неродивому пикаперу. — Мне кажется, умеете. Вы из тех, кто видит людей насквозь, — сказал он, но клиент, похоже, под влиянием скотча уже забыл, на чем их разговор оборвался, потому что на его лице было написано: «что было до этого?» — И что же я должен был увидеть в вас? — этот флирт начинал заводить клиента, его щеки чуть подернулись румянцем, а взгляд затуманил алкоголь. — То, что вы мне тоже чертовски понравились, — улыбнулся он, скрестив руки на груди. — И я вполне согласен на ваше предложение. Переоденусь и буду вашим. В глазах клиента блеснула похоть. Киришима ушел в подсобное помещение. Его встретила девушка, она улыбнулась. — Вы его спровадили? — с надеждой проговорила она. — Угу. Я уже ухожу, закроешь потом? — Эйджиро улыбнулся ей. — Как?! — Тебя подменят официанты, если что. Базовые коктейли они знают. Все будет хорошо, мне правда нужно уйти, — объяснил Эйджиро и двинулся в сторону раздевалок. У него было предчувствие прекрасной ночи. Хоть и компания его была не лучшей, отнюдь не лучшей. Он сам полез в лапы маньяка, чтобы он его убил. Это его самоубийство. Его маленькая смерть, маленький предсмертный спектакль. Они друг другу понравились, но будь они чуть-чуть умнее — они были бы живы и счастливы. Кацуки зарыли на заднем дворе, на месте, где лежал сам Эйджиро. В ту же яму. С теми же самыми словами, эхом застывшими на губах горничной и дворецкого семьи Бакуго: «уберите весь мусор из комнаты».