Любимый КириБаку

Когда они только начали встречаться, Киришима грезил: я хочу просыпаться с его будильником по утрам. Я хочу, чтобы мы вставали в одно время, целовались, вместе шли на любимую работу, вместе ужинали и проводили время. Но как Киришима мог знать о том, что не всегда все бывает гладко, когда Бакуго Кацуки был первым его партнером? Да и откуда Бакуго знать, что там в мечтах у Эйджиро? В очередной раз за бесконечное количество пробуждений по утрам вместе, Бакуго зарычал от звона будильника Киришимы в пять утра. Эйджиро тянется к телефону, свайпает, выключая его, потягивается, и Кацуки снова зарычал. Иногда он не может слушать эту песню про мужественность, которая играет каждое утро в пять утра. Киришима встает, а Кацуки снова рычит. Его до невозможности раздражает легкий скрип, когда кто-то из них встает с кровати, гвозди в которой они расшатали за долгие страстные ночи. Им пора бы ее заменить, но Бакуго продолжает рычать по утрам. Киришима как всегда бодр и весел, а Кацуки как всегда рычит. Бакуго раздражает любовь к жизни Эйджиро. Они сотнями видят трупы, занимаются бумажной волокитой, а он все живет и улыбается. Кацуки кажется, что его уже помотала жизнь, что все, о чем он мечтает — это просто не видеть его улыбки. Не видеть его лица по утрам и не слышать проклятого будильника в пять утра. Ничего о нем не знать. Ни какие носки он сегодня надел, ни когда помылся и каким пользуется дезодорантом. Бакуго не хочется слушать и видеть его, но он рычит и поднимается, кряхтя от онемения в конечностях. После стольких травм, он нередко просыпался в приступе судороги и рычал, пока боль не отступала. А грубые пальцы Эйджиро, успокаивающе, всегда касаются его плеча и гладят. — Я выкину эту кровать! — рычит Бакуго вслух так, чтобы Эйджиро точно услышал. — Хорошо, — Киришима разминает плечи, отводя их назад. — Замечательно! Бакуго встает, выходит из комнаты, а Эйджиро лишь смотрит ему в спину, на которой красовались ноющие по ночам шрамы. Огромные и рваные розовые кляксы, которых Бакуго стыдится. Из-за которых Кацуки не может пойти на пляж вместе с Эйджиро, потому что ему стыдно за следы, оставшиеся после проигрышей. Или тяжелых побед. Эйджиро закрывает глаза, вспоминает, как увидел шрамы Бакуго впервые, как он старательно натягивал футболку и проверял, чтобы в зеркале ничего не было видно. Но после фразы «вау, Бакуго, это круто!», Кацуки понял для себя что-то, перестав прятать эти некрасивые кляксы, которые Киришиме нравилось целовать в чувственные ночи. Иногда, Бакуго мог позволять себе грубить, иногда, когда и Киришима был в плохом настроении — они могли подраться. Выместить на себе все эмоции, которые накопились в их душе. Сегодня был выходной. И сегодня у Киришимы не было никакого желания выходить из дома. Не было и мысли куда-то идти. На кухне раздался звон посуды, а потом звук, с которым разлетается посуда. — Что случилось? — Эйджиро побежал на кухню. Бакуго стоял на кухне, держа в руках еще одну тарелку. Он разжал пальцы, и тарелка с звоном разлетелась осколками по полу. — Что ты делаешь? — Киришима наблюдал, как Кацуки выкидывает каждую йену, что они потратили на эту посуду. — Для меня богатство — мусор, — улыбнулся Кацуки, и Эйджиро закатил глаза. — Заражен и потому-то в мыслях постоянно я. — Прекрати. Бряк. И тарелка разлетелась. — Девизмом одержим, он стал религией, решением бороться до конца, — зарычал Бакуго. — Буду гореть, стоит лишь только подже… Киришима выхватывает из рук Бакуго тарелку и переступает через осколки. — Хватит! — закричал он. Бакуго ехидно улыбнулся, шагнул назад. — Я сменю его, хочешь? — Эйджиро заглянул в чужие глаза с вызовом. — Хочу. — Тогда прекрати бить тарелки. Понял? — Эйджиро бросил тарелку на стол, она с грустным звоном остановилась. Киришима привык к тому, что по утрам Бакуго всегда пытается устроить Эйджиро спектакль. За что? Киришима не понимал. Как их гармония, в которой они жили душа в душу, превратилась в это? В скандалы по утрам воскресенья, в ненависть в рабочие дни? Как можно оставаться спокойным, когда на тебя зляться двадцать четыре часа в сутки? Киришима не знал, как он еще держится. Вечером, когда они оба должны были вернуться домой, вернулся только Бакуго. Он оглядел квартиру на наличие Киришимы, но его нигде не было. Он обошёл все комнаты, позвонил два раза. Нет ответа. Написал. Нет ответа. Еще звонок. Киришима отвечает. — Ало? — Ало, — отвечает Эйджиро. — Ты почему не дома? — Бакуго садится на спинку дивана. — Кацуки… я больше не приду. — М? — Бакуго хмурится, вслушиваясь в тяжелый и усталый вздох Эйджиро. — Я не приду, — Бакуго слышит, что Киришиме тяжело это говорить. — Почему? Что случилось? — Бакуго пытается вслушаться, но ничего не слышит, кроме дыхания. — Я не хочу возвращаться. Мне жаль, что мы не смогли все закончить мирно. Но я устал. — От чего, Эйджи? — Кацуки сильнее склоняется к своим коленям и выдыхает. — От чего? М? — От тебя. Прости меня. — Хорошо… когда ты вернешься? — Бакуго жмурится, надеясь услышать радостную весть, а не стук своего беспокойного сердца в висках. — Кацу… я не вернусь. — Кацуки слышит чужой всхлип, а затем гудки. Бакуго смотрит на вмиг ставший ледяным пол и рычит. Снова. Как всегда рычит.