Любимый КириБаку

Грязная улица манит за собой, удержаться почти невозможно. Кирпичная стена, грязные лужи, лунный свет, ведущий за собой. Тут не существует тишины. Тут одни только люди, жмущиеся к кирпичной кладке в желании и истоме. У кого-то еще есть силы стоять на ногах, другие просто попадали, кто-то уснул даже в луже. Этот маленький проулок заканчивается железной дверью, над которой красуется неоновая надпись «We are Jazz», и человек, огибая все тела, не сумевшие добраться до двери в силу своего удовольствия, заходит туда. Оттуда на улицу вырываются звуки яростного блюза и смеха. Атмосфера в баре пикантная — накурено, на сцене надрывается саксофон, и человек скользит сквозь веселые возгласы к стойке, спешит заказать себе «бутылочку хорошего вина» за свой стол. Его стол никто не занимал никогда. Он находился близко к сцене. Дымка закрывала его лицо. Он закурил сигару и улыбнулся бэнду на миниатюрной сцене. Саксофонист надрывался, изгибался, исполняя импровизацию, виолончелист качал головой. «Вот кто по-настоящему под кайфом, а не тот мусор,» — усмехается про себя мужчина, поправляя галстук. Мелодия кончается, аплодисменты скудны — большинство уже не помнит, как сюда пришли. А музыку уж вряд ли различают. Ничего в жизни не доставляло ему такого удовольствия, как слушать джаз вживую по ночам. Он дослушивает композицию, широко улыбаясь. Ему приносят заказ. Так и хочется подозвать к себе саксофониста, но он лишь слушает композиции дальше, пока бэнд не стихает. Бэк-вокал начинает напевать заключительную, выпитая бутылка вина звенит в сознании, мужчина поднимается на сцену, одергивает пиджак и встает к микрофону. Саксофонист косится как-то обеспокоенно, но никто не спешит его выгонять. Все лишь хлопают и качают головой, салютуя бокалами, полными разношерстного пойла. — И так, когда Израиль принадлежал Египетской земле, — зазвучал голос в микрофоне. — Они угнетались так, что не могли стоять. Бэк-вокал пропел «отпусти моих людей». Песня лилась, и никто не в силах был остановить ее.

***

— Кацуки, передвигай ноги! Нахер так нажираться-то было?! — рычит Киришима, еле поднимая пьяную тушу на себя, потому что парень отчаянно не хотел двигаться. Эйджиро тащит Бакуго на себе, ненавидя этот мир. Ему тяжело дышать, находится рядом и терпеть пьяные разбирательства каждую ночь. Киришима бы ушел, да ему некуда идти. Он бы уехал, но ни одна инстанция не примет его паспорт за действительный. Он несет Бакуго на себе и плачет. Скоро они окончательно сторчатся и канут в лету, никогда больше не вернувшись в «We are Jazz». И никакого больше саксофона не будет. И никакой неоновой вывески. Киришима тащит его, пыхтит и думает, как он мог бы жить счастливо. Как его жизнь помотала. Но его мысли быстро растворяются в теплой душной ночи и пьяном дыхании на собственном плече. Они входят в квартиру неподалеку, Киришима опускает Бакуго на пол, поводит затекшими плечами, стаскивает ветровку и ботинки с себя, а потом уже с Кацуки, тащит его в спальню, стягивает костюм, не заботясь о его сохранности. Слишком уж все бесит, чтобы думать, сколько с него шкур сдерут за испорченный костюм. Бакуго уже спит, когда Киришима, окончательно вспотев, раздевает его до белья и накидывает сверху одеяло. Он стаскивает свою одежду и идет в душ. Немного успокоиться. Он позволяет себе не думать о боссе, о кафе, о своей жизни. Позволяет себе думать о чем угодно. На самом деле, Эйджиро прожил хорошую жизнь. Он прилежно учился в школе, хорошо окончил музыкальную школу и даже поступил в консерваторию. Что случилось? Почему он бросил все? Он сам с трудом мог ответить на этот вопрос. Он помнил лишь как отчислялся, выкуривал последнюю сигарету, сидя на ступенях консерватории, сидел и слушал птиц. А потом нашел это кафе. Эйджиро изначально пришел сюда за наркотиками — здесь их толкали. Но напившись изрядного пойла, он вскочил на сцену, как и Бакуго в этот вечер, взял свободный саксофон и заиграл. Публика была в восторге. Киришима давно завязал и с табаком, и с наркотиками. Это были общие интересы Киришимы и Бакуго: наркота, алкоголь, табак и джаз. Они оба любили музыку, оба любили друг друга. Киришима после душа ложиться рядом с сопящим Кацуки, закрывает глаза, думает, что пора бы менять что-то в своей жизни, но снова и снова не решается. Страшно. Завтра снова играть. А пока — сон с открытым окном в надежде простудиться.