Любимый КириБаку

Бакуго смотрит на свою руку под струей горячей воды. Из маленьких порезов сочилась кровь, которую тут же смывала вода. Ранки щипали, но промыть их было необходимо. Он умудрился не заметить маленькие крапинки ржавчины на лезвии. — Кацуки, — зовет его мама из-за двери. — Как закончишь, иди ужинать. Ведь она же знает, чем занимается ее сын. Что он делает по ночам, зачем уходит в старый гараж своего друга, где стоял раздолбанный мопед и валялся хлам, а все это завершал пыльный старый диван, в котором обжились клопы да блохи. Кацуки хмурится, выключает воду, смотрит на порезы — проверяет, есть ли грязь. Заниматься селфхармом и соблюдать стерильность — это сильно. Бакуго ненадолго закрывает глаза, ждет, когда кровь остановится, насухо вытирает кожу и опускает рукав лонгслива. Это ее конек — сраться до хрипа с единственным сыном, а потом сажать за стол с отцом, чтобы снова облить его грязью. Бакуго заходит в свою комнату и прячет в ящик письменного стола лезвие, только после этого идет вниз. Есть он не хочет, но делать вид, что он все еще ценит нервотрепку за трапезой и считает ее уместной надо. Кацуки садится за стол, оглядывает пустое место отца. Где? Мать чуть улыбается, начинает нести очередные бредни. — Ты же готовишься к выпускным экзаменам, верно? — Мама… Бакуго начинает есть и не отвлекается, пока она говорит что-то ему. Плевать. Она говорит все одно и то же. Ничего умного или толкового в ее словах он не слышит, а слушать это без конца — та еще работка. Она говорит, говорит, Кацуки успевает съесть половину порции прежде чем выпаливает: «я наелся» и уходит, забирая чехол с гитарой, надевает кроссовки и покидает дом, вдыхает теплый еще вечерний воздух. Сейчас около шести. Он набирает номер и терпеливо ждет ответа. Отвечают не сразу. — Пойдем в гараж, — Бакуго садится на бордюр и смотрит в блестящий черный асфальт. — Окей. — У тебя есть?.. — Кацуки смотрит в небо. — Ммм, да. — Шикос, иду. Твои дома? — Бакуго встает, плетется в сторону заброшек. Там находился гараж его друга. Его семья давно забила на эту развалюху, а вот им там тусить разрешалось без продыху. — Еще нет. Пофигу. Пошли. Бакуго сбрасывает звонок, игнорирует крики матери вернуться назад, и просто идет по привычной дороге. Как-то он даже считал шаги до пункта назначения, но давно забыл уже число. Бакуго добирается через минут десять, его друг уже здесь. Они два раздолбая, которых хлебом не корми — дай ширнуться да затянуться. Они оправдывали всю эту мерзость — бросим. Не бросят. — Привет. — Привет, — они здороваются за руку и проходят в гараж. — Киришима, бля, где свет, — рычит Бакуго, и Эйджиро щелкает древним включателем. Лампа загорается. Гараж они обставили как смогли хорошо.Тут кое-где даже стояли ароматические свечи, чтобы не так воняло травой. Эйджиро запирает дверь на громадную щеколду, чтобы никто не смог их потревожить. Бакуго ставит свою гитару рядом с стеллажом, падает на диван и смотрит в потолок. Киришима садится и бросает рюкзак у ног, достает папиросную бумагу и полиэтиленовый пакетик с чем-то грязно-зеленым и сухим. Перед диваном стоял журнальный столик, давно запятнанный, с облезшей краской. — Бро, что случилось-то? — Эйджиро хмурится и смотрит на Кацуки. — Похуй, — отмахивается он. — Заебало все. Бакуго проводит рукой по волосам и жмурится, потом тянется к папиросной бумаге и берет себе немного из пакетика сушеной марихуаны. Киришима тоже делает себе самокрутку, салютует ей Кацуки, улыбается и предлагает зажигалку. Бакуго затягивается, расжигая самокрутку, откидывается на спинку дивана и выдыхает. Киришима прикрывает глаза и наклоняется чуть вперед, затягивается до мушек и держит в себе секунд десять, выдыхает и смотрит на Бакуго. По мере раскуривания гараж наполняется дымкой. Запах заполняет пространство и пропитывает одежду. Через пятнадцать минут Бакуго уже расслаблен, через полчаса — уже пиздит про то, как отличить качественные нейлоновые струны от «хуйни, которую делают китайцы в подвалах за 2 доллара в месяц». Киришима с увлечением слушает. — Слушай, бро, — Киришима чуть щурится и смотрит на Бакуго, который тут же забывает, о чем говорил. В голове ощущение, что он властен над всем, эйфория льется в нем по венам. — А если я тебя трахну, что ты сделаешь? — Что за вопросы? — Кацуки смотрит непонимающе, но тут же начинает хихикать. — Не знаю. Ты уже столько раз это делал. — Ну, а сегодня… — Киришима пододвигается ближе, смотрит в чужие глаза и улыбается. — Угу, — Бакуго прикрывает глаза и чувствует, как его целуют. В этой эйфории они даже не замечают, как долго на самом деле целуются. Эйджиро лезет теплыми руками под черный лонгслив и сжимает худые костлявые бока, Бакуго не чувствует боли, лишь боиться оторваться от сладких губ, которые Киришима мажет черничным бальзамом со словами «никогда не знаешь, вдруг целоваться кто полезет». Кацуки недовольно мычит, стоит лишь Эйджиро отодвинуться от него, чтобы снять футболку. Они оба не в себе, слишком активны, им жарко, они хотят сейчас и сразу. Бакуго возбуждается только от поцелуев, и Киришима с его блядским идеальным телом движется к нему как Титаник на айсберг. Бакуго готов затонуть вместе с ним на дно любого океана. Покрытая поцелуями грудь Эйджиро, смятая в руках до красных отметин смугловатая кожа, укус в плечо до крови, маленький засос на боку — и Киришима уже его. Киришима уже злится от своей неудовлетворённости, но Бакуго не хочет спешить. Эйджиро стаскивает с Кацуки лонгслив, проходится уже горячими ладонями по чужому телу, вздыхает и видит порезы. Свеженькие, только переставшие кровоточить, хотя прошло уже около двух часов. Он не акцентирует на них внимания, лишь проходится по шее кончиком языка и ставит небольшой несильный засос — чтобы за ночь сошел. Медлить уже некуда. Эйджиро заставляет Бакуго лечь на диван, снимает с него черные скинни, боксеры и бросает на спинку дивана. Кацуки касается себя, чтобы чуть-чуть снизить дискомфорт. Киришима достает из кармана своей толстовки презерватив, он всегда носил несколько с собой, потому что быть отцом в семнадцать — такое себе удовольствие. Контрацептив брошен на впалый живот Кацуки, Эйджиро стягивает с себя все спортивки и нижнее белье. — Был бы ты девчонкой, я бы на тебе женился, — рычит Эйджиро, и Бакуго глупо улыбается. Он говорит так всегда, когда пьян. Теплые пальцы цепляют презерватив, открывают его и расскатывают по члену. Эйджиро задирает ноги Бакуго, плюет себе на ладонь — лучше смазки не нашлось. Растяжка минимальная, два пальца — Бакуго все равно не будет чувствовать боли под травкой. У них есть еще около часа, чтобы не думать о последствиях. Дальше холодная безыдейная реальность вернется и обольет их ледяной водой. — Не надо так.! — рычит Бакуго, когда Киришима пытается резко в него войти. — Медленно! Эйджиро пробует — мышцы не особо поддаются, но стоит применить чуть больше силы, и Бакуго жмурится, пытается расслабиться — головка уже в нем. Киришима наклоняется к нему и мокро целует, облизывает сжатые губы, лицо Бакуго постепенно расслабляется, Эйджиро берет со стола еще одну самокрутку и поджигает, делает пару тяжек и передает Кацуки, тот судорожно затягивается, выдыхает в сторону. Киришима начинает рвано двигаться, и Бакуго не хватает ясности ума, чтобы заткнуть рот и не стонать во весь голос. Эйджиро лапает его, до куда дотягивается, признаться себе, что друг нравится ему больше любых девчонок тяжело да и он не настолько либерален в этом отношении. Его семья гомофобна, а разочаровывать их — последнее, что он хочет делать, особенно когда они зареклись оплатить ему колледж. Бакуго был не прочь такой дружбы, а значит все нормально. Можно трахать его, когда накуришься, а потом делать вид, что ничего не происходило никогда. Он толкается в него силой, Бакуго забывается и закрывает глаза, Киришима курит, иногда передавая самокрутку Кацуки. Они не нежничают — Бакуго цепляется за его спину ногтями, когда самокрутка затушена о журнальный столик, кусает за плечо, чтобы не стонать в голос, Эйджиро весь вспотел, он упирает лоб в чужое плечо и судорожно дышит ртом, с силой вгоняя член снова и снова. — Киришима! М! — Бакуго рычит, кусает плечо еще раз и кончает, но Эйджиро явно мало. Киришима толкается еще и еще, игнорируя все — и саднящую от ногтей спину, и крик удовольствия Бакуго — в глазах темно, он пытается добить свою шкалу удовольствия. Он наконец кончает, весь дрожа от напряжения и отходящего волнами удовольствия. Кацуки тоже дрожит, сжимает его в себе и бессильно шепчет, что ему тяжело, когда Эйджиро на нем лежит. Киришима поднимается, садится и снимает презерватив, завязывает его в узел и выкидывает в недалеко стоящую мусорку. Бакуго лежит неподвижно, Киришима дрожащими руками вытирает с него семя, и Кацуки аккуратно садится. Они снова закуривают. Сознание мутит, пахнет сексом, потом и каннабисом, на столе лежит зажигалка, которую тут же берет Эйджиро, чтобы зажечь потухший косяк. Они едва переводят дух, Бакуго надевает лонгслив, чтобы не было холодно, а Киришима застывает на пару минут, закрыв глаза, потом поводит плечами. На его наручных часах уже половина восьмого. — Побудем тут до утра? — спрашивает Бакуго, расправляя рукава лонгслива. — Угу, — говорит Эйджиро, и Кацуки облокачивается на него, кладет голову на его плечо, чуть улыбается, видя как он морщится, когда он щекой задел свежий укус. Через минут десять их снова настигнет эйфория, они снова поцелуются. И снова займутся сексом. А пока Кацуки тянется за гитарой, чтобы наиграть что-то, под что Киришима сможет горланить любимые слова из любимой песни. I get high to leave all these problems on the ground Then to my surprise, they're right there when I come back down I do it like I've done before, a million times A million and one, and I lose my mind Save me from myself