Любимый КириБаку

Очень сложно объяснить, что чувствуешь, когда находишься на старом чердаке, среди пыли и хлопьев шерсти, через окно пробирается золотой луч, делящий деревянный скрипучий старый пол надвое, углы комнаты окрашивая в черный. Между половиц пыль, за тобой остаются следы, окно распахнуто от духоты, и в помещение задувает живительный воздух, освежая вспотевший от жары лоб. Тут натянуты бельевые веревки — кое-где расстянувшиеся, ну, или ослабшие крепления от тяжести белья. Тут стоят коробки, в которые страшно заглянуть. На чердак убираются вещи, ушедшие из обихода, им на смену пришло что-то новое. Или вещи, о которых лучше навсегда забыть. Разбирать эти вещи — как ходить по минному полю. Авось найдешь ценность, авось вещь, которая тронет все нутро, вздрогнешь и не сможешь больше жить, как раньше. Киришима сегодня был на таком чердаке. Он сидел по-турецки на грязном полу, стирал набегающий пот и разбирал вещи. Уже давно пора. Они решили сделать тут ремонт, затеять небольшую игровую для дочери и сына, а если уж начали — надо делать. Надо выбросить все, что не нужно и разгрести весь этот хлам, как говорит Мина. Эйджиро не хочет с ней спорить, лишь подчиняется немому приказу. Он пододвигает к себе очередную коробку. Открывает, пыль слетает и падает на пол. Сверху лежит пергамент, Эйджиро снимает его, вслушиваясь в шорох бумаги и шелест деревьев на улице, слышит смех своих детей и некоторое время сидит так — смотрит на полную коробку, уже зная, что там. Мина кричит им, чтобы не носились по участку, и это приводит его в чувство. Он видит книги, совершенно новые, хоть и прочитанные не один раз — стикеры, приклееные по бокам и сверху, говорят все за себя. Откладывает их, ком в горле появляется и душит, не дает дышать. Эйджиро откладывает их, видит маленький брелок в форме ласточки. Потертый, покрытие с черного крылышка едва видно. Дальше маленький сетчатый мешочек — там монеты. Коллекция пяти иен. Зачем? Киришима и сам не представлял, зачем собирать такое. Следующим Эйджиро достает браслет. На кожаном ремешке висит стеклянная ягодка клюквы. Киришима подарил его. На этом его пробивает на слезы. Он прикладывает браслет ко лбу, потом к губам, позволяя слезам капать на пыльный пол. Сколько ты не живи — любовь всегда дышит. Даже когда глушишь ее. Когда ударяешь ее, чтобы больше не билась, будя сердце и заставляя его заходится в безумной пульсации. Любовь бывает званой, бывает нет, и Эйджиро знал, что за чувство в нем взыграло спустя столько лет. Седина уже тронула его виски легкой рукой, но теперь — сердце вспомнило, забилось в знакомом ритме, любовь встрепенулась, расправила крылья, как ласточка-брелок, вдохнула белой грудью. Эйджиро чувствовал ее в каждой клеточке своего тела, поэтому и позволял слезам идти. Его рука задрожала от напряжения. Он плакал, как не плакал уже давно. Эта любовь — единственно-настоящая, единственно-преданная и возвышенная. Киришима любил в своей жизни так только один раз. Бакуго навсегда останется в его сердце. И никто не вытеснет его оттуда, Киришима уже понял давно. Эта ласточка, браслет, книги, которые он ему читал вслух. Громкое, требовательное «Киришима», произносимое на всю округу в районе двадцати метров… Эйджиро отложил коробку, пытаясь заглушить воспоминания и нереализованные мечты. Тишина помогает ему, ветер успокаивал и холодил влажные веки и щеки, остужая их, задувая под футболку свежий воздух. Надо вдохнуть, выдохнуть, немного подождать, надеть браслет на руку, помолчать, помолиться, закрыть глаза, помолчать снова. Поцеловать браслет легонько. Спуститься. И улыбнуться. Чердак Киришима не может разобрать уже третий раз.