Любимый КириБаку

8:50. Успеть, не опоздать — как хочешь называй. Первый алгебра, нельзя задержаться на турникете. Подгадать, когда охранница отвернется, чтобы перепрыгнуть через турникет. — Ты опять опоздал? Пошел вон из класса. На него кидаются с десяток насмешливых глаз, и одни разочарованные. Он разворачивается, уходит в рекреакцию, садится на скамейку и начинает листать Тик Ток. Он слышит ор из десятка кабинетов, куда еще не успели прийти учителя. Некоторые из последних сил бегут, чтобы не пополнить его ряды. Одиннадцатый класс, казалось бы, зачем вообще ограничивать посещение урока, если на нем ничего не говорят, кроме подготовки к ЕГЭ? Взглянешь в окно — небо заволочено тучами, а по бледному лицу с синими кругами под глазами можно безошибочно узнать петербуржца. Его вены просвечивают сквозь тонкую кожу, глаза тусклые, яркий свет чужероден для них. Через десять минут беготня стихает, раздаются мерные голоса учителей, пытающихся что-то вложить в подрастающее поколение. Он подходит к окну, всматривается. На стадионе дети ногами вытоптали мужской член. Здесь этого добра пруд пруди. Через пару минут мимо него идет девятиклассница или даже восьмиклассница. Отпросилась в туалет, а в руках ашкьюди или дешевая парилка-таракан. Ее лицо ему знакомо, но он не здоровается, просто провожает взглядом ее спину в прозрачной блузке. Никто не интересуется, что он тут делает, почему не на уроке. Мимо идет опаздывающий учитель, с ним он коротко здоровается, этот тип в очках, может и гениальный физик, но черт, стержня в нем никакого. Он как бомба замедленного действия. Однажды он его вывел, и он разбил стекло в двери. Теперь там висел календарик, каждый раз напоминающий символ года. Урок медленно идет к концу. Через минуту до звонка начинается ор. Этих школьников не остановить. Они орут как мрази, их заткнуть не может даже директор. Из класса выбегает ему навстречу его друг, обеспокоенно смотрит ему в глаза, на его плечах рюкзак. — Погнали нахуй отсюда, — говорит он.

***

— И куда? В «Конту»? — говорит уже на улице. — Погнали. — Пешком? — Да. Они идут дворами, петляя между хрущевок и сталинок вдоль дорог. Если идти по Маринеско в сторону Автово — там уже путинки, серые, треснутая краска будто вены пронзает здания. Тут живет Эдой — погоняло одного из них. Они переходят на Автовскую, чешут прямо аж до цирка, потом в сквер и на пути. Тут как всегда сидят бабушки, торгуют искуственными цветами. Прямо по левую руку раскинулось кладбище Красненькое. Туда они старались не ходить — там по вечерам свои порядки. Да и райончик тут не комильфо — тут столько алкашни паразитировало с времен девяностых, что страшно становиться ходить. Тут, на Червонного Казачества, живет бывший зэк, раньше подавал надежды в футболе. Ходит со своей собачкой, черно-белой, в пятнах, пиво в руке и улыбка похабная. Странный. К таким лучше не приближаться. Они идут, засунув руки в карманы, крепко запахнув пальто, втянув голову в шею. Только волосы торчат, да нос шмыгает. Прогуливать для них привычное дело, если Шипá не пускают на урок, они принципиально никуда не сидят в школе дальше. Профильных предметов они оба не сдают, их родители договорились на крайний случай послать их в Академию Котина, если с Петровским не прокатит. Они оба понимают, что если они плохо сдадут — пойдут на коммерцию оба. Дай Бог, попадут в одну группу. А если нет — начнутся прогулы. Они идут вдоль монумента танку, Эдой шмыгает носом. — На, — Шип протягивает ему блютуз-наушник. Левый, чтобы хорошо слышали друг друга. Эдой берет его покрасневшими от холода пальцами и, ежась, пихает в ухо. Там играет Би-2 «Летчик», и Эдой как-то воодушевляется. Шип сразу начинает нашептывать текст вместе с солистом. Переходят трамвайные пути, стоят на светофоре, Эдой подтоптывает в такт песне. На улицах немноголюдно. Только бабушки перебираются до ближайшего Магнита да одинокие дамы, работающие на ближайших заводах спешат в Магнит Косметикс. Еще один переход. Лениво едет трамвай, переваливаясь на перепутье. Эдому хочется пошутить, но он молчит, слушая очередную песню из плейлиста Шипа. Их интересы сошлись в любви к пост-панку. Они любили вечерами, иногда делая домашку, сидеть у Шипа дома (он жил в доме напротив, сталинке), слушать Би-2, КИНО, Наутилус Помпилиус. Следующим играет «Полковнику никто не пишет». Они идут через небольшой парк, Шип останавливается. — Блять… Мамка звонит, — он отключает блютуз и отвечает на звонок. Эдой слышит, что он говорит, но лезет в телефон, делая вид, что не послушивает. Он открывает ВК, не видит никаких сообщений, даже от классной беседы. — Тц, ладно! — фыркает он, сбрасывая звонок. — Надо к мамке на работу ехать. Погнали? — Угу, — коротко отвечает Эдой. Несмотря на их прозвища, задирами они не были. Просто держались обособленно, ни с кем особо не водились. Их даже прозвали парочкой, но насколько знал Эдой, у друга была какая-то таинственная пассия, имя которой даже он не знал. Сам Эдой даже не знал, нужны ли ему отношения, помимо дружбы. У девушек он был популярен — добрый, хорошо сложенный, если на него посмотреть издалека — создается ощущение, что даже этот не очень хитрый стиль в одежде делает его дружелюбнее. — У тебя есть карта? — Кацуки начал шариться по карманам. — Ага, на трамвае до метро? — Да. Они прыгают в «шестидесятку», хотя на самом деле любой трамвай идет до метро. Всего одна остановка.

***

Эдой хватает друга за портфель на эскалаторе Площади Восстания. Шип уже привык к такой странности друга. Они вышли в город, остановились около Галереи. Дальше они шли какими-то дворами, Эдой особо не следил за дорогой. Все равно не запоминает. Уже пытался. Он ждет Шипа на улице, на лавочке, роется в портфеле, чтобы найти еще не закончившуюся ашкьюди. Ну или парилку Шипа, который хранил у себя, чтобы родители не устроили бучу. Эдой смотрит в небо, а оно как всегда серое. Он затягивается одноразкой, и закрывает глаза. Как-нибудь надо вытащить друга на концерт органной музыки. Они бесплатные, а времени у них полно. Шип выходит из здания с каким-то пакетом. — Все? — спросил Эдой, выдыхая пар. — Да. У тебя в портфеле есть место? — А что это? — Не знаю… Они запихивают это что-то в портфель и снова идут к метро. Вообще, они так прикипели к друг другу просто потому, что оба были иностранцы. Их родители были приезжими, сколотившими себе жизнь из ничего в этой стране. Мать Эдого говорила: «Санкт-Петербургу мы обязаны всем, Эйджи». Когда его отец умер от сердечного приступа прямо за станком Кировского завода, Эдому ничего не осталось, кроме как слушать вечное мамино «мы соберемся и уедем отсюда навсегда». Но это никогда не наставало. Эдой был рожден здесь, его имя было адаптировано на русский, хотя и не слишком нравилось ему. С Шипом все было ровно также. Только семья у него была полная и благополучная. Они не перебивались, не просили в долг и не работали в выходные. Шип никогда и ни в чем не нуждался. Когда деньги у семьи Эдого кончались, Шип всегда приходил по вечерам, принося что-то с собой хотя бы для друга. Банальные бич-пакеты или свежую курицу да дешевые макароны на карманные деньги. Он говорил так: «ашку не куплю, здоровее буду» и улыбался. Эдой был бесконечно благодарен другу, ему было стыдно, что он не может отдать ему все деньги, что он тратил на него безвозмездно. Шип знал, что по ночам друг батрачит где-то, чтобы не просить у матери денег. Чтобы мать потом просила у него «в долг», но никогда не возвращала. — Может ко мне потом? — спросил Шип, и Эдой кивнул. Шип иногда поражался, насколько же Эдой неразговорчив на улице. Дома его не заткнешь ни на секунду. Он прятал нос в клетчатый шарф. Наверху торчали только черные смоляные волосы и чернющие большие глазища. Шип находил это милым, но сказать об этом сровни преступлению перед своим достоинством. Признаться себе, что считает друга милым — оклеймить. Но на самом деле, он уже давно себе признался. Просто осознать это до конца было проблемой. Опять эскалатор, рука Эдого на рюкзаке, и Би-2 в наушниках. Они садятся в поезд в направлении Проспект Ветеранов. Днем народа немного, и они занимают места рядом. Шип облокачивается на спинку и закрывает глаза. Эдой читает что-то на Яндекс Дзене. Когда Шип приоткрывает глаза на станции Кировский завод, Эдой читает «Какие звуки может издавать кошка и что они означают», и его губы трогает улыбка. У него даже кошки нет. Зачем? Они выходят в Автово, и идут домой к Шипу. У него дом — вау. Эдому всегда нравилось тут. Было уютно, не было этого ощущения бедности, что было дома. Когда они были у друг друга в гостях, они называли друг друга только японскими именами. Также поступали и их родители. На входе в квартиру друга слышен лай. Эдой уже мысленно затискал померанского шпица Коко. Они входят, разуваются и идут на кухню, в ногах вьется маленький комок веселой шерсти. Только два глаза-бусинки блестят. Как только Эдой приземляется на кухонный стул, собака тут же прыгает ему на колени и облизывает ему руки. — Будешь чай? — спрашивает он. Тут они могут общаться без формальностей. Эдой улыбается и кивает. — Коко, кто хорошая девочка? Он гладит мягкую шерсть, и думает, что эта собака выиграла эту жизнь. Ей повезло прожить маленькую, но счастливую жизнь в хорошей семье. Сам он мечтал о кошке, но понимал, что мать просто не позволит ему завести хоть какое-то животное. Они слишком бедны, еще и живут на съемной квартире. Шип поставил чайник и сел рядом. — Ты, негодница, больше Эйджиро любишь, чем меня? Эдой улыбается, а Коко недолго смотрит на хозяина. На самом деле, Эйджиро хотелось просто расплакаться. Он еще не говорил Кацуки ни о чем, что его тревожит. — Знаешь, — начинает он и пытается проглотить ком в горле. Кацуки внимательно смотрит на него, но друг не продолжает. — Что-то случилось? — тревога уже подкралась в колени, подступила к рукам свинцовой слабостью. — Ты бы… Ты бы не мог… — Эйджиро пытается спрятать взгляд мокрых глаз в шерсти Коко, но Кацуки смотрит в упор. — Сколько? — только и спрашивает он. С ресниц Эйджиро срывается слеза. Он хмурит брови, пытается сморгнуть слезы. Ему безумно стыдно, больно просить. Он не понимает, что не виноват в своем положении. В его груди теплится обида непойми на что, стыд в горле, и жгучее, болючее непонимание в мозгу. Он даже не понимает, почему плачет. Почему ему стыдно. Он не может дать вразумительного ответа, только прячет лицо в ладони. — Эйджиро, — шепотом говорит Кацуки, вставая рядом и касаясь его руки. — Ты же знаешь, что все нормально. Кацуки аккуратно пытается отвести руки друга в сторону, чтобы его обнять. Он сам не понимал, зачем он это делает, но чувствовал, что так надо. Просто поддержать словами его будет мало. — Эйджиро, — повторяет он. — Дай на тебя посмотреть. Эйджиро убирает руки и наклоняет голову. Кацуки спускает с коленей Коко и обнимает. Эйджиро встает, прижимает к себе изо всех сил и прячет лицо в плечо. С его губ срываются отрывистые рыдания, и Кацуки сам едва может сдержать слезы. — Все будет хорошо, ты же знаешь. Знаешь же. — Не будет ничего хорошо, — шепчет сбивчиво Эйджиро. — Я не верю. Не верю… Кацуки впервые слышал такое от него. Обычно он был бодр духом, оптимистично настроен, но сегодня его явно прорвало. — Я не могу уже. Не могу. Я устал, — продолжает свою исповедь Эйджиро. Кацуки молчит, поглаживая друга по лопаткам. Если бы он знал раньше, что терзает друга, может быть, он бы смог поддержать его и раньше. Он зажмурился, пытаясь найти нужные слова. — Ты хороший парень. Все будет хорошо. Ладно? Тебе точно повезет. Найдешь себе кого-то, кто тебя будет любить, будет с тобой всегда, — говорит он мягко. — Не бывает, что вся жизнь будет такой. Обязательно все будет хорошо. Даже если не вериться. Надо жить всему назло… Эйджиро отрывается от плеча и утирает слезы. Кацуки отпускает его, немного неловко стоит, а потом вспоминает про чай. Эйджиро садится на стул обратно, складывает на стол руки и прячет в них лицо. Перед ним Кацуки ставит кружку с чаем. — Спасибо тебе… Спасибо… Ты бы знал… Кацуки… Как… — шепчет Эйджиро. — Не за что, пей… Эйджиро поднимает голову, его руки дрожат, он поднимается на них и тянется к Кацуки. Его друг хмурится, не понимая, что происходит. Он осознает, когда по его коленям растекается теплый сладкий чай, а губы Эйджиро еще соленые от слез. Кацуки хочет отпрянуть, но друг повторяет все его движения, не давая отстраниться. Он сдается, отвечая на поцелуй. Оттолкнуть его означало бы потерять навсегда. Эйджиро аккуратно обходит стол и помогает себе мокрыми от чая руками, держит голову Кацуки, не давая отстраниться. Друг уже входит во вкус. Эйджиро отстраняется первым. — Что за нахуй… — рычит Бакуго. — Нет, в смысле… Эйджиро смотрит выжидающе. Его реакция решит сейчас все. Кацуки встает, хмурясь. Его берет гнев, остывший чай холодит бедра. Но Эйджиро смотрит так, будто ждет чего-то невообразимо важного. Кацуки со злости целует его еще раз. Грубо, также не давая отстраниться и вздохнуть. Эйджиро обнимает его, и до Кацуки доходит, что он попал. Но, кажется, ему это безумно понравилось. Понравились губы друга, его выжидающий взгляд, не оставляющий лишних мыслей. — Снимай, — шепчет Кацуки, видя мокрые рукава его лонгслива. Эйджиро стягивает кофту. — Снимай, — он смотрит на мокрые джинсы друга. А у Кацуки руки дрожат, он расстегивает пуговицу, ширинку и замирает. — Пошли. Пошли, — рычит он, и берет друга за руку, тащит в свою комнату, захлопывает дверь. Кажется, все, что можно, в эту секунду высвободилось из его сердца. Все эти мысленные замечания о милоте, о его немногословности, сложились в единый пазл. Он зашторивает окна, и в комнате становится очень темно. Они оба подаются друг к другу, жмутся и не знают, куда деть свои руки. Они шепчут что-то безумно простое: «да, вот так», «сделай так еще», «только не смейся», «неприятно», «не шуми», «черт», «стой, стой». Между ними всего сантиметры. Их губы болят после долгих поцелуев, они едва могут отдышаться. Настало время для признания. — Ты бы хотел… Жить со мной? — Кацуки устраивается на подушке. На нем только футболка. Эйджиро он одолжил свою. — После школы? — Угу. — Хотел бы, — улыбается легонько Эйджиро. — Да. У меня тоже есть к тебе вопрос. — Мм? — Кацуки затянулся одноразкой и прикрыл глаза. — Пойдешь со мной в церковь святого Иоанна на концерт органной музыки? — Эйджиро внимательно всмотрелся в темноту. — Угу. — Правда?! — Эйджиро заулыбался. — Угу. Он радостно взвизгнул, обнял Кацуки и чмокнул в губы, потом стремительно отпрянул, не понимая, в тех ли они отношениях теперь. — Все нормально. Продолжай, — хихикнул Кацуки. Эйджиро стал рассказывать о расписании концертов, иногда отнимая одноразку и затягиваясь. В комнате пахло гранатом. На душе было спокойно, хоть тревога еще никуда не отступила. Кацуки прикрыл глаза, не понимая, что он забыл сделать. Входная дверь хлопнула. Минуты две. — Кацуки!!! — раздался с кухни звонкий голос матери. Эйджиро зажмурился, а сам виновник цыкнул. Чай они так и не попили.