Любимый КириБаку

Солнце замерло на горизонте, раскидывая последнее тепло изо всех сил. Кацуки в таком свете — маленький деликатес. Его увидить в таком нежно-розовом, улыбающимся, чуть краснеющим из-за яркого вечернего солнца и жары — Эйджиро мечтал каждую весну. Глаза, налитые как будто вишневым соком, тонкие брови, едва заметные в теплые времена года из-за выцветающих волосков… Киришима едва касается его руки — стесняется, они только недавно во всем друг другу признались, наорав на друг друга, в порыве чуть не подравшись. Потому что оба влюбились по-настоящему. Так, что аж сердце щемило, когда видишь человека, что чувства не могут угомониться даже во сне. Осознание взаимности совсем вскружило им голову. Сейчас они шли по вечерней набережной, Киришима ногами шагал по песку, его ступни временами пыталась проглотить маленькая волна. Стоял почти что штиль, волны, только забегая на берег, образовывали небольших барашков. Бакуго шагал рядом, отпрыгивая от воды — потом на мокрые ноги ой как не хочется натягивать носки, а потом и кроссовки. Ощущения не из приятных. Им так о многом нужно поговорить, но так мало они хотят сейчас сказать. Бакуго нравится то, как широко и легко идет Эйджиро по прохладной воде, даже не думая о том, что может простудиться хотя бы от прохладного еще ветра. Только ему все равно, он зимой бегал без одежды — ему лишь бы еще немного посмотреть в лицо Бакуго. Еще немного посмотреть на его волосы, нос и губы, едва сдерживающие улыбку. Киришима хотел бы просыпаться и засыпать, видя его. Кацуки старался изо всех сил контролировать эмоции и причуду — вдруг что, руки у него потеют и от жары, и от волнения. Эйджиро заглядывается на закат, закрывает глаза и останавливается. Бакуго замирает неподалёку, снова прыгая от набегающей волны, словно кошка. — Хочешь пить? — только и спрашивает Киришима. — Да, — говорит Бакуго в нерешительности. — Пойдем скорее! Киришима выбегает из воды, несется к лестнице на набережную прямо голыми ногами, сзади у него были мешки с обувью. Бакуго, не думая, несется следом, они взбегают на набережную и смотрят на море недолго. Эйджиро идет к ближайшему киоску, стоящему там, просит себе вкус апельсин-манго, спрашивает Бакуго, и Кацуки недолго вглядывается в список. Выбирает гранат. Они ждут, и Киришима достает из мешков обувь и носки. Бакуго быстро натягивает свою обувь, Киришиме дается труднее — еще не высохли ноги. Им вручают два стакана ледяных лимонадов, и они шагают уже по пешеходной дорожке. Киришима присосался к своей трубочке, гремел льдом на всю пустую набережную, Бакуго же глядел в закат поверх Эйджиро. Они впервые вместе гуляли не по-дружески. — Слушай, если тебе… — начинает Эйджиро, но затыкается, потому что едва присутствующий взгляд Бакуго переводится на него. — Если тебе некомфортно держать меня за руку на людях, то все нормально… — Хорошо, — только и говорит Бакуго. — У меня просто ладони потеют. Я могу случайно подорвать твою руку. — И что? — Эйджиро немного хмурится и вглядывается в свой стакан. — Я… Я… Черт… Не знаю, — Бакуго недоумевающе сосет лимонад из холодного запотевшего стакана. Киришима прикусил трубочку и прикрыл глаза. — Если не хочешь, то просто можешь мне сказать, я не идиот, чтобы обижаться, — Эйджиро чуть улыбается и открывает глаза. Бакуго снова глядит на заходящее солнце будто сквозь него. — Хочу, — Кацуки говорит это еле-еле. Киришима отступает в сторону, чтобы Бакуго смотрел на закат и дальше. — Меня удивляет. Что среди миллиардов. Мы нашли друг друга. И, возможно, навсегда… Кто знает? Киришима недолго думает, а потом снова отпивает лимонада. — Я думал, что ты меня пошлешь… — Эйджиро как-то грустно улыбнулся. Его взгляд был таким, будто он сейчас без сил упадет. — Плохо думал, значит, — Кацуки отрывается от заката, смотрит на Эйджиро с мимолетной нежностью. Киришима покраснел, прикрыл глаза и опустил руку, в которой был стакан. Впервые Бакуго не прятал такой взгляд, впервые только ему и никому больше он посвящает свою нежность, свою душу. Кацуки на минуту как будто открылся, показал, какое большое его сердце, как много любви в нем есть, но которую некому было дарить. Эйджиро — большой эгоист в таком случае, и не отдаст никому никакой нежности Кацуки, кроме себя. Они смотрят друг другу в глаза, Бакуго снова идет по набережной, и Эйджиро следует за ним, берет его под руку и выкидывает пустой стакан в мусорку. — Я не могу поверить, что могу вот так тебя обнимать, — Киришима смотрит в тротуар, разглядывает трещинки на плитке. Бакуго смотрит на него, начинает темнеть. Народу мало, весна только взяла все в свои руки. Кацуки снова останавливается, замирает, Киришима отлипает от него и непонимающе смотрит своими глазами-вишнями. Его радужка действительно выглядит так, а зрачок — косточка, пропитавшаяся соком чересчур спелой ягоды. В них можно утонуть, и их взгляд так сладок… Вокруг них никого. Легкий бриз доносится до ушей, и последние лучи солнца очерчивают силуэт Бакуго прямо по контуру. Кацуки чересчур подаётся вперед, переборщив, и они чуть не грохнулись, но Киришима сумел устоять на ногах, с улыбкой поцеловал его в ответ, сминая чужие губы, на которых остался сладкий вкус ледяного лимонада. От Кацуки пахло свежестью, морем и гранатом. Вкусы смешались на языках, Киришима едва может удержаться от визга, когда Кацуки поднимает взгляд на него и нежно кусает его за нижнюю губу. Эйджиро отстраняется, весь красный и смущённый. Бакуго тянет из своего стакана лимонад и ухмыляется чересчур довольно. — А в это ты можешь поверить? — Бакуго хмыкает и тянется к нему снова, чтобы поцеловать. Эйджиро все еще не может отойти от предыдущего поцелуя. — Погоди, — Киришима кладет ладонь на губы Кацуки. — Давай… Потом… Иначе… Эйджиро прячет взгляд и мнется. Бакуго убирает его руку с своего рта и непонимающе смотрит. Киришима на ухо шепчет ему нюансы своего сексуального влечения, а если конкретно — ему достаточно поцелуев, чтобы возбудиться. — А-а, я понял, — Кацуки как-то стыдливо молчит после этого, отворачивается к морю и улыбается своим мыслям. Они идут дальше, уже начинает холодать. — Ну что, в общагу? — Ага… Киришима, — позвал он. Эйджиро смотрит на него внимательно блестящими глазами. — Можно я расцелую тебя до неприличности? Как придем, — у Кацуки в глазах огонь, пламя, которое уже не потушить. Эйджиро кусает губу, смущенно глядит, как ягненок и еле заметно кивает, снова краснея. — Представил? — Бакуго прикладывает ко рту кулак и слегка чешет им нижнюю часть носа. На его щеках тоже разыгрался румянец — Угу… Море плескалось уже в одиночестве, провожая две фигуры, идущие рядом. Совсем скоро они сольются с толпой, останутся наедине, только они вдвоем, против всего мира. Глаза цвета вишни и глаза пламени, крови, любви — их в эту ночь не отличишь. Они запомнят только предрассветное, на цыпочках к выходу.