Любимый КириБаку

Киришима несет с веранды пустые стаканы лимонада. Они звенят, когда он ставит их на деревянную столешницу. Жарко, еще и аромат маминых роз душит, от него болит голова, хотя детям это ни по чем. Эйджиро хотел бы их здоровье, чтобы носится по солнцепеку. Бакуго пишет что-то на веранде, и ему не хочется его отвлекать. Они оба взяли отпуск, чтобы провести время с детьми, которые в свою очередь отдыхают от городской суеты у бабушки, матери Эйджиро. Киришима замечает на столе рисунок. Подписан как «Цукки». Эйджиро хмурит брови, пытаясь понять, мог ли их сын сократить так свое имя. Определенно нет. Скорее всего, приходил друг Юми, и они вместе что-то рисовали. Киришима громко спрашивает, принести ли Бакуго еще лимонада. Тот отвечает согласием, и Эйджиро подходит к холодильнику. Что-что, а делать лимонад его мама была мастер. Киришима не знал другого сладкого напитка, так освежающего в жару. Эйджиро вернулся на веранду и поставил перед Бакуго запотевший от жары стакан. Кацуки, ладонью пройдясь по лбу и смахнув пот, припадает губами к ледяному напитку. Эйджиро наблюдает за Юми, качающимся на качелях в другой части сада. Мама Киришимы как раз срезала там бутоны роз. Эйджиро не понимал, зачем ей столько сортов. Где-то мерно жужжали пчелы. — Папа, — Юми спрыгнул с качелей, и сердце Киришимы пропустило удар. А если бы упал? — Да? — А можно я пойду до озера? — Эйджи, сходи с ним, — сказала Киришима-старшая. Киришима непонимающе посмотрел на нее, а потом вспомнил, что недавно, по рассказам матери Эйджиро, в озере утонул ребенок. Он не знал, дружил ли тот ребенок с Юми, но одному идти туда действительно опасно. Киришима берет сына за руку, они выходят с участка. Бакуго провожает их взглядом. Песчаная дорога отдавала жаром. С участков рядом слышалось радио, но Эйджиро не обращал на песни никакого внимания. Они шли, отец поправил панамку на голове сына, и впереди завиднелось озеро. Юми понесся вперед, и Киришима не стал его останавливать. Он выходит на песчаный берег, перед ним раскидывается небольшое озерцо. — Не подходи к воде, — Киришима глянул вниз, в воду — дна не было видно. — Папочка, почему? — Юми встал рядом с отцом и схватил его за штанину для устойчивости. — Не зная дна — не суйся в воду, — чуть нахмурясь, произнес Эйджиро. — Можно зайти? — Нет, — ответил Киришима, глядя в воду. Ребристое дно было четко видно. По песку сновали туда-сюда мальки. — Неглубоко же! — мальчик шагнул в воду, Киришима среагировал, когда тело сына уже наполовину было в воде. Он схватил его за руку, но Юми по инерции окунулся в воду полностью. Плач раздался на всю округу. Эйджиро потянул сына наверх, чертыхаясь. Весь мокрый, еще и слезы льет. Вода чистой была, а вот глубина была явно больше 120 сантиметров. Самому Эйджиро там будет по пояс. — Юми, все хорошо, ты же не утонул, — отличная фраза от отца года. Киришима, нахмурившись, стирал с лица сына капли воды и слез. Он сам не на шутку перепугался. Юми судорожно держался за рубашку отца и рыдал. Эйджиро взял его на руки и понес домой. Бакуго явно рад такому «подарку» не будет. — Я же говорил тебе. Боже… Теперь нас наругает папа. — Не… Хочу-у! — ревел Юми. — Давай я скажу, что сбросил тебя в воду? — Тогда тебе попадет… — прошептал Юми, вцепившись в рубашку Киришимы на спине. — Зато тебе нет, — улыбнулся Эйджиро. Около забора уже стоял Бакуго. Киришима чувствовал, как рубашка и верх шортов становятся влажными. — Вы попали под дождь? — нахмуренно произнес Кацуки. — Какого черта, Киришима, ты не следишь за Юми? — Я сам его в воду… — начал он. — Эйджиро, — яростный взгляд метнулся по одежде и застыл на виноватом лице. Лучше молчать. — Ты хочешь, чтобы он воды боялся? — Мы играли… — попытался оправдаться Эйджиро. Кацуки криво улыбнулся. — Играли, — повторил он, забирая у Эйджиро Юми. — Играли… Бакуго скрылся из виду, а Киришима недолго смотрел в виноватые, мокрые от слез, глаза сына. Лучше уж так, если Юми попало бы от Кацуки. Он хоть и любил детей, а сына тем более, но в воспитании был строг. Сколько Бакуго повторял Киришиме, что с Юми нельзя себя вести как с остальными детьми, которых они когда-либо спасали. В Юми надо вкладывать все. Но на это Эйджиро всегда отвечал, что в Юми надо вкладывать все, кроме агрессии и раздражительности. Обычно, после таких разговоров, они не роняли друг другу ни слова около двух-трёх дней. И Киришима чувствовал, что сегодня один из них состоится. Действительно, как только Юми был раздет и снова одет в сухое и чистое, пущен на волю во двор, Кацуки плотно запер дверь их временной спальни, блокируя доступ вкуснейшим запахам с кухни внизу. — Ты издеваешься, Эйджиро? Скинуть сына в воду? — Я думал, что там мелко. Да и что в этом плохого? — Киришима сел на кровать и зажмурился. — А если бы он воды нахлебался?! — Я держал его за руку. Все было хорошо, — спокойно ответил он Киришиме. — А если ты его травмировал?! — Зато не будет в воду лезть, — цыкнул Эйджиро, раздражаясь. — Будто бы ты в воду не падал, когда тебе было столько лет, сколько на пальцах руки не бывает! — Падал? — Кацуки нахмурился. — Он упал в воду?! Зачем ты врешь?! Киришима закатил глаза и скрестил руки на груди. — Ты наврал мне? — разочарованно и тихо произнес Бакуго. — Боже мой! — Эйджиро вышел из комнаты и захлопнул дверь, спускаясь вниз и выбегая на задний двор, где был только метр до забора и не было ни души. Он стоял около забора, а его лба капал пот, он рычал и пытался успокоиться. Он сам не понимал, почему сбежал, и что теперь делать. Бакуго шел вниз по лестнице. Мать Киришимы была с внуком на передней части двора. — Давай поговорим… — Блять, — зарычал Киришима. — Оставь меня в покое. Отстань от меня на пару минут, ладно?! Уйди, Кацуки. Бакуго отошел, Эйджиро услышал, как летняя дверь захлопнулась, и он остался один. Киришима сел на плитку по-турецки и закрыл ладонями глаза. Упрекать, обвинять, а потом просить конструктивного диалога — это в стиле Бакуго. — Достал, блять, — прошептал Эйджиро, ударяя по плитке кулаком. — Сколько можно? Может, мне вообще уйти?.. «Ты его травмируешь», «ты слишком много ему позволяешь», «ты балуешь его»… Пошло все нахуй. Киришима поднялся, обтер грязные руки о шорты и пошел наверх, в спальню. — Я уезжаю, — заявил он Бакуго, который сидел в кресле в углу. — Куда? — Раз ты с воспитанием Юми справляешься сам, я уеду. Воспитывай сколько влезет. Я подожду в городе, — Эйджиро достал из шкафа спортивную сумку. — Похожу на курсы анонимных хуевых отцов! Стану лучше, как ты и хочешь. — Не матерись, — прорычал Бакуго. — Подумай, прежде чем что-то делать. Эйджиро усмехнулся, развернулся на пятках. — Я не твой сын, Кацуки. Киришима впервые так сильно злился. Он в спешке собирал вещи, чтобы успокоиться и все-таки понять, что это решение было неверным. Эйджиро хмурится, оборачиваясь к Бакуго. Тот молча смотрел на него, поджав губы. *** В городе Киришима пораньше закрывает отпуск и выходит на работу, но все же парочка свободных дней у него остается. Дома спокойно и не так уж и жарко, как у матери. Эйджиро встал рано утром. Он уже звонил Бакуго и извинялся за свое поведение. Он сам не понимал, что произошло и что на него нашло. Он ходил по квартире, ощущая острую нехватку чего-то. Тишина давила, поэтому он включил тихо музыку. На полках стояли их семейные фотографии, и Киришима скучал по топоту сына по квартире, его истерикам. По ворчанию и готовке Бакуго. По его рычанию по утрам и вялым поцелуям. Эйджиро заметил на фотографиях кого-то рядом. Киришима сам держал на руках этого кого-то. Хмурые брови, непонимающий взгляд на свое нелепое счастье, запечатленное на глупой фотокарточке… Кто этот ребенок рядом с Юми? Кого он держит на руках и улыбается во все зубы? Киришима взял фотографию в руки. Ребенок. Откуда? Друг Юми? Но стал бы Эйджиро брать его на руки? Другие фотографии. Юми с этим ребенком. Кацуки с ребенком. Маленьким. Возможно, это Юми. Нет. Его ручка сзади, на его плече. Киришима не понимал ничего. Пораскинув мозгами, он начал просматривать галерею. Потом страницы в соцсетях. Ребенок. Везде. Сын? Киришима начал рыться в документах. Два свидетельства о рождении. Цукаса. Цукки. Рисунок. Он был с его матерью. Куда он делся? Эйджиро набрал Бакуго. — Где Цукаса? — О ком ты? — Цукаса. Недолгое молчание. — Эйджиро, что ты… — Кацуки тихо прошептал. — Наш сын. Сын! — закричал Эйджиро, чуть не плача. — Кацуки… — Кстати. Заберешь меня? — У Юми кончаются каникулы. И его тоже? — Юми? Киришима замер в ступоре. Он сбросил вызов. Как за пару дней могло такое произойти? Он подхватил ключи от машины, вылетел из нее, наскоро проворачивая ключ в замке. В голове ни одной мысли. Вот приедет он. И что? Что он будет делать? Как будет смотреть в глаза Бакуго? Но ехать нужно. Киришима занимает себя музыкой в дороге. I miss the smiles we had when we were young (oh) I miss the memories of feeling love (oh) I miss us runnin′ underneath the sun (oh) Staring out the window when the rain would come (oh) I miss the smiles we had when we were kids, yeah (oh) I feel like life was so much simpler then, yeah (oh) When we had joy and we were innocent (oh) I'd give it all to feel that way again, way again Дорога растворялась в горизонте, Киришима внимательно смотрел на дорогу, стуча по рулю пальцами. Что он упустил? Кацуки, вероятно, шутил. Было время все обдумать и сделать выводы. Киришима подумал, что, наверное, это все шутка. Жестокая, но шутка. Иначе не может быть. Как мог их сын пропасть? Сквозь замлю провалиться? Около забора его уже ждал Бакуго с сумкой. Где Юми? — Где Юми? Киришима вышел из машины, подошел к забору, посмотрел за него, но во дворе не было детей. Мать Эйджиро вышла попрощаться. — Мам, где Юми? — спросил Киришима. — Позови его. — На озеро ушел… — она приложила к губам пальцы и отвела взгляд. Эйджиро нахмурился, вошел на участок, поднялся в дом через крыльцо. Несколько раз позвал сына. Сердце стучало в висках, голова закружилась. Где теперь искать его? У озера? Губы задрожали. Где… Киришима выбежал из дома, понесся к озеру, Бакуго попытался его остановить окриком. Эйджиро забежал на песчаный пляж, огляделся по сторонам. Что-то изменилось. На дереве была табличка. «СЛЕДИТЕ ЗА ДЕТЬМИ» И внизу еще поменьше: «Памяти Киришимы Юми и Бакуго Цукасы». Киришима застыл, подошёл ближе, перечитал, зажмурился. Они оба утонули здесь. Эйджиро почувствовал, как что-то внутри взорвалось. Если бы он сказал Бакуго правду в тот день, Юми был бы жив. Но почему Кацуки ничего не помнит об этом? Он смотрит на него безумными глазами. Эйджиро зажмурился, еле сдерживая рыдания. Двое сыновей потерять. Тут. В этом треклятом озере. Ему захотелось утопиться. В шелесте деревьев Киришима услышал смех Юми, его плач всего несколько дней назад.

***

Эйджиро смотрел в потолок. В голове царил хаос, он не знал, что ему делать. Рука с дивана послушно гладила ковер, по которому когда-то бегали их дети. Бакуго лечил его от депрессии, от ОКР, считая мысли о смерти каких-то детей навязчивыми. Психолог говорит с ним, как с героем: «не всех вы можете спасти». Но своих детей-то должен был. Обязан был уберечь. Для Кацуки будто бы никогда этих детей и не существовало. Никогда не было Юми. Никогда не было Цукасы. Киришима сам не помнил Цукасу, но знал, что он был. Его мать помнила. Он знал. На столе в тот день лежал рисунок Цукасы. Но она не была опечалена. Что произошло? Почему они молчали? Эйджиро прикрыл глаза, Кацуки поставил перед ним стакан воды и две разноцветные таблетки с горьким привкусом. Киришима не хотел открывать глаз. Смотреть в эти незнающие бездонные кровавые глаза. Смотреть на мир, принимать свою вину, решать проблему, поддаться лечению. Он ничего не хотел. Слабость от побочек не давала ему нормально работать, тишина квартиры в отсутствие Бакуго душила и не давала расправить плечи. Эйджиро горбился, сгибался, скруглял плечи все сильнее, спал все дольше, надеясь не проснуться никогда. Никакие его расследования не давали результатов. Эйджиро сел, приоткрыл глаза, взял стакан воды и таблетки, проглотил их и запил. — Может обратимся к твоей маме? — спросил Бакуго, присев рядом. — Зачем? — спросил Киришима. — Ну… Она же умеет удалять воспоминания… — напомнил Бакуго. Киришима покачал головой и зажмурился. Удалять воспоминания… Может, она удалила ему воспоминания о Цукасе в день, когда он утонул? Удалил Бакуго воспоминания об обоих, чтобы он не тревожился. Киришима смахнул пальцем слезу, закусил губу. — Я съезжу к ней на выходных. Киришиме не хотелось разбираться ни в чем. Он без сил лежал, тихо скуля от боли и горя. Разве он может жить теперь, зная всю правду? Его мать знала, что ее внуки утонули, но не горевала ни минуты. Не уследила. Эйджиро накрыл лицо ладонями, растирая жгучие слезы по горячим щекам. Воздуха не хватало, он открыл рот, вдыхая, Бакуго сидел рядом неподвижно. — Все образуется… Киришима зарычал отчаянное, полное боли «нет» и отвернулся. Вина душила его, не давала жить, поселилась в груди и чувствовала себя хозяйкой. На лопатки будто свинец расскаленный капали каждый раз, когда Киришима вспоминал эту нелепую ссору, свой поспешный отъезд. Вранье. К чему это привело?.. Эйджиро открыл глаза, вглядываясь в текстиль. — Я подожду тебя. Езжай сейчас. И Киришима поехал, как только успокоился. Мать встретила его с распростёртыми объятиями. Эйджиро объяснил, что ему нужно. Женщина крепко поцеловала его в лоб, рассказала о том, что Юми и Цукаса рвались к озеру всегда, а она уже не так молода, чтобы за ними бегать. Утром, когда Кацуки и Эйджиро еще спали, Юми прибежал домой, сказал, что Цукасы нет. Она добежала — он уже лежал на дне. Стереть воспоминания — единственное, что она могла сделать, чтобы старший внук не винил себя, а родители не горевали. Стереть воспоминания Киришимы уже не смогла после смерти Юми — Эйджиро был далеко. Она объясняла это все, по ее щекам лились слезы. Киришима смотрел на нее красными от слез глазами, прикрыл их. — Давай. Через сколько подействует? — Час-два… — Давай. Сразу после касания матери, он сорвался с места, оставил машину, затароторил что-то женщине, потом убежал. День был пасмурный и прозладный. Вода была холодной. Киришима позвонил Бакуго, рассказал обо всём, слыша лишь утешение в голосе. — Потом приезжай к маме. Пожалуйста. Приедь к ней. Чтобы… Приезжай. Просто приедь. — Эйджиро, что случилось? — Едь сюда! Прошу тебя… — Хорошо, подожди меня. Ладно? — Бакуго тревожно задышал. — Хорошо, я подожду. Я подожду, Кацуки, — выдохнул Киришима, сбросил трубку и кинул телефон на сочную зеленую траву. Он коснулся таблички, сбросил куртку, отошел на десять шагов и понесся вперед, к воде. «Не переживай. Все равно не опоздаешь. Без угроз и оправданий. Не переживай. Я растаю на рассвете. Подержи меня в секрете. От всех».