Любимый КириБаку

На улице Червонного Казачества сегодня пьяная потасовка. Женщина визгляво что-то доказывала мужу-торчку. Мимо шедший после смены в Пятерочке Эдой стал свидетелем этой пьяной драки. Мужчина замахивается на женщину, чьи-то злые глаза смотрят с кухни, кто-то орет в форточку, чтобы заткнулись, иначе «выйду и разобью ебало обоим». Эдой сторонится этой парочки, но слышит крик женщины и его будто приковывает к месту. Он застывает и сам не понимает зачем, окликает мужика. Он оборачивается, едва сумев устоять на ногах. Делает несколько шагов вперед, и драка неизбежна. Эдой пугается на секунду, но потом видит испуганные глаза женщины. Ее лицо перекосило от боли и страха. Она беременна? Она плакала. Мужик поднял руку, и Эдой пропускает первый удар по лицу. У него после смены совсем нет сил, но он сжимает оставшиеся в кулак и бьет по челюсти. Торчок мгновенно падает и пытается безуспешно подняться. Эдой достает телефон, к нему идет женщина и умоляет не звонить в полицию. — Он вас убьет, — говорит он. — И ребенка вашего тоже. Он звонит в полицию, объясняет все. Ожидание тянется до одурения долго. Около двадцати минут, хотя полицейский участок в пятистах метрах отсюда. Полицейские составляют протокол и сажают торчка в машину, женщина поручается за Эдого, но сам парень называет телефон родителей — телефон матери Шипа. Своей звонить — самоубийство. Женщину отправили домой, а с Эдым стали ждать его «мать». Через детскую площадку бежала женщина, а за ней парень. — Я его мать, — улыбнулась женщина. Шип обеспокоенно смотрел на друга. После подписания волокиты и проводов полицейских, Эдой кратко объяснил синяк на щеке и ситуацию, улыбаясь тревожному взгляду матери Шипа. Сам Шип не на шутку напугался, шел так рядом, что они сталкивались руками при каждом шаге. Они заходят в сталинку, долго поднимаются по лестнице, сонный Эдой едва переставляет ноги. Они заходят в квартиру, и парень садится на пуфик, разувается. Мать Шипа качает головой и уходит в спальню, все еще ошарашенная происходящим. Шип стягивает куртку, шумно выдыхает, матерится, ведет Эйджиро в свою комнату. — Знаешь, как я испугался за тебя? — Кацуки заходил по темной комнате. — Прости. Прости… — он притянул его за растянутую футболку к себе. — Я больше не буду. Честно… Кацуки садится рядом и сжимает чужую руку в своей. — Хочешь есть? — спрашивает он. — Да… Очень. Кацуки ушел, вернулся с глубокой тарелкой теплых макарон с курицей, сверху политой маслом из-под нее. Он знал, что Эйджиро любит так. Эдой уже стянул носки и забрался с ногами на кровать, поставил телефон на зарядку и написал матери, что останется у Кацуки. Стал жадно есть, когда Шип подал ему тарелку. — Я бы убил всех. Всех, кто тебя обидел, — прошептал он, глядя, как Эйджиро с набитыми щеками и невинным взглядом смотрит на него. В дверь постучала мама Кацуки, и он открыл ей, взял из ее рук хлоргексидин, ватку и зеленку с пластырем, не дал ей договорить и захлопнул дверь, пожелав спокойной ночи и чмокнув ее еле заметно в щеку в знак благодарности. Он сел рядом с жующим Эйджиро, который чувствовал себя маленьким в этой огромной комнате. Он боялся, что этот огромный потолок сталинки свалится на него. Он даже и представить не мог, сколько же зарабатывают родители Кацуки, чтобы оплачивать эту огромную квартиру. И сколько же они уже заработали, чтобы купить ее. Эйджиро было уютно в этой огромной громадине сталинских времен. Когда он доел и отложил тарелку на тумбочку, тонкие грубые пальцы хватают его за подбородок и разворачивает к себе. В глазах немного усталости, злости и сонливости. Эйджиро внимательно смотрит, как Кацуки поджимает губы и обрабатывает ему небольшую ссадину. — Люблю тебя, — шепчет Эйджиро едва слышно. Эти слова в тишине звучат эхом по стенам старой сталинки, Кацуки протирает ваткой щиплящую ранку и вглядывается в глаза напротив. — Я тебя тоже. Фонарь светит прямо в окно позади них, они целуются мягко и нежно, губами теряясь в чужих. От Эйджиро пахнет курицей, и Кацуки чувствует ее вкус на чужих губах. — Давай спать, нам завтра в школу. — Впизду, обойдутся… Все равно май уже… — Кацуки тянется к Эйджиро еще раз. — Я хочу отсосать тебе. — Я очень устал… — парень покачал головой. — Хорошо, — они снова целуются. — Ложись… Эйджиро сперва снимает футболку и штаны. Негоже ложится в кровать в уличном. Скоро уже начнутся белые ночи. Уже темнеет поздно, но недостаточно — солнце не дает достаточно света для приятного полумрака. — Включи ночник… — просит Эйджиро, забираясь под плед. Кацуки залезает тоже, щелкает детским ночником-облачком. Он издает мягкий зеленый свет, переливается разными теплыми оттенками. Эйджиро прикрывает начинающий опухать глаз, и Кацуки закрывает глаза, прижимается к парню рядом и жмурится, кажется, что молится. Он ничего не может поделать с Эйджиро. Он все чаще не ночевал дома, он все чаще ссорился с матерью, все чаще вершил справедливость. Кацуки понимал, что он совсем отчаялся. Он не знает, что будет дальше. Точнее, ему все равно. Он работает до белого каления, зарабатывает свои гроши, чтобы снова запереться в своей комнате от своей матери. Кацуки не знал, что делать. В этой сталинке, в этой громадине из высоких потолков и рельефных гипсовых плинтусов, не бывает по-другому. В этих домах невозможно знать, что будет завтра. Эйджиро мерно сопел над его ухом, а он не мог найти выхода. Они будто падают вместе с крыш, как ласточки. Но Эйджиро не спешит расправить неокрепшие крылья. Кацуки прижал к себе полусонного парня, лбом прижался к плечу. И замер, втягивая носом дезодарант и запах зеленки. Я падаю с неба сгоревшей кометой, Я лбом прижимаюсь к стеклу до рассвета, И твой смех на повторе в моем диктофоне, И важное что-то ты просто не понял. Зачем мне теперь красота? Я без тебя - сирота.