Любимый КириБаку

Какая-то женщина давит его ногу уже третий раз и бесконечно извиняется. Нервирует тип, втиснувшийся между дверью автобуса и им самим. Его темные очки не позволяют видеть ничего, кроме собственного отражения, и Киришима рад не видеть этих глаз. Он делает музыку в наушниках громче, рычит на бесконечные толчки в забитом жарком автобусе, выскакивает на своей остановке и вдыхает живительный воздух, смотрит по сторонам. Ничего не изменилось с последнего визита. Все те же невысокие кустарники, гудящие электрощитки и гора префектуры, дорога в которую петляет и застывает маревом где-то между деревьев. Киришима смотрит в сторону небольшой деревушки, где всегда можно найти небольшой магазинчик, в котором за бесценок реально купить только воду, и то не факт. Эйджиро идет туда, смахивая ладонью пот с верхней губы и лба, желание снять футболку непреодолимое, но Киришима сдерживается, идет в гору и незаметно для себя причитает, как хочет домой и не хочет никуда идти. Кто вообще придумал жить в этом месте? Кто захочет тут жить? Но на маленьких улочках с потрескавшимся асфальтом виднелись фигуры, женщины в летних пестрых нарядах и старики, сидящие в тени. Дети, видимо, еще учились. Эйджиро забрел в магазинчик, где женщина с радостью продала ему бутылку объемом пол литра ледяной воды и наслала благословений на год вперед. Киришима продолжил идти вперед по главной улице. Каждое воскресенье этот чудак ездил на эту гору, то на велосипеде, то добирался пешком. Но абсолютно никто не знал, куда он идет. Подъем в гору в жару — дело опасное, солнце тут печет будь здоров, и он, накинув бандану и наскоро ее завязав, идет на гору, причитая под нос что-то. Листья шуршат, поддувая под футболку холодный ветерок. Киришима вспоминает, как когда-то они с Бакуго в утренний зной танцевали под толстенными деревьями парка Юэй перед общежитием. Кацуки в тот день был странно весел, смеялся до упаду вместе с Эйджиро и жался к нему непозволительно много, Киришима боялся прослыть пубертатной язвой, так наивно возбудившись из-за простых касаний. Кацуки почему-то умел касаться так, чтобы передать свое настроение. Его касания были говорящими, передающими его эмоции, чувства и мысли. Эйджиро, еле отдышавшись, в тот день сказал: — Я бы все отдал, чтобы увидеть еще раз, как ты танцуешь. Кацуки заулыбался, притянул его за шею и поцеловал, впервые в жизни. Его горячая ладонь на щеке Эйджиро, мягкие движения грубой подушечки пальца, тихое прерывистое дыхание, шелест листьев — все это шептало, свистело в воздухе «любовь». — Я бы все отдал, чтобы увидеть твое лицо еще раз таким потерянным, — прошептал хрипло Бакуго, улыбаясь и прислоняясь мокрым лбом к такому же мокрому лбу Эйджиро в бандане. Киришима в легком шоке и испуге смотрел на губы, которые только что его целовали, в глаза, в которых были кровавые океаны любви, на широко раздувавшиеся ноздри из-за волнения, на мелкую россыпь веснушек на переносице, на едва нахмуренные брови. — Ты милый, блять, Эйджиро, — зашипел Бакуго, чуть продавливая мягкую щеку Киришимы подушечкой. — Знаешь, — Киришима сглотнул вязкую слюну и пртчистил горло. — Ты мне нравишься… — Я знаю, Эйджиро, — свое имя из чужих уст Киришима слышать не привык. Тишина схлопывается вокруг, вакуум замирает. — Я знаю. Эхом раздается в усталом мозгу Киришимы, поднимающегося в гору. Тяжелое дыхание, стук в висках и горящие щеки заглушали все мысли, но среди них прорывается еще одно воспоминание. Киришима, с такими же горящими щеками и тяжело дыша, в комнате Бакуго, на его кровати в компрометирующей позе. Кацуки в не менее компрометирующей. Но неловкость сжирает его тело пожаром. Вся она развевается, когда уверенный голос Бакуго говорит, что он до ужаса красив. И Эйджиро верит, подается вперед, в чужие объятия и старается не думать о том, что на нём нет ни клочка одежды, которая могла бы скрыть все его недостатки. Кацуки прижимается в легком порыве, трется об живот членом, покачивая бедрами и выдыхая. Киришима балдеет от такого жеста, отводит взгляд в сторону, но губы Кацуки настигают его и целуют в лоб, надолго прижимаясь. Эйджиро пускает руки в ход, двигается сверху вниз по грудине и продавливает ладонью крепкий живот, выдыхает рвано, когда Кацуки резко перемещается на его губы, мычит, когда пальцы касаются чувствительной кожи головки. Киришима внимательно наблюдает за Бакуго, за его маленькой капелькой пота на виске, чувствует сладкий запах, карамель как будто, за его едва уловимой реакцией, пробует на вкус оральные ласки — целует его шею и накрывает ладонью головку, двигая ею по кругу. Он и сам знает, какие ощущения может причинить подобное действо. Бакуго шепчет «черт» и вздыхает, отводя бедра назад, но Киришима настойчив. Кацуки чертовски горяч, когда возбуждён, когда его веснушки горят янтарем ярче под гранатовым светом его румянца. Киришима говорит об этом вслух, и в глазах Кацуки будто бы чистая слеза блестит, наливаются красным еще сильнее щеки, Эйджиро сам придвигается, целует сжатые в удовольствии губы и заставляет Кацуки выпустить стыдливый стон в чужой рот, обнимает его отчаянно двумя руками за широкую спину, в то время как Эйджиро двигает рукой, боясь сбиться с темпа и настроя. Тишину прерывают мелкие конвульсии Бакуго, его рваный, мягкий, почти невинный и чистый стон. Киришима, наверное, навсегда его запомнил. Он стал ему причиной. Он его к этому привел… Маленькая надежда, что все еще впереди — была. Дорога в гору. Бесконечная петля, свивавшаяся на шее Эйджиро. Киришима готов был идти весь этот путь, чтобы снова окунутся в эти воспоминания. — Ты не можешь быть счастлив все время, — проговорил в темноте Бакуго. Его голос звучал грубо и предупреждающе. — Понимаешь? Киришима немо кивнул, всхлипывая и не давая Кацуки себя обнять. Ведь это не по-мужски, когда тебя поддерживают. Не по-мужски, когда ты — это тряпка, не способная разобраться с собственными проблемами. Грубая ладонь Бакуго говорила лучше, чем его колкий язык, поэтому коснулась колена Эйджиро. И его прорвало. Эйджиро говорил обо всех тревогах, обо всех проблемах, которые тяжелили его голову неделями. Которые тяжким грузом лежали на нежном сердце. Бакуго скользнул выше по бедру, подбираясь ближе и обнял его резко, чтобы Киришима не успел дать деру. А Эйджиро совсем разнесло. Он рыдал в чужое плечо, и Кацуки не знал, как ему самому держать себя в руках. Говорить? Молчать? Что ему делать? Сидеть так, гладить по спине? Именно это и нужно было Киришиме этим утром. Этим утром он мечтал, чтобы Кацуки никогда не убирал рук от него. Всегда обнимал, всегда говорил правильные и нужные слова. Чтобы его взгляд всегда был таким. Киришима ступил на вершину горы, осмотрел открывшиеся ему виды и снова замер, как впервые. Перед ним открылась ровная, устланная крестами долина и набегающие тучи, страшно гремящие вдали раскаты грома. Он спустился чуть ниже, выдохнул, глядя на свежую могилу, аккуратный памятник. Эйджиро улыбнулся и упал на траву. — Ну, как твои дела, м? — Киришима прикрывает глаза и пытается в шелесте ветра и листвы различить любимый голос, смахивает слезы и дрожащим голосом продолжает, притянув колени к груди. — Я боюсь, что… Что забуду о тебе. Напоминаю себе каждый день, какого человека я любил… И люблю. Ты был человеком с слишком большим сердцем для твоего тела. Ты был великодушен ко всем, чье сердце нуждалось в тебе. Я принес тебе зонт, обещали дождь. Я помню, что ты ненавидишь его. Киришима раскрыл зонт и накрыл им камень, зафиксировал, воткнув его в землю. Еще несколько минут разговора и первые капли бьют по плотному материалу зонта, прикрывая кладбищенскую плиту «Кацуки Бакуго. Звезда, которая загорелась и сгорела. Скоропостижно, безвозвратно утеряно это сияние. Любимый сын, брат, одноклассник». Киришима улыбнулся портрету Бакуго, возложил цветы и встал, молясь в последний раз. Шелест листьев превратился в вой. Поднялся сильный ветер. — Не кричи. Я знаю, что ты ненавидишь дождь, — прошептал Киришима, спешно спускаясь с горы.