Любимый КириБаку

Киришима не мог наглядется на такого Кацуки. Он был завораживающе красив со своим румянцем, и ему снова казалось, словно его слепой глаз улыбается как и прежде. Эйджиро казалось, что когда они целуются, Бакуго краснеет как тогда, еще несколько лет назад, в комнате общежития Юэй. Они вместе пережили слишком много, и теперь каждое мгновение, которое ощущалось как прежде — было золотом, было маленькой каплей в их море. Киришима обожал их совместные выходные, Бакуго не ворчал по утрам, вставая с кровати, он отсыпался, и его по-детски нахмуренные брови заставляли Эйджиро улыбаться, подкладывать ладонь под свою щеку и мягко касаться чужой. Бакуго в эти секунды просыпается не до конца, улыбается и шепчет что-то едва внятное, приоткрывает один глаз и смотрит на Киришиму еще в полудреме. Эйджиро любит такие пробуждения. Бакуго не часто показывал свою такую сторону — до жути уютную и домашнюю. Как и нечасто они говорили по душам. Для Кацуки было стрессом переживать все то, что ему подготовила судьба еще раз даже в мыслях. Киришима любил в свободные минуты прижаться к Кацуки сзади, просто постоять так, чувствуя его тепло и лишённое покоя тело, не требуя ничего большего почти никогда. Эйджиро никогда не трогал Бакуго без разрешения — слишком много оплеух ему дали, слишком много раз Киришима видел на лице любимого человека раздражение. Эйджиро был гипертактилен, но в отношении Кацуки всегда пытался сдержаться, но в это утро — просто не смог. Крепко прижал к себе расслабленное тело, выдохнул в макушку. Бакуго замычал, но обхватил рукой торс Эйджиро и прикрыл глаза, засыпая снова. Бакуго не особо понимал, что значит любовь. Не очень понимал, что чувствует сам, как в Киришиме нарастает потребность гладить, мять и обнимать. Не понимал, то же чувство ли он испытывает к Эйджиро, что и раньше. Также ли ему хочется прижиматься к нему на рассвете и также ли ему нравится смотреть в сонные глаза на закате? Кацуки не хотел отвечать на этот вопрос. Ему было комфортно рядом с Киришимой, рядом с ним хотелось улыбаться и жить, рядом с ним Бакуго чувствовал себя, как за каменной стеной. Выходя на работу, какие бы травмы он не получал — он знал, что Киришима всегда его выходит. Отдаст все деньги, все свои силы, ночами спать не будет, об стенку расшибется, но поставит его на ноги. Когда он на один глаз ослеп, многое поменялось. Эйджиро стал аккуратнее без требования, перестал приставать к нему вообще, только когда выпьет. Киришима говорил о мужественности, но Кацуки с каждым разом убеждался, что вряд ли он когда-либо мечтал о такой мужественности, о которой твердил Эйджиро. «Это красиво!» — говорил он, но Бакуго с улыбкой хмурил брови, про себя думая, что не может быть инвалидность красивой. Это была наглая ложь, которую Кацуки глотал из раза в раз. Только Эйджиро смел говорить ему такое, и это хоть немного утешало Бакуго. Киришима расслабил руки, давая Кацуки вздохнуть. Бакуго позволял Эйджиро многое. Другим бы и не снились разговоры в потемках, аккуратные, нежные и осторожные объятия, которые провоцировал Кацуки сам, тихие признания с утра, когда говорить громко — преступление. Бакуго до дрожи доверял Киришиме, никогда не храня никаких секретов. — Что хочешь на завтрак? — сонно спросил Киришима. — Я приготовлю сам. Скажи мне, что ты хочешь, — зашептал в ответ Кацуки. — Не знаю, — Эйджиро грустно вздохнул. Кацуки встал и пошел на кухню, Киришима развернулся к стене и закусил губу, зажмурился, едва сдерживая порыв рыданий. Эйджиро сегодня чересчур эмоционален. Сегодня ровно пять лет, как Бакуго ослеп в той битве. Как его рука перестала действовать нормально. Эйджиро хотелось кричать, но он лишь сжимал кулаками одеяло и говорил мысленно взять себя в руки. Разве Бакуго не тяжело? Киришиме тяжело видеть Кацуки таким, и он хотел бы вернуть того улыбчивого Бакуго, которого он когда-то полюбил, но прошлое никогда не возвращается. Оно может вернутся только в искре в его взгляде, мимолетной, словно Кацуки из Юэй передаёт привет Киришиме. Бакуго разучился улыбаться, он делал это крайне редко, и чаще, во сне. Эйджиро веселил его, но порой и это не заставляло его заулыбаться. Киришима сел, потянулся, встал и побрел на кухню. Бакуго готовил. В своей оранжевой пижаме, штаны чуть не падали с его узких бедер, но, возможно, так и было задумано. Эйджиро щелкнул кнопкой электрического чайника. — Будешь кофе? Бакуго помотал головой. — Чай? — Я сам сделаю, — повторил Бакуго тихо. Эйджиро отвел взгляд в окно. Ему захотелось раствориться в этом воздухе, закричать от раздражения и боли. — Я пойду прогуляюсь. Ладно? — Киришима развернулся, не дождавшись ответа. Бакуго молчал. Эйджиро накинул куртку и натянул спортивные штаны, вышел из квартиры и вдохнул шумно, застыл перед дверью, зарычал и пошел к лифтам. Вызвал, подождал, чувствуя, как опускаются его плечи и как сильно ему хочется рыдать от боли и отчаяния. Тяжело поддерживать, тяжело бесконечно помогать, чувствуя арктический холод, мороз, от которого никуда не деться. Кацуки таял только по утрам выходных, и то, все попытки растопить его сегодня не увенчались успехом. Уличный воздух заставляет Эйджиро снова почувствовать себя живым. Этот холод растворяется в окружающем солнце, в его мозгу не остается ни одной мысли. С Кацуки тяжело. Проще было бы уйти и начать жизнь заново. Но какова вероятность, что Киришима сможет себя за это когда-либо простить? Он брел по улице, не ощущая времени и пространства. Его сердце слишком большое для его тела. Вся эта любовь, что таиться в душе, теле и сердце Киришимы, не находит отклика, вся эта любовь уходит в пустоту. Этот ресурс навсегда теряется во льде души Кацуки. В его безразличном взгляде, в его улыбке после победы на поле боя. Эйджиро чувствует себя тряпкой, но разворачивается в сторону дома настолько быстро, что сам мало представляет, почему его так тянет назад. Почему тяжело без Бакуго, почему нет смысла без одноглазого ветерана? Почему тяжело? Киришима будто слышит, что все в природе шепчет ему остановиться: ветер, солнце, птицы, пролетающие над нитками проводов, разрезавших небо на неравные куски голубого полотна. Все шептало: «беги». Киришима вернулся домой, Бакуго завтракал, лениво прожевывая омлет. Напротив Кацуки стояла тарелка, заботливо накрытая крышкой, чтобы его часть завтрака не остыла. Эйджиро моет руки и скидывает куртку, садится за стол, и они долго играют в гляделки. — Как погулял? — Отлично, — мгновенно отвечает Киришима, отпивая свой кофе с молоком. Кацуки кивает и смотрит в свой телефон, потом на Эйджиро. — Хочешь уйти? — Бакуго лениво облокотился на руку и зевнул. — Уйти? — Киришима вгляделся в песочного цвета напиток. — Уйти. Навсегда. — Может, и хочу. Но никогда не сделаю, — Киришима поднял взгляд на Кацуки. — — Правильно, потому что ты — единственное, что заставляет меня жить. Единственное по-настоящему стоящее приобретение в моей жизни, — Бакуго говорит это так, будто это самые простые вещи в мире. Будто это должность, будто так быть и должно. Киришима смотрел, внимательно слушал. Ему хотелось рыдать, но он сидел, молчал, не зная, что ответить. — Правда? — едва слышно, прерывисто раздалось из губ Эйджиро. — Я никогда этого не говорил, — Кацуки выглядел так, будто сейчас уснет, но Киришима знал, что он волнуется. По сжатым кулакам и легкому треску искр понятно. — Но когда ты стал по утрам исчезать, я понял, что однажды ты просто не вернешься. Поэтому мне захотелось сказать это до того, как это случиться. Если ты хочешь, я тебя не держу. Киришима молча вперился в столешницу и выдохнул. — Кацуки, — начал он, коснувшись его руки и мягко целуя нежные губы. — Я никогда тебя не оставлю. Никогда. История маленькой любви переросла в болезненную зависимость. Никогда они не разорвут эти узы, никогда не ступят в самостоятельные жизни, никогда не заведут других отношений. «А разве не видно, что когда я порежусь — я тоже истекаю кровью?»