Любимый КириБаку

Киришима сбежал по лестнице, снова рвча на вечно неработающий лифт. В душе засела горечь и тоска, но что-то снова и снова заставляло его перешагивать две ступеньки за раз. Он знал, что Бакуго ждет его, несмотря ня его хмурое настроение сегодня. У Эйджиро часто так бывало — он вроде напланировал все на год вперёд, а сил делать не появляется от слова совсем. Он перескочил последние две ступеньки, глубоко вдохнул, перевел дыхание и, встряхнувшись, побежал на улицу. Лил ливень, но, кажется, Киришима совсем не этому был расстроен. Эйджиро обожал носиться под дождем, подставлять небу лицо и ощущать, как капли струятся по носу, вдоль губ, холодными каплями падая за воротник. Бакуго в такую погоду не выходит на улицу. Потому что в дождь он беззащитен. Киришима спешит к соседнему корпусу и зевает. Уже десять вечера. Кажется, что мир замер в этом мгновении. Не существует Киришимы, бегущего по лужам в соседний кампус. В шуме дождя он различал чьи-то голоса, но он знал, что это просто капли. Киришима позвонился, замер, смотря на маленькую мерцающую надпись «call». Сонный голос Бакуго приглашает его войти. Эйджиро бежит по лестнице снова на пятый этаж. Он весь мокрый, замерз и озяб. У Бакуго глаза усталые, сонные, но он улыбается, и Эйджиро тянет руки вперед, желая его обнять. — Сначала высушись, дубина, — Бакуго впустил его в квартиру. Киришима заулыбался. Эйджиро со спины все-таки обнимает его. Кацуки ежится от холодных прикосновений и дергается, желая выпутаться из чужих рук. Киришима замечает что-то странное в поведение Бакуго. Что же случилось? Его кто-то обидел? — Что-то случилось? — спросил он напрямую. — Нет, я просто… Я просто нехорошо себя чувствую, — обычно Бакуго никогда не делал таких пауз. Киришима закрывает глаза и кладет голову на плечо Бакуго. Кацуки щекой прислоняется к нему. — Приболел? — Похоже спину продуло, — говорит он. — Хочешь, помну тебе ее? Или сделаю грелку? — Эйджиро приоткрывает глаза, видит через зеркало, какие же пустой у Кацуки взгляд. — Давай… Грелку… Что-то случилось. Бакуго принял помощь, дал себя обнять, хотя обычно такого не случалось. Киришима выпустил его из объятий, разулся, снял куртку и пошел на кухню. Бакуго следовал за ним, медленно и осторожно ступая босыми ногами по паркету. Эйджиро не знал, что говорить, и что Кацуки хочет от него услышать прямо сейчас. Что Бакуго готов говорить, готов рассказать и показать, что же с ним приключилось. Киришима оборачивается, смотрит в чужие глаза. И не видит ничего. Еще утром все было хорошо. Они гуляли в парке, общались, пили холодный кофе и договорились встретиться вечером посмотреть фильм. Сейчас для Эйджиро будто бы все счастливое прошлое исчезло сейчас. Есть только эта глыба сухого льда, смотрящая на него глазами-искрами. — Где у тебя грелки? — Во втором шкафчике. Эйджиро встал на цыпочки и заглянул туда. В ящике стояли склянки с лекарствами, там же лежала грелка. На верхней полке стояла их совместная фотография. Киришима раньше видел ее на журнальном столике. Но не придал внимания этому, пригласил Бакуго лечь на диване. — Такой ужасный ветер был в горах вчера, неудивительно, что я едва могу стоять, — Бакуго улегся на живот. Киришима подошел с грелкой, пододвинул стул и задрал край майки, положил грелку на спину. — Фильм еще в силе? — Угу… Бакуго поставил какой-то фильм. Киришима взял руку Кацуки в свою и без конца гладил ее большим пальцем. Этот вечер был гораздо спокойнее под гул дождя за окнами. Комната в свете телевизора ощущалась комфортом, безопасностью и правильностью. Но что-то все равно было не так. Не в Бакуго, не в Киришиме. Не в них. В атмосфере. Она угнетала и не давала произнести ни слова. Эйджиро чувствует запах черной смородины и начинает вертеть головой. Где-то он уже слышал этот аромат. На журнальном столике стоял диффузор. — Ты купил диффузор? — спросил Эйджиро. — Да, решил, что возможно, в моем доме должно пахнуть хорошо. Киришима посмотрел в окно. Все казалось в этот момент чужим. Уют, тепло, которое тут раньше было — было в деталях. Которые сейчас изменились, куда-то делись, исчезли. Вместо родного запаха квартиры Бакуго — теперь черная смородина. Вместо их фотографии — темная склянка с диффузором и палочки, поставленные в нее. Он слушал краем уха телевизор. Бакуго же смотрел в него зачарованно. Что же заставило Кацуки все поменять? Зачем? — А мне нравился запах карри в твоем доме… — как-то невзначай заметил Эйджиро. — Знаю… Просто решил попробовать, идиот, — Кацуки смотрел в телевизор. Киришима смотрел на него, на его холодный взгляд и поджатые губы. Ему вдруг захотелось встать и уйти, но его палец продолжал гладить чужую ладонь и убеждать себя, что все хорошо. Но чутье не обманешь. Эйджиро абстрагировался от реальности и ушел в свои мысли, когда в фильме заиграла песня, которая тут же вырвала его из раздумий. Someone told me, «Stay away from things that aren't yours» But was he yours if he wanted me so bad? Он тут же воодушевился, повернулся к Бакуго. — Слышишь эту песню? — он заулыбался в зубы. Весь холод и лед будто бы треснул, пустил в комнату света и тепла. — Угу, — как-то равнодушно отозвался Бакуго. — Помнишь ее? — Не-а, — Бакуго глубоко вздохнул. Pacify her She's getting on my nerves You don't love her Stop lying with those words Pacify her — Мы впервые под нее поцеловались!!! — воскликнул он, но тут же затих, видя, что Бакуго глубоко плевать на то, что он говорит. — Ты помнишь? — Я не запоминаю таких мелочей. She's getting on my nerves You don't love her Stop lying with those words Киришима забрал свою руку и вперился в экран. — Ты обиделся? — Нет. Просто я думал, что ты будешь хоть чуть-чуть внимательным ко мне. Но ничего не изменилось. Ты вообще любишь меня? — взгляд Киришимы спокоен, голос тверд. — Что ты несешь? — Почему ты злишься? — Киришима отворачивается. — Тебе не нравится, что я тебе говорю. — Конечно, мне не нравится, что ты говоришь! — крикнул Бакуго, поднимаясь с дивана и шипя от боли. — Ты несешь бред ебанутого человека! Как ты смеешь меня обвинять?! Эйджиро нахмурился, почувствовал, как холод ползет к затылку мурашками вместе с сжатием кулаков. — А ты думал, — Эйджиро запинается, набирает больше воздуха и продолжает: — Я буду терпеть это вечно? — Что терпеть, ты идиот?! — закричал Бакуго. Эйджиро не хотел разговаривать больше. Он встал, запихивая телефон поглубже в карман и пошел к выходу. Он знал, что что-то было не так. Но если Бакуго не хочет говорить, значит, так тому и быть. Он наскоро натянул влажные кроссовки и захватил свою ветровку. На секунду остановился. В комнате слышался только звук телевизора. Киришима дернул ручку двери, и, кажется, слишком тихо ее закрыл для человека в гневе. Он тосковал по Бакуго уже сейчас, в двух шагах от его квартиры, но возвращаться не хотел. Он шел к лифту, увидел надпись «не работает». Спускается вниз, слушая свои гулкие шаги по подъезду. Он чувствовал, как лестница захватывает все его внимание, и он даже не думает уже о Бакуго. Он стал много времени проводить с другими, не с Киришимой. Эйджиро выходит в тёмную холодную улицу и смотрит на блики фонаря, единственного горящего на этой улице. Дождь барабанит по его неуложенной голове и плечам. И Киришима не может сделать больше ни шага. Он стоит, слушает дождь. Где-то вдалеке раздается звон колоколов. Смородина… Смородина… Эйджиро идет к своему дому, медленно перебирая ногами. «Если бы я мог выносить его присутствие дольше, я бы это делал,» — думает он. — «В его доме больше мне не рады. Я не люблю смородину». Киришима постоял еще перед дверью своего подъезда, сел на лавочку и задумался. Смородина. Фотография. Не имеет значения. Бакуго не хочет его видеть. Но что же заставило его так думать? Что? Смородина. Киришима нахмурил брови, перевел взгляд на подъезд Бакуго снова. К нему кто-то подходил. В домофон позвонил. Голос знакомый. Капюшон. «Каччан,» — слышит Эйджиро. Эйджиро почувствовал, будто по его венам течет лёд, он чувствовал себя оленем в свете фар. Он испуганно смотрел на закрывающуюся дверь и больше ничего не хотел выяснять. Кажется, с этим хлопком магнитной двери, треснуло и его сердце. Ощущение, что он разваливается на части, не давало ему дышать глубоко. Дождь лил, ознаменовывая новое начало. Эйджиро сжал кулаки. Он возненавидел эту дверь. Что не ушел раньше с этой скамейки. Он разваливается на части. Прямо здесь. Его глаза не плачут — они просто не двигаются. Мрут. И в этом бесконечном ливне ему негде найти пристанища. В маленьком дворике. Произошло убийство. Убийство большого, до ужаса крепкого сердца Киришимы. И кажется, это единственная часть тела, где причуда не сработала…