Любимый КириБаку

В этот день Киришима проснулся в пустой постели и до последнего не желал вставать. Как будто что-то в этом мире было проще и легче, пока он в его жизни не участвовал. Ему нравилось вот так лежать одному, читать геройский журнал и смотреть в телефон. Он закутался с головой в одеяло. Яркий свет экрана телефона бил в глаза. На улице было еще темно. В тишине слышались скрипы оконных рам и шелест деревьев. Ветрено. Киришима поднимается, задвигает плотнее шторы, и, дрожа, накидывает халат на свою пижаму. Ставит кофе, начинает готовить себе завтрак. — Привет, Кацуки, — говорит Киришима с кухни в коридор. Там разувался после ночной смены Бакуго. Он не здоровается, проходит сразу в ванную. Эйджиро отключает газ и идёт к ванной. Посреди плеска воды слышались всхлипы. Киришима помолчал минут пять, его стопы будто приросли к полу. Он даже не знал, как сейчас что-то сказать, сделать, чтобы не усугубить. «Не спас» — заключает он. Мягко стучит. Кацуки не с первого раза слышит. Еще раз. Раздалось грубое: что? Киришима приоткрывает дверь, заходит и тут же садится на пол, смотрит на Бакуго, сидящего в горячей ванне с красными глазами и влажными дорожками слез. — Рассказывай, — прошептал Киришима, касаясь горячей рукой подбородка Кацуки. Бакуго отворачивается и прячет лицо, его плечи дрожат, он задерживает дыхание, а потом резко и глубоко вдыхает, начинает кашлять. Он казался беззащитным, маленьким в этой комнате, и Киришиме хотелось обнять его и согреть. В тишине Бакуго всхлипывал, произнося обрывками: — Они послали… Безоружные… Они не заслужили! Как я буду… Как я буду жить? — Кацуки на минуту поднял взгляд на Киришиму, пристально смотрел, видя, как и по его щекам текут слезы. Киришима прижимает к себе Бакуго, и тот обмякает в его объятиях, трется лбом и веками о плечо Эйджиро. Киришима чувствует, как по спине ползет холодное, зловещее отчаяние, которое со слезами Кацуки впитало его тело. — Я не знаю… во что еще верить, — шепчет Бакуго, содрогаясь в чужих объятиях. — Пошло все… оно… Киришиму пугало, что все еще раннее утро. Бакуго ляжет спать, а ему наедине придется остаться со своими мыслями, которыми сейчас Кацуки его заражал, отпуская свою боль и делясь ей с Эйджиро. Он тоже не знал, во что ему верить и почему. Почему он заслужил этого, почему Бакуго заслужил этого. Почему все в этой жизни кажется серым, предательским и кривым? Киришима выдыхает, жмуря глаза. В голове ни одной мысли о том, как Бакуго можно поддержать. Плеск воды не давал ответов на вопросы. — Вылезаешь? Вода уже остыла, — Киришима открывает глаза и отводит взгляд. Смотреть на Кацуки тяжко. — Посиди со мной еще немного. Пожалуйста… Эйджиро не стал бороться, не стал настаивать. Во всяком случае, для Кацуки будет намного лучше, если он простынет и посидит дома недельку-другую. Так ему проще будет вернуться в колею, ему проще будет пережить и принять случившееся. Принять, что он ни в чем не виноват. Принять, что все это — это простая случайность. Что все это — это дурацкое распоряжение руководства, очередной приказ, отданный бездумно. Бакуго мог бы справиться с этой ситуацией сам. Зачем нужно было посылать безоружных героев в самое пекло? Против кого, против чего они сражались? Эйджиро поджал губы, внимательно рассматривая плитку. К горлу почему-то неприятно лип ком, а Кацуки все вхлипывал. Киришима зажмурился. — Давай, любовь моя, — Эйджиро встает и берет Бакуго под мышки, чтобы Кацуки как бы висел на его локтях, поднимает расслабленное тело и взваливает на себя, ставит на ноги. — Постой секунду так. Кацуки стоит, медленно моргает припухшими от слез глазами и зевает. Эйджиро накидывает на голое тело банное теплое полотенце и заматывает, подхватывает под колени и под лопатки, несет в спальню, бережно обтирает и укладывает спать, сам ложится рядом и держит его за руку. В тишине дыхание Кацуки слышно с небольшим свистом от насморка из-за слез. Эйджиро закрывает глаза, и сам не понимает, как тоже засыпает, а в голове одно: В ад перед тобой, в рай после тебя Вместе с тобой, что можно Вместо тебя все то, что нельзя