Welcome to the Masquerade

Они едут по городу под неспешное мурлыканье приемника. Когда вдалеке мелькает знакомое строгое здание, Дайшо ультимативно заявляет, что ему нужно вернуться в музей, чтобы покончить с какими-то своими обязанностями, но он настоятельно просит за ним заехать, когда они соберутся в Самоград. Коноха подтверждает, что все услышал, и Дайшо выходит из машины, нарочито аккуратно прикрыв за собой дверь. — Мы ведь не возьмем его с собой, — произносит Тсукишима без вопроса. — Разумеется, нет, — в тон ему отвечает Коноха, и они одинаково ухмыляются. Участок встречает их размеренным рабочим ритмом, полицейские мелькают в коридорах, патрульных машин — их в городе аж три, в то время как каждый платформенный город прочесывают минимум три тысячи дронов — на парковке нет. У автомата с кофе Коноха замечает шерифа, который, прислонившись к стене, что-то потягивает из стаканчика и лениво, как разлегшийся на нагретом камне вожак, наблюдает за перемещениями своей стаи. Короткий взгляд на Тсукишиму — и они расходятся в разные стороны. На этот раз с Мией говорить придется Конохе. Шериф встречается с ним взглядом и салютует стаканчиком, чуть сощурив глаза. — Федералы выходят, когда солнце уже высоко, — тянет, усмехнувшись, — или вы в нашу глушь приехали как в отпуск? — Уж как вам больше нравится, — хмыкает Коноха, сглатывая раздражение, и критически оглядывает набор напитков, решая, стоит ли сегодня травиться и чем именно. — Вот, сегодня хотим осмотреть достопримечательности. Например, что скажете насчет Самограда? Мия приподнимает бровь, выражая вежливое изумление. — Ниточки тянутся туда, — поясняет Коноха максимально туманно, потому что не уверен, насколько легально маленькое предприятие Куроо и Бокуто. — А мы, федералы, даже в отпуске привыкли ходить по ним до конца. Коноха готов поклясться, что во взгляде Мии мелькает одобрение, близкое к уважению, но тут же рассеивается, как дымка над водой. — Что ж, — усмехается он нехорошо. — Могу только пожелать удачи. — Она так необходима? — Учитывая то, что вы идете в Самоград? — Мия смотрит на него, как на человека, который спрашивает, зачем у гранаты колечко и можно ли за него дернуть. — Пожалуй, без нее даже я бы туда не сунулся. Мия Ацуму держит город в относительном порядке, располагая всего несколькими десятками копов. Это очень сильное заявление, Коноха решает прислушаться. — Я думаю, — продолжает Мия, — там вполне можно выпустить пару неучтенных пуль. Главное — чтобы свора не чувствовала страха. Ага, думает Коноха, если мы кого-то пристрелим в Самограде, полиции будет все равно, потому что это не их территория, но и помощи никакой, даже самой банальной, можно не ждать. — И вообще, стоит быть осторожнее, — Мия откидывает голову назад и упирается затылком в стену, задумчиво глядя в потолок. — Если в этом богами забытом городе и есть дьявол, то его зовут Тендо Сатори. По шее спускаются мурашки. Коноха видит равнодушно-голубое небо, обломок стены и гневно-бирюзовое смерть дьяволу. С этим чертовым городом что-то определенно не так. — Я загляну в оружейную? — вежливо спрашивает Коноха. — Разве стволов вам недостаточно? — Мия с намеком косится на две его кобуры. — Я прихвачу пару светошумовых, — успокаивает его Коноха. Мия снова салютует ему стаканчиком, приканчивает остатки кофе одним глотком, сминает картон в кулаке и уходит — молча, даже не обернувшись. Что ж, Коноха благодарен и за такое напутствие. *** В машину они с Тсукишимой садятся одновременно, на этот раз за рулем — Коноха. Он поворачивает ключ в замке зажигания, слушает хриплый, перебивающийся чиханием рокот их детройтского монстра и плавно трогается с места. — Ну что? — спрашивает у него Тсукишима, разминая плечо. — Нам пожелали удачи и пообещали не помогать, — делится Коноха. — Как трогательно, — Тсукишима закатывает глаза и тянется потереть пальцем висок. — А у тебя? — интересуется Коноха, уверенный, что сейчас услышит гораздо больше. Тсукишима работает с данными куда лучше, чем он сам, даже если они на бумаге, а не в AR-базах. Так что пока Коноха ставил Мию в известность и отвлекал разговорами, Тсукишима беспрепятственно добрался до свежих записей в архиве. — Самоград образовался три года назад и с тех пор растет, как раковая опухоль, — с очевидным пренебрежением начинает он. — Маргиналы во главе с Тендо Сатори заняли строящиеся районы даунтауна, который все равно давно мертв, и основали там свое маленькое островное государство. Полиция туда особо не лезет, а Самоград за это старается бушевать внутри своих границ. — Трущобы, значит, — Коноха постукивает пальцем по рулю. — И что тут особенного? — До Самограда они уже были отдельной общиной, — поясняет Тсукишима, и теперь в его голосе слышно сомнение. — И угадай где они жили. Судя по тону, это ни разу не вопрос и тем более не приглашение к игре, но Коноха все равно угадывает, мрачнея: — В заброшенном метро. — Бинго, — кисло кивает Тсукишима. — Три года назад в районе их Подземного города произошел обвал, оно ведь ненадежное, поэтому и закрыли, помнишь? Погибло больше сотни человек. Мы, кстати, видели место обрушения. Смерть дьяволу. — В общем, после этого Тендо Сатори и вывел своих людей на поверхность, начав строить Самоград, — заканчивает Тсукишима. — На него самого мне, кстати, ничего найти не удалось. Если в этом богами забытом городе и есть дьявол, то его зовут Тендо Сатори. — Все страньше и страньше, — резюмирует Коноха, а Тсукишима только хмыкает, отворачиваясь к окну. Город стелется мимо пестро-серыми фасадами, асфальт ложится под колеса как-то совсем вкрадчиво, дорога кажется слишком легкой, словно их приглашают и провожают. На убой. Коноха передергивает плечами. Солнце, уже начавшее клониться к закату, льется сквозь прорехи в лохматых тучах и играет на пыльных графиках небоскребов, которые впереди растут к небу унылыми памятниками былому величию города. Даунтаун приближается. Коноха плавно проходит поворот и, не веря своим глазам, жмет на тормоз. Тсукишима поднимает подбородок с ладони и выдыхает: — Да ладно. Дайшо стоит прямо посреди полосы в этом своем винном кардигане, сложив руки на груди, и смотрит в упор. Глаза у него горят, болотные огни в них мечутся, ища выход, скулы проступают острее. Плечи расправлены, спина ровная, словно по линейке вычерченная. Коноха останавливает машину резко, словно налетев на стену из непреодолимой силы, и руки его беспомощно соскальзывают по рулю на колени. За спиной у Дайшо поднимаются, как холодные ледяные пики, небоскребы, над ними ветер рвет облака, раскидывая в стороны остывшие лучи солнца, и они окатывают Дайшо со спины, а он — тонкий, несгибаемый — стоит посреди чернильного асфальта и взглядом вжимает Коноху в сидение. Кажется, это капитуляция. Коноха прикрывает глаза. Дайшо дергает уголком губ и идет обходить машину. — Мы что, его возьмем? — неверяще спрашивает Тсукишима. Кажется, у него в голове не укладывается, что их так легко раскрыли и отследили. Ну конечно, это ведь самая короткая дорога к даунтауну, по какой еще их повели бы лагающие карты? — Видимо, если мы его не возьмем, он пойдет в Самоград сам, и его там пристрелят, — вздыхает Коноха. — А Мия об этом узнает и придумает, как подать в отчете, — подхватывает Тсукишима, поморщившись. — Черт. — Черт, — соглашается Коноха. Дайшо вальяжно устраивается на заднем сидении и елейным голосом тянет: — Спасибо, что заехали. Коноха сжимает зубы. *** Они бросают машину у границы промзоны, которая отсекает даунтаун от города. Вообще, Коноха не уверен, что это именно промзона. Больше похоже на склады или скелеты недостроенных торговых центров, но тут слишком мало лоска и слишком много ржавого металла, чтобы выдумывать какие-то вычурные названия. Здесь город щетинится арматурой, скалится прорехами в стенах и разбитыми стеклами, скрипит едва держащимися на петлях дверьми и шелестит бетонной крошкой под подошвой. На фоне небоскребов, по которым уже не бегают голорекламы, это выглядит сценой из постапокалипсиса. Коноха идет, глубоко вдыхая в себя пыльный, с отчетливым металлическим привкусом воздух, и внимательно вслушивается. Здесь слишком тихо. Кроме их шагов и скрипа ржавой стали, он не слышит ничего. И это плохо, если они и правда подходят к трущобам Самограда. Хуже ярящегося хищника может быть только хищник затаившийся. Первого ты хотя бы можешь увидеть. Коноха кладет руку на рукоять пистолета и медленно тянет его из кобуры. Краем глаза замечает, как напряженно Дайшо следит за каждым его движением. Кажется, здесь ему не по себе. Они проходят в ущелье между двумя осевшими набок складами, когда на Коноху накатывает то самое ощущение. Мир становится чуточку четче, Коноха отчетливо ощущает изгибы бетонных стен и провалы в них, острые края арматуры и впившиеся им в спины взгляды. Он успевает только вскинуть руку, когда бьет первая очередь. Пули взрывают бетон, взвизгивая, эхо выстрелов отпрыгивает от стен рокочущей дробью. Коноха почти мгновенно оказывается рядом с Дайшо, толкает его в руки Тсукишиме, взглядом приказывая присмотреть. Тсукишима подчиняется мгновенно и беспрекословно — в поле Коноха даст ему сто очков вперед, даже если ему обездвижить одну руку. Рядом бьет пуля — на этот раз одна, видимо, снайпер, — и они оба ругаются сквозь зубы. Дайшо разом теряет весь свой лоск, едкая насмешка и снисходительность слетают с него, как труха, в расширенных зрачках вспыхивает страх. Коноха смотрит на него не больше двух секунд, но этого хватает, чтобы идеальный образ мифического существа рассыпался, оставив живого, смертного человека, испуганного и растерявшегося. Странно, но такой Дайшо — с приоткрытым в беззвучном восклицании ртом, бледными щеками, распахнутыми глазами, прижимающийся к Тсукишиме — не перестает ему нравится. Наоборот, Коноха чувствует иррациональную, неуместную радость оттого, что видит его настоящего. Автоматная очередь подбирается ближе, из-за угла показывается группа вооруженных людей — в серо-черной униформе спецназа без опознавательных знаков, только на руке алые повязки. Тсукишима утягивает Дайшо за выступ и взглядом обещает Конохе, что ему беспокоиться не о чем. Коноха прикрывает на мгновение глаза, выдыхает, сосредотачиваясь на ощущениях, оборачивается и позволяет себе расплыться в дикой, немного безумной усмешке. По нему снова стреляют, но он скрывается за углом здания. Ну наконец-то. Мироздание перестает быть сложной скотиной и становится очень простым и понятным, сведенное в крохотное окошко прицела. Коноха не колеблется — одним слитным движением бросает себя вперед, перекатывается по бетону, тут же становится на одно колено и дважды спускает курок. Не убивай. Первая пуля бьет автоматчика в плечо, отбрасывая его назад, вторая вгрызается в бетон над предполагаемым снайпером, чтобы каменная крошка брызнула ему в глаза. Выстрелы крошат асфальт там, где Коноха только что стоял, но он уже ныряет за острый выступ осыпавшейся стены, проскальзывает под щерящейся арматурой и выскакивает на отряд с фланга. Стрелять по бронежилетам — все равно что палить по мишеням в тире, тела опрокидывает назад, как картонки, никакой крови, каждого потом можно вернуть в строй. Он стреляет уже с двух рук — чертов македонец, смеется где-то у затылка Широфуку — и разбрасывает группу раньше, чем они успевают на него среагировать. Укрыться от очереди сверху за выгнутым железным листом ворот, наискось скользнуть по прохладному полуподвалу, беззвучно взбежать по лестнице и вжаться плечом в стену — все это легко, как дыхание, кровь бурлит и грохочет в ушах, как боевые барабаны, а перед глазами картинка четкая, словно кто-то выкрутил разрешение на максимум. На стену рядом падает тень, Коноха предвкушающе закусывает губу и медленно вдыхает, готовясь к броску. Когда из-за угла совсем рядом возникает вскинувший автомат парень, Коноха первым делом бьет раскрытой ладонью по стволу, чтобы приклад врезал противнику по подбородку, двумя движениями перехватывает чужие нервные рывки и, не церемонясь, добивает локтем в солнечное сплетение. Задохнувшись, парень оседает на землю, Коноха благодарно кивает, перебрасывая через плечо ремень автомата, и снова ныряет в руины. Он на своей территории, неслышимый и невидимый, непобедимый. Говорят, совы смыкают кончики крыльев в воздухе, потому и летают настолько бесшумно. Кто-то негромко переругивается совсем рядом, Коноха проворно взбирается по ребристой стальной опоре, цепляясь за проржавевшие гайки, и проходит на горизонтальное перекрытие. Прямо под ним оказываются два человека с автоматами, шипя друг другу какие-то оскорбления — слишком беспечно. Добыча даже не понимает, что охотник уже над ней — и выпустил когти. Коноха спрыгивает ровно за спиной второго, бьет по шее сбоку и толкает падающего парня прямо на его напарника. Тот даже не успевает растерянно обернуться, а Коноха уже обвивается вокруг, затягивает в удушающий, шепчет: — Тише, дорогуша, — и, почти ласково убрав волосы за ухо, снимает с него гарнитуру рации. — Что ж, — говорит в микрофон нараспев, неконтролируемо улыбаясь, — пока я вас всех не поубивал, может, отведете нас к вашему главному? У меня есть пара вопросов. За его спиной звучно обваливается его насест, ржавая пыль на секунду перекрывает блеклый свет пасмурного дня, сквозь него стремительно проносятся несколько бойцов Самограда с автоматами наперевес, но перед ними только два полубессознательных товарища за земле. Коноха, ухмыляясь, с третьего этажа выбирается на плоскую недостроенную крышу — не хватает пары бетонных блоков, сквозь них видно темное чрево здания и группу захвата, нервно озирающуюся по сторонам. Прежде чем залегший здесь снайпер успевает вскинуть винтовку или хотя бы закричать, Коноха сгребает его за шкирку — парень на удивление легкий — и сбрасывает в прямоугольную дыру, к коллегам. Снизу раздается неразборчивый мат, а Коноха ставит ногу на парапет крыши и палит во второй отряд, который продвигается по улице к тому месту, откуда отстреливается Тсукишима. Стволы щелкают одновременно, подаваясь назад, Коноха двумя движениями сбрасывает дымящиеся магазины прямо на пол, вставляет новые, тратит еще полсекунды на то, чтобы выдернуть чеку, разбегается — и прыгает. На секунду весь мир зависает над каменной бездной, откуда рявкают крики и пара выстрелов, сердце невесомо замирает под ребрами, потом неистово в них толкается, Коноха перекатывается по соседней крыше, чудом не влетев в груду битого стекла, тут же вскакивает, поочередно передергивая затворы, и бросается бежать. За спиной взрывается брошенная за миг до прыжка светошумовая граната, сквозь прижатые к ушам ладони глухо бьет почти громовой раскат, острые белые лучи кидают перед Конохой угольную тень. Он пробегает еще несколько крыш, потом спускается по выщебленной стене на боковую улицу, замирает на миг, резко выдыхая и оглядываясь. За углом обнаруживаются еще пять человек, причем блондин явно отдает приказы — это его искаженный динамиком голос велит идиотам взять себя в руки, он же один! Значит, Конохе удалось рассредоточить группы нападающих и посеять панику, теперь — о, теперь время для настоящего шоу. Вытянув из кармана длинную темную ленту, Коноха сначала, прищурившись, прикидывает расстояние, а потом небрежно завязывает себе глаза и бросает вторую светошумовую. Сначала коротко звякает по камню металл, командующая группа, увлеченная спором, реагирует на пару секунд медленнее, чем стоило бы — они не успевают броситься на землю до взрыва. На этот раз раскат ближе, он прорывается сквозь ладони, сжимает череп и остается в ушах противным, высоким звоном, но свет едва просачивается сквозь повязку, так что Коноха видит силуэты. У него двадцать секунд. Более чем достаточно. Он выходит прямо на середину улицы, тряхнув головой, чтобы сбросить мерзкое ощущение вязкости, словно оглушило не его, а весь мир вокруг, большим пальцем поднимает черную повязку на лоб и останавливается напротив пытающегося проморгаться главаря. Упирает ему ствол между глаз и терпеливо ждет. Сопровождающие главного дергаются, все еще жмурясь, но второй пистолет чертит в воздухе ленивый полукруг, и они замирают. Зато главарь стоит спокойно, почти непоколебимо, смотрит мимо черного дула Конохе прямо в глаза — Конохе это нравится. Смелый противник — это всегда достойно. — Мы не по ваши души, — слова слетают легко, как сакральная формула, и главный дергает плечом — то ли пренебрежительно, то ли изумленно. — Нам просто нужно поговорить с Тендо Сатори. Это, к слову, случайно не ты? Главарь медленно, не делая резких движений, поднимает руку к гарнитуре и двумя пальцами зажимает нужную кнопку. — Отбой, парни, — говорит он своим, и только потом отвечает Конохе. — Случайно не я. Если бы здесь был Тендо, ты был бы уже мертв. Очень интересно, думает Коноха, большим пальцем поглаживая беретту по рельефному боку. — Я никого не убил, если ты заметил, — говорит он вежливо. — Так что будь душкой, нам действительно нужно увидеться с вашим боссом. Мы сразу уйдем после этого. — Ладно, — медленно кивает главарь. — Хорошо. Можешь называть меня Семи. И ради бога, убери уже пушку. Коноха, дернув уголком губ, опускает пистолет. *** Они проходят через разрушенные кварталы. Небоскребы теперь совсем близко, в пыльном стекле отражаются рваные тучи, и Конохе эти зеркальные великаны кажутся колоннами, которые подпирают небо с незапамятных времен. Семи идет чуть впереди, потрепанные солдаты с красными повязками на плечах смыкаются вокруг федералов в широкое кольцо — строгий, но почтительный конвой. Коноху это не беспокоит. Он давно не чувствовал себя так хорошо, так уверенно, адреналин в крови еще играет, рука властно лежит на кобуре, черную ленту со лба он так и не убрал. Тсукишима держится за его правым плечом, чутко реагируя на малейшее изменение темпа шагов напарника. Обычно гражданским и местной полиции кажется, что в их двойке именно Тсукишима основное звено, но в таких ситуациях становится понятно, насколько сильны ведущие позиции самого Конохи. Когда вместо законов в игру вступают понятия и инстинкты, он оказывается на своей территории. Поэтому сейчас озирается почти весело, иногда вскидывает брови на хмурые взгляды бойцов Самограда и прячет ухмылку в уголках губ. Как все просто и понятно, когда можно наставить на врага пистолет. Как это чертовски здорово. А еще Коноха чувствует, что Дайшо — потрепанный, покрытый пылью и с ссадиной на локте, немного заторможенный от шока — на него смотрит. С него слетает весь надменный лоск, он становится неловким, напуганным, обычным человеком — и это нравится Конохе еще больше. Дайшо не перестает быть восхитительным, да, давайте уже признаем, что он восхитительный. Он просто теперь ближе, он почти свой. Коноха перед ним красуется. Семи шагает так, словно вбивает армейскими сапогами восьмидюймовые гвозди. Они проходят под железным рельсом, уложенным на две укрепленные скобами стены. С него бахромой спускается несчетное количество алых лент, на некоторых что-то написано, к другим привязаны бусины и ржавые гайки. Это — граница. За ней начинается Самоград. И такого Коноха никогда не видел. Видимо, раньше здесь строился новый квартал даунтауна, но потом начался кризис, корпорации ушли и бросили десятиэтажные остовы без стен — только бетонные колонны, блочные перекрытия и воткнувшаяся в небо арматура. Теперь, правда, на стройку Самоград походит меньше всего. Коноха оглядывает пестрые, причудливые трущобы со смесью недоверия и восторга. Этажи превратились в уровни города, на них лепятся друг к другу дома самых причудливых форм и размеров: морские контейнеры; сваренные из металлолома ажурные шары, затянутые брезентом; пирамиды из бутылок и балок, на каждой из которых по старой коллекционной фигурке; целый поезд из железнодорожных цистерн, неведомым образом взгромоздившийся на шестой этаж; картонные, кирпичные, пластиковые и жестяные домики. Колонны надежно укреплены чем придется — Коноха замечает непонятные железные распорки и целые аллеи поставленных вертикально рельсов. Все, что можно обмотать, обвивают диодные, пиксельные и неоновые гирлянды; над улицей тянутся деревянные мостки, по которым снуют фрики всех мастей. На каждой вертикальной поверхности красуются неоновые граффити. А еще здесь царствуют технологии. В Службе всегда говорили, что самые лучшие и безумные разработки можно найти либо в закрытых лабораториях, либо вот в таких живых, по-своему богатых трущобах. В первых — потому что у ученых есть средства и неуемное любопытство. Во вторых — потому что талантливым изгоям здесь нечего терять. Весь первый этаж отведен под лавки и лавочки, возле каждой горят голоэкраны и полноценные голограммы, стайки проекций порхают в воздухе, в пыли на дороге возятся механические щенки и пауки, из каждого второго окна ревут тяжелые басы, а каждый второй прохожий выглядит так, словно у него за поясом — весь арсенал Конфедерации, а на лице — вся палитра неоновых оттенков. — Добро пожаловать в Самоград, — не без гордости бросает Семи, рассекая пеструю толпу, как нож — масло. Ну да, думает Коноха, Самоград. Город сам-в-себе, сам-для-себя и сам-собой-созданный. Город внутри города. Ему тут нравится, черт возьми. Люди на них пялятся, причем пялятся недобро, и от десяти пуль в голову Коноху с товарищами спасает только наличие конвоя. Предпочитая не провоцировать толпу прямым взглядом, Коноха рассматривает вывески. Взгляд натыкается на пульсирующую багровым надпись поперек прозрачной — это что, пищевая пленка? — шевелящейся стены какой-то забегаловки. БОЛЬНЫМ ХОДА НЕТ — У вас здесь что, много больных? — интересуется Коноха небрежно, и ему приходится заметно повысить голос, потому что визг гитарных рифов из забегаловки может работать лесопильней. Семи бросает на него нечитаемый взгляд через плечо и как-то неопределенно дергает подбородком. Потом все же отвечает: — Раньше было много. По тону — даже сквозь какофонию Самограда — понятно, что развивать эту тему их провожатый не намерен. Коноха не гордый (ха, конечно), Коноха смиряется и косится на Тсукишиму. У того такое лицо, словно он рассматривает какого-то экзотического паука: вроде и занятно, и красиво на свой манер, но по большому счету омерзительно. Дайшо шагает к Конохе почти вплотную, зрачки у него расширены, плечи напряжены так, словно он удерживает сразу все уровни Самограда на вытянутых руках, дыхание поверхностное. Коноха притормаживает, нарочито засмотревшись на механические лозы из алюминиевых чешуек, которые переливаются и пощелкивают при движении, и незаметно проводит пальцами по предплечью Дайшо — рукава закатаны, кожа под пальцами гладкая и прохладная, чуть влажная от пота. Касание очень чувственное и одновременно ни к чему не обязывающее — широкое, плавное и конечное, его можно расценить и как все в порядке, я рядом, и как у тебя очень красивые руки. Коноха вкладывает все это сразу и не хочет даже задумываться, как толкует значение Дайшо. Он же книжный червь, должен работать со смыслами. Дайшо медленно выдыхает, бездны зрачков цепляются за Коноху, как за константу в опрокидывающемся измерении, уголки тонких губ тянутся вверх, пытаясь соорудить снисходительную усмешку, но паника и благодарность видны лучше Анд из космоса. Коноха чуть кивает и снова ускоряется, чтобы возглавить их маленькую окруженную армию. Прищур Тсукишимы говорит, что его гей-радар зашкаливает. Коноха взглядом посылает напарника подальше от их с Дайшо Анд, потому что Дайшо отлично держится и очень смелый, а у самого Конохи под рукой любимая беретта. Самоград пестро течет мимо живым мерцающим потоком, красуется перемигивающейся гладью, рокочет басами и огрызается взглядами, и Коноха отвечает ему тем же, восхищенно цыкая, потому что Самоград — живой, хищный, горячий, совсем непохожий на разлагающуюся бетонную пустоту вокруг. Это какое-то другое измерение. *** Семи приводит их к раздвижным дверям — металлическим и очень тяжелым, Конохе ну очень интересно, как их вообще сюда притащили и что приводит их в движение. Вряд ли ему кто-нибудь ответит, конечно. Они давно свернули с центральной улицы и знатно попетляли по уровням Самограда, Коноха вдоволь насмотрелся. Семи оборачивается к ним и говорит: — Сейчас я представлю вас канцлеру, — и в голосе у него предвкушение. Коноха чуть сжимает пальцы на пистолете, который у него почему-то не отобрали (что тревожно), и щурится. Значит, канцлер. Чертовски интересно. Железная пасть начинает размыкаться. Тсукишима за плечом ощущается монолитно и правильно, надежная опора, щит, который прикроет спину. За другим плечом длинно выдыхает Дайшо, и это будоражит кровь. Коноха вскидывает подбородок, снисходительно мажет взглядом по поджавшему губы Семи и делает шаг в сумрачную пустоту зала. *** Здесь когда-то было складское помещение — огромное, гулкое и вытянутое, оно напоминает тронный зал. Левая стена сплошная, бетонная, сверху донизу покрыта граффити. Яркие надписи выглядят выпуклыми в полумраке, цвет настолько густой, что они словно светятся — а может, и вправду светятся, Коноха не знает. Резкие росчерки слов вплетаются в фигуры животных и профили небоскребов, поверх пляшет что-то этническое, трудно уловимое, придающее этому буйству какое-то единство. Правая стена целиком состоит из узких и высоких стальных пластин с шестами посередине. Через одну пластины повернуты ребром, в них бьет закатное солнце и расчерчивает пол черно-ржавой зеброй, и по этим полосам взгляд Конохи взбегает вверх, как по лестнице. Чтобы упереться в странную, сложную, перевитую конструкцию из арматуры, которую венчает трон. Действительно трон: с тяжелыми подлокотниками из распиленных рельсов, щетинящейся металлоломом спинкой и восседающей на нем высокой фигурой. У Конохи складывается ощущение, что образ метро из мира ядерной зимы скатали в металлический клубок, потом вытянули из него, как проволоку, это возвышение и воздвигли в самом сердце Самограда престол для его хозяина. Коноха немного просчитался. Железный канцлер создал не город внутри города — он построил себе целую империю. Тендо Сатори остается неподвижен, и Коноха, нарочито плавной пружинистой походкой пересекая зал, смотрит на него в упор. Справа в глаза бьет то солнце, то чернильная тьма перекрытий, слева пляшут и скалятся граффити, под ними и у возвышения — вооруженные люди, больше трех десятков, но на все это Коноха почти не обращает внимания. У Тендо Сатори вызывающе алые волосы, жесткие даже на вид, в позе сквозит леность самого крупного хищника в стае. Закатный свет накатывает на него сбоку, погружая всю правую сторону лица в тень, как на средневековой иконе, и для Конохи Тендо Сатори наполовину состоит из мрака, наполовину — из черной формы с алой повязкой на плече, членистоногой ладони на подлокотнике, надменного прищура и сухой неприятной усмешки. Коноха останавливается шагах в десяти от подножия трона и чуть кивает хозяину Самограда, проявляя только необходимое уважение. — Добрый вечер, — тянет он, как бы невзначай поглаживая рукоять пистолета. — Прошу простить, что без приглашения. Тендо едва заметно склоняет голову к освещенному правому плечу, щурится еще сильнее, усмешка становится лукавой, как спрятанный в шелковых складках камзола кинжал. Руки вальяжно устроились на подлокотниках, как самостоятельные существа. Освещенная правая начинает постукивать по краю сегментированным пальцем, как паук — лапкой, левая почему-то затянута черной перчаткой. — Приветствую, — почти нараспев тянет Тендо Сатори. — Я вас ждал. — Неужели? — Коноха приподнимает уголок губ — весело, без вызова. — То-то я оценил теплый прием. Семи, уже отошедший к своим людям у стены, недовольно передергивает плечом. Коноха замечает это краем глаза и улыбается, кажется, самую малость паскуднее. Тендо щурит глаза (Коноха видит только левый, поэтому правый дорисовывает мысленно) — и без того узкие, лукавые прорези. Только в его прищуре нет тягучести, вкрадчивости Дайшо. Железный канцлер насмешлив, но прищур его — оптический прицел, а улыбка большого, рассекающего лицо рта похожа на кривое лезвие. — Ты неплохо справился с моими людьми, я впечатлен, — пальцы в черной перчатке быстрой волной перестукивают по подлокотнику. — Федералы и правда стоят своей славы. Тендо чуть поворачивает голову и добавляет: — Как ты и говорил, Куроо. Коноха на миг замирает, а потом обращает улыбку в оскал и оборачивается туда, куда направлен взгляд Железного канцлера. У стены среди прочих действительно стоит давешний парень из бара — к лохматому гребню и непроницаемым глазам добавляются теперь два глока на поясе и армейские берцы. Бокуто за его плечом обезоруживающе им улыбается — мол, не обессудьте, парни, мы ж не со зла. В этом есть что-то жутковатое, потому что он из того сорта солдат, которых в кино относят к типичной морской пехоте Конфедерации. Солдат, которые в состоянии отстреливаться от пришельцев пушками столетнего парового крейсера — и победить. Куроо же выглядит несколько раздосадованным и смотрит на Тендо укоризненно. — Я пришел к тебе посплетничать для того, чтобы ты их не стрелял, герр канцлер. Если ты уловил суть разговора. Тендо тянет: — Ну извини, — и в голосе нет раскаяния ни на грош, только мягкая, раскатистая угроза — помни, с кем ты говоришь. — Должен же я был убедиться, что они действительно хороши. Куроо возмущенно вскидывает брови, но Бокуто хлопает его по плечу и говорит: — Да боги с ним, бро, — и тот только согласно фыркает. Тсукишима — Коноха чувствует затылком — сверлит Куроо взглядом, но судя по довольному лицу последнего, раздражение федерала ему импонирует. Коноха готов признать, что вот так выдвигать претензии хозяину Самограда в сердце его державы — это смело. — Справедливости ради, — Тендо поворачивается к чужакам, и они с Конохой снова смотрят друг другу в глаза, — я должен сказать, что не предупреди он меня, живыми вас сюда никто бы не пустил. — Если бы да кабы, — хмыкает Коноха. Не переоценивай себя, Железный канцлер. Тендо прикрывает глаза — все еще рассеченный надвое тенью и светом, похожий на языческое божество. — Я хотел убедиться, что волкодав осознает, по чьему следу пошел. Это не обычная охота, федерал, помни об этом. Коноха хмыкает — надо же, как изящно его только что обозвали цепным псом, почти с уважением — и елейно интересуется: — Я могу расценивать это как чистосердечное? Рука покоится на пистолете. — Боже упаси, — наигранно округляет глаза Тендо Сатори, усмехаясь. — Нет, всего лишь совет стороннего наблюдателя. Так ты будешь спрашивать или нет? — Эта девушка, — Коноха неспешно вытягивает из нагрудного кармана фотографию и показывает ее Тендо, намеренно не делая даже шага вперед, — Наоми. Она из ваших? Если герр канцлеру, конечно, есть дело до убыли населения. Шепотки, до этого с ветром и солнцем бродившие по тронному залу, разом затихают. Тишина становится стеклянной, звенящей, солнце гранит ее, как алмаз, и Коноха чувствует, как острая кромка цепляет его по горлу. Тендо застывает на троне, а потом что-то в его лице меняется. Уходит все игривое лукавство, в острых чертах прорезается нечто нехорошее — строгое и хищное, от чего у Конохи по позвоночнику спускаются ледяные мурашки. — Как занятно, — медленно, по звуку роняет Тендо, и голос у него проседает до низкого рокота. — Наши гости любят шутки, которые можно принять близко к сердцу. Интересно, не вырвут ли у них за это их собственные? Коноха сжимает рукоять пистолета, Дайшо с Тсукишимой одновременно шагают ближе к нему, а в воздухе повисает незримая грозовая тяжесть. Тишина гранями царапает кожу до крови. Тендо смотрит на них сверху вниз, красно-карий левый глаз ловит солнечный блик, высвечивающий холодное, расчетливое безумие. А потом с тихим неестественным звуком на правой, утопленной в тени половине лица Железного канцлера вспыхивает и разгорается красная точка — словно искра лазерного прицела надувается в темноте, напитываясь гневом хозяина, как клещ — кровью. Тендо подается вперед, позволяя закатному свету затронуть его темную, страшную половину. Бледную кожу, по краю окованную черной сталью, от подбородка и лба смыкающейся вокруг механического глаза, диафрагма которого сужается, ловя чужаков в фокус. Коноха запоздало понимает, что на правой руке у Тендо Сатори не перчатка. А еще понимает, что чертов город продолжает с ним играть: то говорит сплошными загадками, то выражается буквально. Чернильно-металлические пальцы постукивают по подлокотнику, Железный канцлер пускает к губам жесткую, снисходительную усмешку. На самом деле железный. В правой глазнице горит ровный алый огонек, металл лоснится на щеке, бионическая рука покрыта пластинами брони. Киборг. — Я помню каждого своего человека в лицо, — чеканит Тендо в такт ровным ударам металлических пальцев, — и не терплю, когда им угрожает опасность. Тем более — когда они умирают. Как думаешь, федерал, по какой причине ты все еще жив? Коноха чувствует, как по хребту у него сбегает дрожь. Он сталкивался с киборгом однажды — и та девчонка едва не разорвала его на куски. Боевое протезирование — большая редкость и серьезная опасность, потому что это чудовищная нагрузка на организм. Такие обычно сидят на стимуляторах либо обкалываются гормональными, чтобы выдерживать лишний вес и справляться с фантомными болями. А еще — с нагрузкой на мозг, который вступает в прямой контакт с операционной системой протеза. Чем больше сила, тем больше за нее приходится платить и тем меньше в тебе остается человеческого. Судя по виду Тендо Сатори, он может без труда смять распиленный рельс, служащий ему подлокотником. — Я спрашиваю твое мнение, — давит Железный канцлер и улыбается — холодно и безумно. — Невежливо игнорировать хозяина дома. — Прости мне мою бестактность, — отвечает Коноха, с усилием взяв себя в руки. Теперь понятно, почему у них не стали отбирать оружие. Оно тут бесполезно. — Я думаю, что тебе нужно найти убийцу, не впутывая Самоград, чужими руками. Тендо приподнимает левую бровь — правой у него просто нет, эта часть лица отдана металлу. — И чтобы смерть обладателя этих рук по Самограду не ударила, — заканчивает Коноха. Тендо одобрительно кивает и косится на Куроо. — Такой сообразительный, — снова улыбается. — Чудо-мальчик. Коноха в третий раз давит озноб, осознавая, что сейчас он как никогда близок к гибели. Одно слово Тендо — и их разорвут оживившиеся люди слева. И тут статус федерала, за которого приедут мстить коллеги, не поможет. Железный канцлер не из пугливых. — Что ж, — Тендо вдруг откидывается на спинку трона и удовлетворенно щурится, смакуя произведенный эффект. — Да, Наоми из моих людей. Очень талантливая девочка, умела добывать информацию. Коноха отчетливо слышит сожаление и отстраненно поражается тому, что такой человек действительно может по кому-то скорбеть. — Отчасти поэтому, я думаю, она и связалась с плохой компанией, — Тендо иронично косится на Куроо, а тот кривит лицо в ой-да-кто-бы-говорил-гримасе. — Хочешь сказать, что мне нужно арестовать его? — Коноха чуть расслабляет плечи, говорит с нарочитой легкостью, но беретту не выпускает. — Если бы это был Куроо, — в глазах канцлера — и в живом, и в механическом — плещутся одинаково кровавые искры, — я бы избавил тебя от обременительной работы. Негоже гостям города тратить время на такие нудные занятия. Куроо передергивает плечами. Конохе почему-то видится публичная казнь на площади: просмоленные веревки, сгорбленная фигура виселицы над жадной толпой, Тендо в багровых одеяниях с простертой над эшафотом стальной дланью — кара божья из плоти и металла. — Наоми убил другой зверь, покрупнее и пострашнее драной кошки, — Тендо усмехается, — потому я и хотел выяснить, сможешь ли ты с ним тягаться. — Скажи, кто он, и я тебе отвечу, — щедро предлагает Коноха. Железный канцлер молчит, разглядывая его в упор, диафрагма в механическом глазу сужается и расширяется по спирали. Металлические пальцы начинают выстукивать какой-то сложный, запутанный мотив, и Коноха вдруг чувствует, как в чужой голове его разбирают по элементам, раскручивают на компоненты и придирчиво оценивают каждый. Ему не хочется быть оружием в чужих руках, хотя видит Бог, вся его жизнь описывается этой фразой. Одно дело — работать на Службу и Конфедерацию. Там есть закон, смысл и отдача. Решать проблемы Самограда и слепо доверять холодному безумию в глазах Тендо Сатори — совсем другое. — Что ты хочешь узнать? — наконец невпопад спрашивает он, склоняя голову к плечу. Коноха не хочет думать, к какому выводу он пришел. — Чем конкретно занималась Наоми? Ты сказал, она собирала информацию. Тендо чуть кивает и отвечает неожиданно серьезно: — В последнее время она пыталась разобраться в том, кто обрушил на нас небеса. Коноха выжидающе поднимает брови. Зал зачарованно молчит, наблюдая за их разговором, за спиной чувствуются сосредоточенность Тсукишимы и шелестящее дыхание Дайшо. Тендо морщится и поясняет: — Ты же видел разрушенные кварталы, я прав? В тот день погибло много наших, в том числе ее мать и брат. Наоми была слишком горячей и упорной, чтобы оставить и отпустить. Уголок его губ ползет в сторону — в необычно горькой, злой усмешке, алое свечение в механическом глазу коротко вспыхивает, словно за ним плещется море застарелого, больного гнева. Кажется, Железный канцлер хорошо ее понимает. Коноха вспоминает рассказ Тсукишимы и спрашивает в лоб: — Разве это был не несчастный случай? — Ох да, — внезапно тянет нараспев Тендо, вскидывая руку, — эти случаи всегда такие случайные и несчастные, когда всего лишь разом проседает земля и давит неверных, как кара божья! Город плачет кровью, желтые ленты и скорбные лица, а потом — пыль времени, бросить в архив, у горя короткий срок годности! Он срывается на короткий дробный смех — совершенно безрадостный, злой, издевательский. Солнце бьет в него и разбивается об алый и черно-стальной на брызги, глаза горят, на губах пляшет шальной оскал. Коноха чувствует накатившую опасность, зал наполняется незримым потрескивающим пламенем, которое жалит искрами его лицо. Пламя ему не угрожает — это угроза зверю, это оскорбление и жажда реванша, это безумие и ярость. Железный канцлер ничего не забывает, Железный канцлер ничего не прощает — Коноха читает это в воздухе и стали. — Нет, федерал, это был не несчастный случай, — Тендо смотрит на него сверху вниз и холодно улыбается, — а направленный подрыв. Мой город потерял сотню жителей. Больше я такого не допущу. Поэтому и говорю сейчас с тобой, хотя следовало бы пристрелить ваш бойзбенд еще на подходе. Из заботы о суверенитете, разумеется. Тендо говорит витиевато, сложно, непоследовательно, но Конохе он внезапно нравится — как опасный пожар, полный особой, экзотично-хищной красоты, как тропический паук или залегший в папоротнике ягуар. — Наоми удалось что-то выяснить — она много говорила о каком-то аристократе, которого она скоро выведет на чистую воду. Говорила, что нащупала вену, что скоро выцарапает его из панциря, — Тендо усмехается чему-то своему. — А потом вы нашли ее тело. Коноха тела не находил, но не перебивает. — Хочешь найти зверя, федерал, ищи того, кому по силам проломить небесный свод. У него острые когти и длинные руки, — заканчивает Тендо и прикрывает глаза. — Будь осторожен. Коноха благодарно склоняет голову, но Железный канцлер его игнорирует, застывая на троне в странной неподвижности. Угольные тени печатью лежат на бледном лице, металл становится их частью, и Тендо вдруг кажется Конохе частью возвышения, причудливым переплетением в ажурном стальном каркасе, на котором стоит Самоград. Аудиенция окончена. Коноха без страха поворачивается к Железному канцлеру спиной и идет к выходу. Семи и еще несколько человек молчаливыми тенями отделяются от основной группы и берут их в клещи. Ему плевать, эскорт это или конвой. *** Самоград затихает. Огни горят, пульсирует неон, граффити на стенах шевелятся, окна всех форм и видов провожают их взглядом — как люди. Люди же уходят в тень, забиваются в свои многоуровневые жилища, но Коноха кожей чувствует их внимание. Самоград уже знает, о чем чужаки говорили с Железным канцлером. Музыка дышит где-то на самом краю слышимости — не мелодия, но вибрация низких басов, которые рокочут у Конохи под ногами. Щелкают и скрежещут по камню невидимые механизмы. Самоград прижимается к земле, как хищник, и выжидает. Коноха слышит, как он подтягивает свои бесконечные лапы, сплетает шеи и щерит пасти, готовый защищаться. Они идут по улице к границе Самограда, тронный зал остался далеко позади, но Коноха все еще видит, как чернильно-металлические пальцы перестукивают по подлокотнику. Он не обращает внимания на негромкий обмен колкостями, который устроили Тсукишима с Семи, не смотрит на лихорадочное пламя неона, игнорирует медленные, скользящие движения подбирающегося зверя-Самограда. Он думает только о том, что увидел в глазах — живом и механическом — у Тендо Сатори, когда он уже опускал веки. Он знал это выражение, знал слишком хорошо — поэтому слишком сложно было смириться с увиденным. Когда Железный канцлер закрыл глаза, Коноха понял. Тендо Сатори боится. Страх сокрыт под всем тем металлом, который оковывает его и его империю, глубоко въелся в кости — и теперь заставляет Самоград готовиться к войне. Коноха думает о количестве оружия, о сурово сведенных бровях Семи, о ленивой мощи, сквозившей в позе Железного канцлера. Он не хочет, но думает о том, что могло заставить такую силу трепетать. ищи того, кому по силам проломить небесный свод Коноха понимает, почему Самоград молчит. Самоград провожает их в последний путь. *** У границы — как раз под стальным рельсом с бахромой лент — их ждут Бокуто и Куроо. Коноха не знает, как они их опередили, и не хочет спрашивать. Он просто выхватывает пистолет и практически упирает его Куроо в лоб. Рядом выпрямляется рука Тсукишимы — слишком порывисто для него. — Ну, — Куроо испуганным совершенно не выглядит, тянет в стороны свою паскудную усмешку, — могли бы просто сказать спасибо. — Ты нас сдал, — цедит Тсукишима, глаза за очками смыкаются в две осуждающие золотистые щелки. Значит, все-таки личное. Коноха подавляет неуместную улыбку и краем глаза выхватывает Бокуто. Тот беззаботно поглаживает пулеметную ленту на широкой груди и явно не собирается впрягаться за приятеля. — Пальни уже, — скучающе просит Семи. — Попрошу, — Куроо смотрит на самоградского солдата оскорбленно. — Где бы вы были без моей информации. Разговор ведется абсолютно светским тоном, самым обиженным выглядит Тсукишима, и Коноха смакует незнакомую ситуацию. Куроо поднимает руки с раскрытыми ладонями и скалится еще шире — хотя куда уж, казалось бы. — У Тендо нет чувства юмора, — говорит он, — и чувства меры тоже. Он бы правда вас пристрелил, если бы не знал, зачем вы явитесь. Коноха со вздохом опускает пистолет. Он ненавидит этот чертов город. Тсукишима снимает свое оружие с предохранителя. Он, кажется, и правда оскорблен в лучших чувствах. — Дайшо, скажи ему, — Куроо косит взглядом Конохе за плечо. — Стреляй, — милостиво включается в разговор Дайшо. Коноха ведет плечом и длинно выдыхает. Тсукишима улавливает, цыкает и резким движением убирает пистолет в кобуру. Когда он зол, каждый жест у него хлесткий, как удар бича. Куроо, понимает Коноха, откровенно любуется. Занятно. — Подвезете нас? — миролюбиво интересуется Бокуто. — А то мы с бро у Самограда не в фаворе, вдруг пальнут в спину. — Лучшая смерть, — тянет Куроо и мечтательно косится на друга. — Рядом с тобой. — Особенно если не сегодня, — ухмыляется Бокуто и задорно блестит круглыми глазами. Они дают друг другу пять. — Подвезем, — соглашается Коноха. *** Тсукишима садится за руль сам, демонстративно хлопнув дверью перед носом у сунувшегося с вопросом Куроо. Коноха не понимает этот город — его болтает из драмы в нелепый ситком, а вот сейчас вообще, похоже, включился какой-то Дискавери. Брачные игры. Дайшо проходит мимо, цепляя Коноху плечом. Чужое тепло обжигает, в повороте головы — неразрешимая загадка, шелестит вкрадчивый шепот: — Это было здорово. Коноха смотрит на Тсукишиму очень понимающе и садится на пассажирское. Сзади Дайшо оказывается зажат между Куроо и Бокуто, и да, такого кислого выражения лица у него еще ни разу не было. Тсукишима резко трогается, когда Куроо деловито показывает Дайшо свой глок, и дергает уголком губ, когда сзади начинается свалка с шипением и стенаниями. Коноха, коротко улыбнувшись, отворачивается к окну. Тендо Сатори непредсказуем, но эти двое все равно пришли к нему сказать о том, что в Самоград идут федералы. Разумеется, Железный канцлер прекрасно понял, что именно они и дали наводку, так что вполне мог пустить им по пуле в лоб. Куроо и Бокуто не идиоты. Коноха видит ленцу хищников и острый блеск глаз, жестокий излом за шальными улыбками. Он признателен. А Тсукишима, как бы сильно ни прятался в панцирь, восхищен и раздражен в равной степени — Коноха его знает. Вопрос только в том, чем им потом расплачиваться с информаторами, которым, по словам Дайшо, должен весь город. И потянут ли федералы эту цену. Коноха так глубоко уходит в свои мысли, что вздрагивает, когда Тсукишима вдруг тормозит посреди улицы. — Какого черта? — цедит он, и Коноха поворачивается к лобовому стеклу. Перекресток небольшой, такой же потрепанно-пестро-серый, как и весь город, но теперь все это отступает на второй план. Улицу надвое рассекает белая полоса — вереница фигур в длинных мантиях, настолько выбеленных, что они светятся в наступающем с востока сумраке — призраки, тени, идущие шаг в шаг. На плечах горят бирюзовые кресты, фигуры раскачиваются в такт и что-то поют. В машине не слышно, но мелодия толкается в стекло и заставляет его вздрагивать, как бесконечный океанский прибой. У Конохи по затылку к шее бегут мурашки. Тсукишима опускает стекла. Многоголосая монотонная песня заливается в салон, как холодный, злой дождь. Коноха вздрагивает от ощущения ее на коже, а фигуры все идут, все качаются — медленно, шажок за шажком, не обращая внимания на машины, светофоры и город вокруг. Они рассекают его, как бритвенно-острый нож — живую серую плоть. Они ему не принадлежат. Горят бирюзовые кресты. — Это Dies Irae, — почему-то шепотом говорит Тсукишима. — Что? — Церковный гимн. Они поют судный день и гнев божий. Мимо прошли уже десятка три человек, а процессия все не кончается, пересекая им дорогу. Белые мантии шевелятся в такт мелодии, иногда фигуры воздевают руки, но общий ритм не нарушается, и песня — гнев божий — обвивается у Конохи вокруг шеи. — Что это такое? — спрашивает он тихо и хрипло. — Это сектанты, — просто отвечает Дайшо. — Люди Нового Иоанна. Они предрекают скорый конец света. Вроде истинный Апокалипсис. Судный день. — Что, Бокуто, — в голосе Дайшо вдруг начинает горчить яд, — не хочешь примкнуть к процессии? Будет очень романтично. Одним движением Бокуто оказывается снаружи, а потом гулко хлопает дверью — машина покачивается и стонет. Повисает короткая пауза, в которой Коноха чувствует чужой ровный гнев. — Ублюдок, — невыразительно бросает Куроо и выходит следом за другом. Слово тихое, отрывистое, но оно бьет даже Коноху, не имеющего к ситуации никакого отношения, — резкое и серьезное. Тсукишима отдирает взгляд от бело-бирюзовой процессии и оборачивается назад. — У Бокуто был парень, — неохотно и даже как-то виновато шелестит Дайшо. — Вроде как то самое, особенное, до гроба. А потом он ушел к Новому Иоанну. Сектанты воздевают руки, белые полы распахиваются, над улицей гремит сплетенный из дюжин голосов судный день. — Простите, — Конохе не показалось, в голосе Дайшо действительно слышна вина. — Мне тоже нужно идти. Доброй ночи. Он выскальзывает из машины плавно, гибкий и текучий, как капля ртути, и удаляется в ту же сторону, куда ушли Бокуто и Куроо. Вереница белых фигур внезапно обретает свой конец, проползает мимо машины и утекает за поворот. Следом уходит и песня, гремя латами крестоносцев. Они остаются совершенно одни на пустом перекрестке, уже заплетенном сетью сумерек. День проваливается за горизонт, в пустом небе зажигаются слабые свечки звезд. Тсукишима опускает голову на руль — как сам Коноха недавно — и спрашивает: — И когда нас собирались предупредить, что в этом городе есть чертовы сектанты? Коноха молча закуривает. *** По дороге в гостиницу они заезжают в участок. Тсукишима, все еще взбудораженный, уходит писать отчет, а Коноха, мрачно цыкнув, направляется к шерифу. Мия смотрит сквозь него, неприятно усмехаясь, и постукивает ручкой по столу. Коноха окидывает взглядом его просторный, минималистичный кабинет, и у него возникает ощущение, что чего-то не хватает — слишком много воздуха, слишком много места для одного человека. У левой стены одиноко стоит белая маркерная доска с фотографиями двух жертв и скудной, невероятно скудной информацией. Коноха молча подходит, берет маркер и под фотографией девчонки выводит — Наоми, Самоград. Потом, чуть подумав, добавляет — обвал в Подземном городе. И ставит большой знак вопроса. — Неплохо, — протягивает Мия с нарочитой неохотой, но Коноха затылком чувствует его пристальный, застывший взгляд. — Действительно неплохо. Коноха оборачивается. Стол Мии завален бумагами, на стене висит подробная карта города, и это даже вгоняет Коноху в ступор на несколько секунд. Как-то не думал он, что пыльный неоновый клубок улиц можно упорядочить и уложить в одну плоскость. На карте две черные кнопки — места убийств — и еще несколько отметин. На западе ломаной красной линией обведена территория Самограда, где-то в паутине старого города Коноха замечает маленькую кошачью морду, еще пару перечеркнутых знаков — это, видимо, устраненные точки — и бирюзовый крест. — У вас тут секта, — хочет сказать он ровно, но выходит обвиняюще. — А, эти, — Мия откидывается на спинку стула, с мерзким скрежетом отодвигается от стола и закидывает на него ноги, закуривая. — Они тут при чем? Коноха на секунду сжимает челюсти, справляясь с раздражением, и говорит: — Когда речь идет о серийных убийствах, тем более настолько… э, неординарных, любые религиозные объединения должны быть рассмотрены следствием, — Боже, ну почему рядом нет Тсукишимы. Мия смотрит на него и усмехается уголком губ, даже не особо скрывая презрение, и явно не испытывает угрызений совести. Да, именно, Коноха наконец понял, чем именно ему не нравится шериф — бесстыдным выражением лица. — Это секта Нового Иоанна, — с ленцой сообщает Мия, словно одолжение делая, и стряхивает пепел на пол. — Они появились, м, не знаю, лет десять назад и с того времени особо не бедокурили. Была пара выходок, да, но там скорее одиночные фанатики, потому что гуру держит их в узде. Коноха молча складывает руки на груди. Мия закатывает глаза и крепко затягивается, а потом медленно выдыхает дым. Коноха стоит на месте и уходить не собирается. — Ладно, Шерлок, уговорил, — Мия гибко вскакивает на ноги. Коноха заметил, что он всегда движется непредсказуемо: то размеренно, то стремительно, — но при этом всегда плавно. Он очень хороший боец. — Они держат один дом в центре старого города. Очень закрытая община. Верят, что этот их гуру — новый и последний пророк, коему, видите ли, явилось знамение, — Мия мешает в голосе скепсис с насмешкой и косится на бирюзовый крест очень снисходительно. — Новое откровение о конце света. Якобы истинное откровение. И только те, кто уверовал в эту истину, имеют шанс спастись. Мия замирает у карты, а Коноха смотрит на большую желтую звезду рядом с ней, нарисованную баллончиком, и думает, что не один Новый Иоанн тут грешит манией величия. Но шериф рядом со звездой и правда выглядит эффектно: пряно-яркая краска, золото волос, черненное по краям выбритыми висками, и светлые звериные глаза, вкрадчиво прикрытые веками. — Значит, вы считаете, что секта никак не связана с серией? — спрашивает Коноха. Мия щурится — задумчиво, по-лисьи, снова глядя сквозь Коноху, а потом вдруг поворачивает голову к пустующей стене с одинокой магнитной доской по центру. Застывает, словно ждал то ли реплики, то ли подсказки из пустоты. — Шериф? — Не с моим уровнем допуска думать, — едко скалится Мия, отворачиваясь к столу. — Но Новый Иоанн не идиот. Коноха прикрывает глаза. На конфронтацию идти нет смысла — злятся явно не на него. Он молча выходит из кабинета. Надо отдохнуть и подумать.