Welcome to the Masquerade

Почти сразу за гермозатвором тоннель кончается, выводя их к станции. В стерильном свете хисов она выглядит каким-то древним замком, подернувшимся плесенью и заросшим мхом. Мрамор и позолота обращаются в тускло бликующий сквозь пыль малахит, посреди платформы лежат три кольца огромной хрустальной люстры, окруженные брызгами разбитого стекла. Оно хрустит под сапогами, как человеческие кости, и Коноха не хочет думать, какая сила сорвала ее с невидимого в темноте потолка. Корпорации действительно смогли продемонстрировать всю мощь и богатство — станция огромна, роскошна и похожа на королевский склеп. Мрак вольготно раскладывает свои кольца посреди этого обветшалого великолепия, щурит провалы глазниц и самодовольно скалит тонкие клыки. Коноха невозмутимо скалится в ответ. Сигналит Тсукишиме жестом остаться в середине платформы, возле разбитой люстры — невозможно подкрасться тихо по битому стеклу, даже если ты — тьма, по нему ползущая. Конохе кажется, что он слышит шелест, кажется, что что-то движется за тонкой завесой теней, у мрака под кожей, так близко к поверхности, что Коноха улавливает стремительную рябь. Коноха знает, что они здесь не одни. Он осторожно обходит гулкую залу кругом — их зеленый шар света распадается на два поменьше, Коноха постоянно выцепляет взглядом две неподвижные усталые фигуры — и слушает, пытаясь угадать положение врага. Врага он не находит, зато находит черную дыру. Это провал абсолютной пустоты с другой стороны платформы, с неровными сколотыми краями и приваренной к нижнему краю обделки простой железной лестницей, уходящей в никуда. Какие заботливые первопроходцы, однако, оставили ход будущим поколениям, отстраненно думает Коноха, осторожно спрыгивая в желоб, и резко оглядывается. Ему показалось, что в уголке глаза что-то мелькнуло. Темнота обманчиво неподвижна, беззвучно хохочет Конохе прямо в лицо. Действительно смешно. Он вытягивает из нагрудного кармана еще один хис, открывает, ломает — снова зеленый, черт тебя побери, Куроо! — и бросает в пустоту глубокого космоса, разверстую у самых его ног. Светящаяся палочка несколько раз проворачивается в воздухе и почти беззвучно приземляется на неровное дно, рисуя вокруг себя круг мертвенного света. Не видно ничего, кроме этого дна и нижних перекладин лестницы. Метров шесть-семь, прикидывает Коноха, но ничего не говорит, молча подзывая Тсукишиму и Дайшо взмахом руки. Темнота вполне может над ним издеваться, сжимая и раздувая пространство. А тишину тревожить отчего-то не хочется. Стекло за спиной хрустит так громко, словно это раскалывается потолок, потом звук обращается в обычные сдвоенные шаги, они по очереди спрыгивают в желоб и замирают совсем рядом. — Это здесь, — шелестит Дайшо благоговейно над самым ухом, и его слова сами становятся тишиной, оставляя ее нетронутой. — Капище внизу. Как же Коноха ненавидит это наречие, кто бы знал. Он обменивается с Тсукишимой короткими взглядами, составляя простой и понятный план действий, стискивает хис в зубах, беретту в правой руке оставляет и глубоко вдыхает спертый, тяжелее бетона воздух. А потом начинает спускаться, вцепляясь в железные перекладины лестницы так, словно они могут спасти ему жизнь. Пол пещеры толкается в ноги почти игриво, и Коноха оказывается в очень странном положении. Он словно стоит посреди черной бесконечности, которая тянется во все стороны, а сверху в этой бесконечности дыра, подсвеченная зеленым, и от нее спускается лестница. Бесконечность смотрит на него пристально и — Коноха сухо сглатывает — со шкурным интересом. Он оглядывается. Здесь мрак перестает быть просто мраком или даже мраком ожившим. Нет, здесь это сплошная темная толща, словно Коноху со всех сторон обступает вода. Он на самом дне океана, тысячи и тысячи тонн давят на него сверху, каждый квант пространства спрессован тяжестью, сюда никогда не дотянется солнце, никогда не проникнет живой звук. Эта территория людям не принадлежит. Коноха кожей чувствует, что в черной толще движется существо — придонная акула, слепая, бесшумная и смертоносная, не знающая отдыха и вечно голодная. Откуда-то ему точно известно, что стрелять по ней почти бесполезно. — Это мы еще посмотрим, — скалит зубы темноте Коноха и окликает Тсукишиму. Когда рядом оказывается Дайшо, становится чуточку спокойнее — не потому что на него и его обереги есть какая-то надежда, нет, просто Коноха привык думать простыми категориями, а в его присутствии выбрать приоритет проще некуда. Сугуру Дайшо не должен умереть. Тсукишима предусмотрительно оставил наверху один хис, так что спасительный пролом в обступившей их бездне все еще светится зеленым. Коноха благодарно кивает, напарник нервно поправляет очки — давай покончим с этим быстрее. Еще один хис они оставляют у подножия лестницы, а потом делают шаг в неизвестность. Бледная световая сфера вокруг похожа на пузырь воздуха в вязкой жидкости, неведомо чем прижатый ко дну. Их тени цепляются за границу сплошного нигде, и Конохе кажется, что через этот контакт из него потихоньку выходит жизнь. Они идут медленно, Коноха с Тсукишимой целятся во все стороны — почти бессмысленно, потому что обманчивая неподвижность мрака отнимает у них возможность прицелиться. Дайшо вынимает из кармана какие-то четки с резными бусами, медленно перебирает их в пальцах и что-то тихо шепчет. Шепот ритмичный и похож на эхо далекого прибоя, на шум невидимого леса, на дыхание чего-то огромного в затылок. Вся сутулая, угловая фигура Дайшо в бледном свете внезапно становится четче, словно бы наливается чем-то настоящим, глаза горят отблесками старых костров, бледное лицо похоже на маску, исчерченную резкими тенями, в наклоне головы появляется что-то неподвижно-хищное. Коноха следит за ним краем глаза, потому что Дайшо становится раскаленной иглой, вонзенной в расползающуюся гнилую ткань пространства — единственной константой, которая удерживает мир на месте. Дайшо сейчас пугающе красив — как люминисцирующая тропическая змея в ночной траве, как полный статического электричества воздух у водопада в пещере, как языческое божество. Чертовы безумные ученые. Бездна смеется без голоса, смотрит без глаз, тянется невидимыми щупальцами, сочится сквозь круг слабого света, стремится вцепиться, сомкнуть челюсти — и чуть отступает, натыкаясь на шелестящего забытые заговоры Дайшо. Тсукишима не перебивает, потому что тоже чувствует, только сильнее сжимает пальцы на пистолете. Свет хисов протягивается вперед, но не достает потолка и стен, и Коноха не хочет даже думать, настолько огромная и старая эта пещера — черная дыра в земной утробе. Через несколько дюжин шагов — Коноха не уверен, что сосчитал правильно — сквозь сплошной подсвеченный зеленым мрак вдруг проступают вертикальные очертания. Прорисовываются, как из ниоткуда, словно кристаллизуются из спертого воздуха. Капище. Впереди и чуть справа. У Конохи дыбом встают волосы на затылке. Все вокруг пропитано чем-то чуждым, чем-то живым, чем-то очень древним, чем-то далеким от добра и зла в равной степени. Просто чем-то другим. Они подходят ближе. Из тьмы проступают четыре столба — высоких, в два человеческих роста, сложенных из поставленных друг на друга плоских неровных камней. Они стоят квадратом, окружая пустую площадку с какими-то обломками — наверное, это был алтарь. Просто стоят — никакого движения, никаких спецэффектов, но Коноха кожей чувствует, насколько это сакральное место. Он видел много святынь: тех, к которым идут миллионы, тех, о которых никто не помнит, и тех, которые перестали таковыми считать, — но такого трепета не испытывал еще никогда. Каждая клеточка тела содрогается в каком-то незнакомом ритме, хочется то ли рухнуть на колени, то ли пуститься в дикий, несдержанный пляс, каждый жест которого будет кричать о его отчаянии. Дайшо тихо, задушенно вскрикивает, беззвучно лопается леска, бусины рассыпаются по каменному полу — каждая падает так громко, словно она из свинца — и катятся в разные стороны. Ощущение пропадает. Вокруг по-прежнему темно и нет границ у мрака, воздух такой, что его надо силой запихивать в легкие, но теперь это всего лишь пещера, над ними — всего лишь сетка заброшенных тоннелей, а впереди всего лишь пыльные старые столбы — памятник какой-то доколумбовой эпохи. Коноха расправляет плечи, длинно выдыхает и оглядывается снова, критически цыкнув. Тсукишима хмыкает. Дайшо внезапно опускается на корточки. Коноха мигом оказывается рядом, присаживается на одно колено, кладет руку на плечо — и чувствует крупную, лихорадочную дрожь. Лицо Дайшо выбелено, как у покойника, по вискам сбегают капли пота, из носа идет кровь. Зрачки расширены так, что радужка сжимается в яркую нить. Зеленый свет делает зрелище еще хуже. — Ты… в порядке? — спрашивает Коноха, сжимая острое плечо и отчетливо осознавая, насколько дурацкий он задал вопрос. — Да, — со свистом выдыхает Дайшо и пытается выдавить улыбку. — Сейчас буду. Нервы сдали. Выходит у него из рук вон плохо. Дрожащими пальцами Дайшо пытается залезть в нагрудный карман куртки, но его слишком сильно колотит. Коноха мягко перехватывает его запястье и тянется за платком сам. Когда рука оказывается в кармане, даже через все слои ткани чувствуется лихорадочный, слишком быстрый пульс, и Конохе целую секунду кажется, что чужое пугливое сердце бьется прямо в его ладони. Дайшо смотрит снизу вверх открыто и не моргая, не пытаясь отдалиться, впитывает глазами — и позволяет. Пульс отдается Конохе в кончики пальцев и путается с его собственным сердцебиением. Вокруг бездна, над головой — целый лабиринт, а они не могут разорвать взглядов. Хуже места и времени не придумаешь, но у Конохи никогда не бывает как у людей. Он вырос в казармах Службы — сын полка без роду и племени. Откуда ему знать, как вообще бывает у людей? Да и какая к черту разница? Коноха медленно вынимает платок и бережно вытирает с губ Дайшо кровь, сквозь клетчатую ткань запоминая пальцами тепло и ритм дыхания. — Нервы, значит, — говорит Коноха, потому что не знает, что еще сказать. Дайшо устало выдыхает и приваливается виском к его плечу. Коноха подавляет порыв уткнуться носом во влажные волосы. — Здесь недавно кто-то был, — сообщает во весь голос Тсукишима, и они оба вздрагивают, как от выстрела. — Совсем недавно. Дайшо отстраняется, неловко одергивает куртку и в глаза не смотрит. Коноха цедит про себя пару ругательств и поднимается на ноги. Тсукишима бродит между столбов, изредка поднося хис к самому полу, трогает носком сапога обломки алтаря, рассматривает столбы. — Ну? — торопит его Коноха, краем глаза наблюдая, как встает Дайшо — тяжело и покачиваясь, но упорно не прося о помощи. Тц, момент упущен. — На столбах правда что-то висело, — Тсукишима небрежно указывает пальцем вверх, и Коноха видит какое-то странное крепление — то ли железо, то ли очень странное дерево — в неровном углублении у вершины столба. — Но непохоже, чтобы маски пытались вернуть обратно в последние лет пять. Разглядывая слой пыли, Коноха молча соглашается. — А вот у алтаря были люди, — Тсукишима носком сапога тыкает в следы среди пыли. — Не могу назвать цифру, но не очень много. Размер большой, скорее всего мужчины, но учитывая, в чем ходят местные… — В убежище люди в основном ходят босиком, — напоминает Коноха, снова видит неподвижные глаза худой женщины и неуютно поводит плечами. — Обломки смещали, — добавляет Тсукишима чуть севшим голосом, и Коноха подходит ближе. Алтарь действительно расколот — это был огромный, очень старый базальтовый камень, покрытый порами и стертый до блеска тысячами рук. Обломки крупные, наверняка адски тяжелые и очень странной, неправильной формы — острые углы сколов. — На треугольники похожи, — шелестит подошедший Дайшо и вдруг сам цепляется за локоть Конохи. Его еще немного шатает. Коноха не может не смотреть на тонкие пальцы поверх его руки. — Не понимаю, — цедит Тсукишима, приседая на корточки у одно из обломков. — Его что, разорвало изнутри? Зубы у него сжаты, на лице отвращение такой силы, что Коноха без труда угадывает за ним страх. А потом замечает. Камни — пять обломков — действительно недавно двигали. Аккуратно поднимали и опускали на другое место. Многотонные куски спрессованного старого базальта. Судя по следам, очень небольшая группа людей. Без всякой суеты. Словно они не чувствовали тяжести. Напряжение возвращается, но теперь оно уже не иррациональное, а привычное — ожидание нападения. Коноха привык иметь дело с превосходящим противником, так что пистолета в руке оказывается достаточно для успокоения. — Их сложили в круг, — Тсукишима морщит лоб, силясь что-то понять, — сколами наружу… Шею Конохи внезапно словно обжигает раскаленной проволокой, в районе ключиц вспыхивает густой, яростный жар, жмущийся к коже, он дергается — резко, случайно стряхнув с себя руку Дайшо — и лезет пальцами за ворот. Нащупывает плетеную веревочку и вспоминает про подарок Сакусы. Амулет жжется, как оголенный провод. Коноха не успевает его снять, потому что его вдруг накрывает ярким, всепоглощающим ощущением опасности — таким, какое он носил под кожей в джунглях, когда по его следу пошел тигр-людоед, а патроны давно закончились. В уголке глаза снова что-то мелькает, мрак в мгновение ока оживает, скалит свои чудовищные клыки, рычит так, что вибрируют даже кости, и Коноха на секунду теряется в этой вибрации. Слышит — треск пламени, высокий вой, шелест и скрежет по камню, хлюпающий звук подающейся под ножом плоти, мерный шаг конских копыт, лихорадочный шепот и свист распоротого ветра. Видит — алые отблески на черном, разорванные облака, разбитые лучи рассвета, красный диск луны, бирюзовый крест поперек неба, влажные глянцевые потоки на оскале черепа, раскрытую книгу и ослепительно раскаленный горизонт под крылом. Чувствует — лихорадочный жар сгорающей плоти, тугой удар ветра, треск ребер, холод камня, движение под кожей, ее тесноту, свистящую пустоту под ним и небо — широкое, манящее, над самой головой. Яркая секунда полнится образами, ощущениями, искрами, целое мгновение владеет Конохой целиком, а потом проскакивает мимо, бросая его в глухую спертую черноту пещеры. Он резко выдыхает, приходя в себя, и чует влажную землю и дым. Чужой взгляд ввинчивается в висок, как пуля. Коноха медленно поворачивает голову. Маска стоит на самом краю освещенного круга, вылепленная из темноты и все еще впаянная в нее спиной. Высокая, мощная фигура во всем черном покачивается с пятки на носок, на голову натянут капюшон, руки в перчатках — тоже черных — вальяжно цепляются большими пальцами за карманы. Лицо — если оно вообще у фигуры есть — скрыто за страшной костяной маской, белые зубы щерятся в издевательской усмешке, в прорезях-глазницах что-то поблескивает, Конохе не разобрать. Он смотрит на маску, маска скалится ему. Вьющиеся по кости черные узоры лоснятся, как кровь, и шевелятся, как черви. — Твою мать! — рычит сбоку Тсукишима и вскидывает пистолет. Дайшо кидается к нему, хочет заставить опустить оружие — или броситься на его вытянутые руки, но уже поздно. Маска снова перекатывается с пятки на носок — длинное, тягучее движение — и срывается с места. Коноха сбрасывает оцепенение, но в него уже врезается чужое тело — тяжелое, как грузовой поезд, и быстрое, как росчерк молнии. Удар такой, что Коноха разом теряет возможность дышать, а его уже берут в захват. Мышцы сдавившей его руки похожи на стальные тросы, в них течет концентрированный мрак, который слабо вибрирует, и Коноха давится этой вибрацией, задыхаясь. Темнота вокруг хохочет и воет, как сомкнувшаяся в кольцо стая. Коноха рычит и бьет локтем куда придется, выкручивается из мертвой хватки, чувствуя, как трещат кости, добавляет береттой — и наконец рвет дистанцию, жадно вдыхая спертый воздух. Маска проседает вниз — как припадающий к земле хищник. Тсукишима стреляет, оглушительный звук раскатывается по пещере, как гром, но маска уже каким-то чудовищным движением отклонилась назад, почти переломившись пополам, и пуля бьет в каменный пол за пределами видимости. Коноха тоже спускает курок — почти в упор, промахнуться невозможно, но маска перекатывается по полу, пружинисто вскакивает — гибкая, страшная, смазывающаяся от собственной скорости — и снова прыгает вперед. В этот раз Коноха готов — выставляет блок, отвечает ударом на удар. Они сцепляются, как разъяренные хищники, в венах у Конохи бушует кровь, отдаваясь в ушах барабанным боем. В драке нет никакого стиля и ритма, потому что на все это нет времени. Маска атакует слишком быстро, слишком сильно, так что Конохе приходится отдаться на волю инстинктам и совершенно отключить голову. Сознание проясняется, становится болезненно острым, как лезвие бритвы, Коноха дышит в такт с замедлившимся временем и видит противника так четко, словно они схватились посреди ярко освещенного стадиона. Мрак воет, как жаждущая крови толпа. На секунду, когда они оказываются совсем близко, Конохе кажется, что он видит в прорезях маски глаза — яркие, как ядерный рассвет, как кипящая лава, как раскаленное золото, они горят всепоглощающей, жадной ненавистью, огонь ярится в них, требуя выхода. Он отшвыривает маску от себя, той требуется долгая секунда, чтобы поймать равновесие, и в этот миг за ее плечом Коноха видит чудовищно спокойное лицо Тсукишимы и дуло пистолета. Гремит выстрел. Маска замирает, замирает и Тсукишима, Дайшо поодаль — они оказались на самой границе освещенного круга, в стороне от столбов — и вовсе перестает дышать. Маска медленно поворачивает голову, пошатывается — и делает шаг в сторону. Пуля висит в воздухе, словно она вошла в плоть мрака и застряла в нем. Тсукишима роняет пистолет. Маска начинает хохотать. Этот смех уже имеет звук, он хриплый, страшный, совершенно безумный и раскатистый, надтреснутый у самой высокой ноты. Тьма закручивается вокруг ураганным вихрем, они — в самом оке бури, смотрят на крушащий все ветер, а в самом центре неподвижно замер кусочек свинца — в невесомости. Коноху накрывает безотчетным, иррациональным, первобытным ужасом, прошибает холодом с ног до головы, и он словно со стороны слышит свой крик: — Уходим! Они бросаются бежать. Сзади дьявольским органом гремит хохот, маска запрокинула голову и так и стоит, раскинув руки, а пуля все висит, висит, висит-висит-висит, как застывшая в янтаре муха. Коноха почти не помнит, как они взлетают вверх по лестнице — кажется, он тащит Дайшо за шиворот. Но вот под ногами уже хрустит разбитое стекло, роскошная станция стенами склепа надвигается со всех сторон, а они бегут, словно за ними гонится сам дьявол. Страх обжигает, Коноха наполнен им до краев, он вытесняет все, кроме одной ослепительной мысли, которая наискось пересекает его воспаленный разум. Сугуру Дайшо должен выжить. Поэтому он крепче сжимает чужую узкую ладонь и не позволяет себе остановиться. Они влетают в туннель, круглый свод эхом отражает грохот их шагов. Запнувшись о кромку гермозатвора, Тсукишима роняет хис, но Коноха все еще крепко сжимает свой, так что плевать. Еще несколько стремительных, панических скачков, и на них налетает оглушительный, визжащий скрежет металла. Звук такой силы, что стонет и вибрирует под ногами бетон, Дайшо с криком пытается вырвать руку, чтобы закрыть уши, но Коноха не позволяет и тянет его за собой вперед, потому что шпоры ужаса впиваются в бока и раздирают их до кости. Он только успевает бросить взгляд назад. Маска стоит — неправильная чернильная марионетка с обрезанными нитками — посреди туннеля, облитая со спины зеленым сиянием хиса, а позади ползет сама по себе, протестующе воя заржавевшими шестеренками, неподъемная дверь гермозатвора, отрезая роскошную станцию с черной дырой в бездну от остального лабиринта. Вот только маска остается с ними. Вот только маска бросается следом. В голове у Конохи огненными линиями вспыхивает маршрут для крайнего случая, он словно снова видит палец Куроо, чертящий по картам рискованный, опасный, непроверенный путь строго наверх. Выбора нет. Адреналин грохочет в венах, как распухшая от ливней река, и Коноха словно чувствует кожей ближайшие тоннели со всеми поворотами и ответвлениями. Мрак перестает быть для него помехой. Он кричит что-то бессвязное Тсукишиме — совершенно белое лицо с чертой очков и перекошенным ртом — и дергает Дайшо в ближайшее ответвление. Наверх. Наверх. Пожалуйста, наверх. Они взлетают по шаткой лестнице наверх, она обрушивается за Тсукишимой, оглушительно кричит крошащийся ржавый металл. Перескакивают через поваленные электрические щитки, Коноха почти не глядя сбивает пулей замок, и они выскакивают в тоннель уровнем выше. В зеленом свете рельсы кажутся чем-то живым, их задыхающиеся тени скачут по стенам, как в дикой первобытной пляске, Дайшо уже не может даже стонать и только хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Но все равно бежит, бежит так, словно по пятам гонится сама Преисподняя. Их догоняет безумный надтреснутый смех. Они прорываются через служебные помещения — Коноха срывает с петель решетку, обдирая пальцы, — чуть не падают в вентиляционную шахту, но вовремя меняют узкий коридор, проносятся по запасному мостику — болты стонут и ломаются, он падает за их спинами. Теперь пути назад нет, внизу открытый покатый бетонный желоб, по которому почти невозможно бежать. Возможно, теперь она отстанет. Коноха оборачивается — и давится воплем. Маска не отстает — она бежит на четвереньках, цепляясь выгнутыми чернильными пальцами за выемки тюбинга, прямо по потолку. Перевернутая фигура похожа на гигантского паука, локти и колени неестественно вывернуты, стремительным черным сгустком она бесшумно несется за ними. Белая маска с черными узорами горит в темноте, как распахнутый глаз хищника. Коноха еще сильнее ускоряется. Дайшо хрипит и давится этими хрипами, Тсукишима бежит почти наощупь, ориентируясь на свет хиса. Они выскакивают на стык тоннелей, Коноха безошибочно угадывает поворот, перескакивает каким-то лошадиным прыжком стрелку и влетает в перегонный тоннель. Впереди будет станция, там — эскалаторы наверх. Если там нет обрушения. Оно почти наверняка есть, звучит в ушах голос Куроо. Коноха решает не терять времени, вспоминает про вентиляционную шахту в конце перегонного тоннеля, вспоминает настоятельный совет Куроо не лезть туда ни при каких обстоятельствах и от души посылает его к черту. Это самый короткий путь наверх. Мозг работает с какой-то чудовищной скоростью, мир вокруг то замедляется, то срывается, как скоростной поезд, а потом сзади раздается грохот и отчаянный мат. Коноха тормозит так, что чуть не падает, и резко оборачивается. Полубессознательный Дайшо повисает у него на плече, его трясет. Только не это. Только не это, кричит про себя Коноха, но глаза обмануть нельзя. Впереди едва видно упавшего Тсукишиму — запнулся о стрелку — и нависшую над ним высокую фигуру с выбеленной костью маски вместо лица. Фигура эта кажется циклопически огромной, она вырастает на весь туннель, с бушующим за спиной мраком вместо плаща и отведенной для удара рукой. Тсукишима успевает перевернуться на спину, Коноха видит дикую, животную панику в его глазах. Маска замирает на долгое мгновение, клинок чуть дрожит в воздухе, ловя и разбрасывая блики. На голых инстинктах Коноха перехватывает хис зубами, освобождая руку, вскидывает оба пистолета и одновременно спускает курки. Пули бьют маску в грудь с глухим звуком, и ее отбрасывает куда-то назад, во тьму. Тсукишима отмирает, вскакивает и бросается к ним. Коноха встряхивает Дайшо, приводя его в чувство, и тоже срывается с места. Страх гонит его, гонит и хохочет, разливается по телу, как яд, мешается с адреналином во взрывоопасный коктейль. Они натыкаются на шахту почти сразу — перебежки между подъемами совсем небольшие, они зигзагами поднимаются вверх, и Коноха чувствует глубоко под ногами разверстую черную бездну, пронзенную четырьмя столбами. В шахту Коноха тоже заскакивает первым, втаскивая за собой Дайшо. Того трясет, он захлебывается кашлем, но все равно сам, без подсказок запрыгивает Конохе на спину, обнимает ногами за талию и вцепляется в плечи так, что вот-вот сломает ему ключицы. Нет времени на ощущение чужого веса, чужой дрожи, чужого дыхания в шею, чужого безграничного доверия — ты меня не уронишь. Коноха молча возносит кому-то хвалу за то, что в этой шахте есть лестница, и лезет наверх — наверх-наверх-наверх. Сзади слышно тяжелое дыхание Тсукишимы, наверху не видно неба и света, но Конохе плевать, он весь в их бегстве, в Сугуру Дайшо не должен умереть. Разве что какие-то остатки здравомыслия не дают сжимать зубы слишком сильно, чтобы не раскусить хис к чертям. Лестница обрывается люком, Коноха чуть не въезжает в него головой. Он еще не успевает ни о чем подумать, а Дайшо уже сильнее стискивает ногами его талию, разжимает хватку на плечах, подается вперед и вверх — Коноха чувствует чужое хриплое дыхание на плече — и вцепляется пальцами в перекладину, давая Конохе дополнительную точку опоры. Сложно поверить, что музейный работник может такое выдержать. Коноха верит безоговорочно, поэтому сам перекладину отпускает, упирается ладонями в люк и налегает всем весом. Люк чугунный, большой, весит не меньше сотни килограмм, и в обычной ситуации Коноха ни за что бы его не сдвинул, но сейчас в жилах у него кипит коктейль Молотова, а Дайшо в нем ни капли не сомневается, до побеления костяшек впиваясь в перекладину. Ледяная тяжесть под ладонями подается, приподнимается, и Коноха с хриплым воплем спихивает ее в сторону. Свет бьет по глазам, злой и белый, Коноха выбирается вслепую, отползает от черного провала и падает на землю, жадно глотая свежий прохладный воздух. Дайшо сзади хрипит, кашляет, Коноха, все еще щурясь, переворачивается к нему лицом — и спонтанно стискивает в объятиях, ловя чужие судороги своим телом. Рядом валится на землю Тсукишима, сдирает с лица перекосившиеся очки и прячет его в ладонях. Коноха лежит, сплетясь с Дайшо, и дышит. Жадно глотает воздух, закрыв глаза. Лбом Дайшо утыкается ему куда-то в основание шеи. Они наверху. Они в безопасности. *** Коноха понятия не имеет, сколько времени проходит вот так, пока они приходят в себя. Он никогда в жизни не переживал таких потрясений, поэтому совершенно забывает о простых правилах Службы. Прежде чем заявлять, что ты в безопасности, проверь, куда тебя занесло. Об этом Коноха вспоминает, когда сердце и дыхание приходят в относительную норму и он решает поднять голову и оглядеться. Первым, на что он натыкается взглядом, становится дуло автомата, направленное ему в лоб. Коноха как можно вкрадчивее тянется к своей кобуре, но дуло красноречиво покачивается из стороны в сторону, и он понятливо оставляет попытки. Инстинкты настойчиво требуют резко ударить раскрытой ладонью по автомату, отбрасывая его в сторону, и броситься вперед, к открытому горлу, но Коноха не знает, что у него за спиной, а оглядываться уже поздно. К тому же… Дайшо лежит рядом совершенно белый, с сизыми кругами под глазами, обострившимися чертами и крупными каплями пота на висках. Дышит поверхностно и рвано, прижимая руки к груди, из которой хочет выпрыгнуть сердце. Коноха медленно поднимается на локте, показательно раскрыв пустые ладони. Человек с автоматом не спешит принимать капитуляцию. Коноха рассматривает его практически равнодушно — сил на полноценную реакцию у него нет. Невысокий, но крепкий, взгляд у темно-зеленых глаз прямой и тяжелый — взгляд солдата, черты лица крупные и простые, черные волосы пострижены коротко, щетинятся ежиком, одет в облегченную форму спецназа, только на бронежилете никаких опознавательных знаков. На плече бирюзовая повязка. Коноха утомленно прикрывает глаза и длинно выдыхает. — И какого черта? — негромко спрашивает человек с автоматом. — Мы не будем сопротивляться, — отвечает Коноха, не торопясь подниматься с асфальта. Не факт, что не подломятся ноги. — Разумно, — кивает его визави, но автомат не опускает. — Вставайте. Неслышно чертыхнувшись, Коноха подгребает под себя руки и ноги и поднимается на четвереньки. В голове пусто и немного звенит, страх оставляет его голым и неприглядным, как морское дно в отлив — только трепыхаются местами задыхающиеся остатки мыслей и ползают крабами дурные предчувствия. Рядом точно так же тяжело встает на одно колено Тсукишима, вообще безоружный. Очки у него на переносице перекосились, и он поправляет их пугающе размеренным движением. Коноха практически слышит, как он считает про себя, заставляя пальцы не дрожать. Дайшо даже не пытается пошевелиться, со свистом втягивая в себя воздух. Тонкие пальцы судорожно сжаты. У них за спинами раздается визгливый скрежет металла по камню, и они втроем синхронно вздрагивают. У Конохи по затылку словно ползет ледяная сороконожка, когда он резко оборачивается, наплевав на автомат. В голове у него движется во мраке громадный гермозатвор. В реальности два человека в белых мантиях с бирюзовыми крестами на плечах опускают на место крышку люка. Еще почти дюжина стоит кольцом, у каждого — автомат или пистолет, лица замкнутые, в глазах — угроза. Сквозь разрывы в тучах клонящееся к горизонту солнце бросает рассеянные отсветы, резче обозначая тени и выделяя кресты. Коноха хвалит себя за выдержку. — Я здесь, — дружелюбно напоминают ему из-за спины. Коноха, сцепив зубы, тяжело поднимается на ноги, держа руки поднятыми и изредка позволяя себе взглянуть вниз. На людей с оружием ему все еще немного плевать, а вот неподвижный, сжавшийся на земле Дайшо вызывает скребущее чувство беспокойства. Рядом в полный рост встает Тсукишима, холодно разглядывая сектантов. Уже взял себя в руки. Хорошо. Человек с автоматом снова одобрительно кивает, но в его жестах Коноха странным образом не обнаруживает насмешки или вызова. — Заберите у них оружие. Две бело-бирюзовые тени выныривают из-за их спин — те, что закрывали люк, — и быстро, по-деловому обыскивают. У Тсукишимы отбирают два ножа, у Конохи — три, обе беретты и запасные магазины. Человек с автоматом ждет, с ответным равнодушием созерцая визитеров. Без пистолетов становится намного неуютнее. Дайшо никто не трогает — его совсем не рассматривают как угрозу. Коноха даже благодарен. — Они не похожи на подземных, — громко шепчет одна из двух белых теней, отступая. — Я вижу, — человек с автоматом оценивающе щурится. — Кто вы такие? Коноха вполне отдает себе отчет в том, что вопрос задан только для проформы, но раз уж они решили играть по всем правилам, то он согласен. Белые мантии лоснятся под солнцем, и на их фоне черные стволы оружия выглядят чем-то неизбежным, как страшный суд. Не то чтобы у меня есть выбор, усмехается Коноха и представляет их троицу по очереди. Тсукишима чуть кивает, Дайшо будто даже не слышит, и Коноха с огромным трудом подавляет желание опуститься на одно колено и помочь ему. Хотя бы положить руку на плечо, показать, что он все еще рядом. — Хорошо, — говорит человек с автоматом тоном, которым обычно произносят так и думал. — Меня зовут Иваизуми. Коноха чуть приподнимает брови — он ну вот совсем не ожидал такой вежливости. — И раз уж мы покончили с формальностями, — Иваизуми неуловимо суровеет, — потрудитесь объяснить, что вы забыли на территории Нового Иоанна? И вот только тут Коноха обращает внимание на здание впереди. Оно четырехэтажное, вытянутое и строго прямоугольное, целиком сложенное из некрашеного красного кирпича. Хотя некрашеный — слово неверное, потому что стены покрыты граффити — где-то строго монохромными, где-то такими яркими, что больно смотреть — от узких подвальных окон до конька крыши. Все рисунки объединяет какая-то странная общность линий, как будто каждый из них на самом деле лишь фрагмент недоступного пониманию орнамента. Крыльцо широкое, бетонное, без перил, на вертикальных сторонах ступеней бирюзовым выведены слова на латыни. Двери двойные, на каждой створке — по громадному бирюзовому кресту. Стекла окон похожи на темные озера, впитывающие свет, который рикошетит от рисунков, багровых до раскаленного кирпичей и белых мантий сектантов. — А, — выдыхает Коноха, оглядывая здание и на какую-то секунду забывая о кольце вооруженных недругов. Здание выступает из серого старого квартала вокруг, демонстративно отграничивает себя от гаснущего неба и стылого асфальта. Оно яркое, выпуклое, фактурное, кричащее со своих стен — и одновременно неуловимо мрачное, потому что в пестроте цветов нет радости. Скорее, красный кирпич принаряжается перед концом. — Вижу, вы не в курсе, — тянет Иваизуми и вроде даже слегка улыбается. Коноха мигом приходит в себя и отбрасывает странное ощущение — вернее, пытается отбросить, но оно цепляется за границу сознания и с нее сваливается куда-то в глубину, чтобы залечь на дне в ожидании своего часа. — Нам нужно было проверить кое-что внизу, — отвечает он максимально обтекаемо. — В результате некоторых обстоятельств пришлось быстро подниматься на поверхность, не разбирая дороги. Наше присутствие здесь — случайность. Тсукишима на него не смотрит, но Коноха кожей чувствует его одобрение. Не особенно радует, потому что Дайшо все еще не двигается. Иваизуми задумчиво постукивает пальцами по автомату. — Мы вам не враги, — добавляет Коноха. Пока не враги. — Хорошо, — помедлив, все же кивает Иваизуми. — Тогда приглашаем вас передохнуть у нас. Возможно, Тоору захочет с вами говорить. Какое гостеприимное предложение, усмехается про себя Коноха, разглядывая чужие смуглые пальцы поверх приклада. — Идем, — бросает Иваизуми через плечо, отворачиваясь. Коноха тут же почти падает на одно колено, немного поморщившись, и кладет Дайшо руку на плечо, чуть сжимая пальцы. Из-под дрогнувших ресниц слабо мигают болотные огни, взгляд мутный, но Дайшо тут же немного приподнимается на локте и цепляется за предплечье Конохи. На ноги он встает тяжело, его явно шатает, но сил на то, чтобы вскинуть острый подбородок и окатить Иваизуми презрительным взглядом, у Дайшо хватает. Бледный, измотанный, несгибаемо прямой, он похож на мученика. Коноха незамедлительно подходит ближе, предлагая незаметно опереться на себя. Дайшо чуть закусывает нижнюю губу, раздумывая, а потом демонстративно откидывается на его плечо, метнув короткий угрожающий взгляд на белые мантии вокруг. Коноха впечатлен такой смелостью, особенно учитывая то, как сильно Дайшо на самом деле дрожит. Хотя не стоит исключать вероятности, что Коноху трясет не меньше и их остаточный страх просто резонирует. Их заводят в красный дом под конвоем. В холле первого этажа много людей, их все провожают взглядами, пока они проходят к лестнице. Коноха почти не смотрит по сторонам, сосредоточившись на тепле Дайшо рядом и мерных движениях Тсукишимы на периферии зрения. Кто-то во внутренних коридорах громко читает Откровение, прочие же разговоры смолкают. На втором этаже их оставляют в небольшой комнате с двумя диванами и стеклянным столиком между ними. Под стеклом вьются и танцуют какие-то непонятные, уродливые фигуры, и Коноха даже не пытается разобраться, что именно пытался изобразить неизвестный художник. Дайшо устраивается в уголке дивана, подтягивает ноги к груди и замирает, прикрыв глаза. Тсукишима сидит напротив, как по линейке начерченный, и смотрит строго перед собой, сложив ладони на коленях. Они оба слишком бледные, чтобы сойти за спокойных людей, и надо бы что-то сказать. Момент оттягивает девушка, заглянувшая в комнату с подносом. На нем три чашки с дымящимся ароматным чаем и еще что-то, Коноха не приглядывается и интереса к еде не чувствует. Он просто берет себе чай и возвращается в исходное положение рядом с Дайшо. Тсукишима и Дайшо тоже приходят в движение, чтобы разобрать свои чашки. Потом девушка уходит, и все снова замирает. Чай оказывается очень вкусным, насыщенным, терпким и согревающим. От него немного оттаивает Тсукишима, ломая безупречную линию плеч, а Дайшо становится чуть меньше похож на труп. Но сказать что-нибудь все равно надо. Коноха откидывает голову на спинку дивана и сжимает пальцами переносицу. — Она не пыталась нас убить, — говорит он наконец. — С чего ты решил, что это она? — шелестит Дайшо тише, чем обычно. — Неужели, — едко цедит одновременно с ним Тсукишима, но мысль не развивает. Коноха снова видит блеск стального лезвия во мраке. Да, положим, у напарника претензии обоснованные. — Она в смысле маска, — поясняет Коноха, посмотрев на Дайшо, и тот кивает, снова опуская веки. — И если бы она хотела тебя убить, Тсукишима, она бы это сделала. Ты сам видел, как она двигается. — Видел. Очень лаконично, но Коноха рад и этому. — Когда мы дрались в пещере, — продолжает он, — она могла переломать мне все кости, но не стала. Кажется, нас прогоняли, а не убивали. — Мне порвали четки, — тянет Дайшо и криво улыбается уголком губ. Все слышат не произнесенное а могли порвать меня. — Что ж, — Тсукишима ведет плечом и морщится. — Значит, нас помиловали. Посмотрим, что дальше. Люди внизу были безоружны, думает Коноха лениво, мельком оглядывая выкрашенные охрой стены, и отпивает чай. Вряд ли там есть отрава — было бы очень неосмотрительно вот так просто травить двух федералов на своей территории. Сектанты — а Иваизуми меньше всех в этом городе похож на ненормального культиста — вооружены до зубов. Причем не очень понятно, откуда у них столько оружия, если Новый Иоанн брезгует криминальной деятельностью любого рода. Все интереснее и интереснее. Время растягивается и пропадает. Голова Дайшо потихоньку клонится вниз, пока наконец не падает на грудь. Коноха, уже не скрываясь, смотрит на тревожно подрагивающие веки, на остро проступивший позвонок у основания шеи, на взлохмаченные волосы и подтянутые к груди колени. Его не оставляет чувство, что если бы не четки простого музейного сотрудника, темнота в той чертовой пещере не признала бы их своими и просто сожрала за покушение на святое место. В груди не место ребяческой, теплой гордости за человека, с которым они знакомы меньше недели, но Коноха ее не прогоняет. Пусть и дальше согревает изнутри. Тсукишима только смиренно прикрывает глаза, стягивает очки и трет переносицу. Голова у него, похоже, гудит, и Коноха вряд ли в полной мере понимает, каково такому прагматичному аналитику принять то, что они все видели. Конохе все-таки немножко проще. В тишине протекает, наверное, около полутора часов. Коноха не собирается делать глупости, потому что он безоружен, вокруг четыре этажа вооруженных фанатиков, а они все слишком измотаны для второй большой погони. А еще Конохе чертовски надоело быть в такой гонке дичью. Они с Тсукишимой успевают по очереди подремать, еще раз шепотом обсудить сложившуюся обстановку и смести скудный паек с подноса — Коноха специльно откладывает пару тощих бутербродов для тревожно спящего Дайшо, когда дверь внезапно и бесшумно открывается. Коноха оглядывается. На пороге стоит человек в привычной уже белой мантии, только ни на рукавах, ни на груди нет никаких опознавательных знаков. Волосы у него чернильные, ресницы и брови тонкие, соболиные, лицо словно написано тушью на чистом листе, глаза невыразительные, непроницаемо-серые. Высокий, тонкокостный, незнакомец не выглядит слабым — руки у него сильные, мимоходом отмечает Коноха. — Меня зовут Акааши Кейджи, — говорит черно-белый человек и сцепляет пальцы над солнечным сплетением, тут же пряча их в широких рукавах мантии. — Я врач. Кому-то из вас нужна моя помощь? Коноха косится на спящего Дайшо, потом переводит взгляд на Тсукишиму. Тот демонстративно расправляет плечи, как будто у него ничего там не болит, и поджимает губы. — Нам повезло, — сообщает Коноха врачу и улыбается — насквозь фальшиво, рука чуть вздрагивает от желания потянуться к кобуре. Она пуста. — Мы в порядке. — Хорошо, — врач чуть кивает и обводит их взглядом. — Новый Иоанн желает говорить с вами. Кто из вас Акинори? Коноха давит внутреннюю дрожь, безжалостно наступая ей на горло. Свое имя он Иваизуми не называл, ограничился фамилией. — А какая, собственно, разница? — поднимает бровь Тсукишима, безупречно прямой и показательно бесстрастный. — Он будет говорить только с Акинори, — бесстрастно роняет Акааши, и в словах у него ультиматум. Пальцы Конохи тянутся к кобуре. Она пуста. Глаза Дайшо резко распахиваются — мутные, залитые чернотой расширенных зрачков, они хватаются за Коноху, и текучая радужка зажигается бликами. Коноха смотрит в эти глаза долгую секунду, чувствуя в них бессознательную просьбу остаться, и бессильно усмехается, качая головой. Нарочито лениво поднимается с дивана, потягивается, как кот на солнце, и усмехается уже наглее, глядя Акааши прямо в глаза. — Так тому и быть. Я Акинори. — Хорошо, — Акааши чуть склоняет голову. Серые глаза упираются в сощурившегося Тсукишиму. — Настоятельно не рекомендую делать что-то опасное по отношению к культу, — теперь в прохладном голосе ясно различается металлическая нотка. Потом Акааши снова переводит взгляд на Коноху, и того царапает узнаванием. — А вас прошу со мной. Коноха покидает комнату, не обернувшись, но ощутив два прожигающих взгляда между лопаток. Новый Иоанн — Тоору, раздается в голове голос Иваизуми — ждет его. *** Коноха идет следом за этим черно-белым человеком — Акааши Кейджи, оттиснутая тоска в граните глаз, горькая складка губ, — коридоры ползут мимо, переливаясь чешуей узоров, шелестя ленточками оберегов. Его охватывает странное, расплывчатое ощущение дурмана, словно все вокруг нереально, словно пестрый бетон и старые ступени — просто скорлупа, тонкая кожа, а под ней что-то движется, живое и настоящее, и Коноха вот-вот увидит, вот-вот просочится сквозь трещины на ту сторону. Это должно его пугать. Это его успокаивает. Акааши открывает перед ним простую деревянную дверь, на которой нарисован бирюзовый глаз внутри огромной белой звезды с беспорядочно раскинутыми лучами. Из проема падает теплый дрожащий свет, Коноха ждет пряного дыма, но пахнет только теплым воском и корицей. Он делает шаг через порог. Акааши провожает его своим неподвижным, мерцающим взглядом, и это тоже должно тревожить, но Конохе все равно. Комната небольшая, четырехугольная, почти совсем без мебели — если не считать низкого столика — и без окон. Со стен содраны обои и шпаклевка, темно-красные кирпичи исписаны вдоль и поперек символами, которые люди уже забыли и — наверное — еще не узнали, ломаными линиями, странными, но строго симметричными узорами, которые обнимают Коноху со всех сторон, смыкаются над головой посреди потолка. Столик завален бумагами, старыми и совсем новыми, каждый листок исчерчен. Вокруг столика свалены мягкие одеяла и подушки, все расшитые этническими орнаментами, смутно напоминающими индейские, но Коноха, конечно, не эксперт. Электричества здесь нет. Комнату освещают только свечи — больше трех десятков, расставлены хаотично, мерцают и бьются крохотными искрами на фитилях, пускают по стенам неровные тени — в том же неритмичном движении, что и перепутанные росчерки. Стены кажутся выше, длиннее, неправильнее. Дверь за его спиной захлопывается — воздух вздрагивает вместе с Конохой, свечи трепещут, стены на миг становятся живыми. Тонкая рука указывает Конохе на место возле столика. Кожа похожа на пергамент — сухая, под ней вьются переплетениями старых чернил вены. Коноха садится неторопливо, сцепляет замерзшие пальцы в замок и кивает — уважение, а не приветствие. Он по-всякому представлял себе предводителей сект, многих видел своими глазами, привык цинично улыбаться их лоску, ухоженности и упитанности, маслянистому блеску жадного взгляда, но таких — таких не видел никогда. Новый Иоанн молод, но черты лица заостренные — не от природы, нет, все в нем шепотом кричит о полном изнеможении. Скулы выступают резко, отбрасывая темные тени, губы сухие, сомкнутые в тонкую нить, под глазами — темно-сизые, широкие круги, шея худая и точеная, ключицы разлетаются у ее основания, как журавли. Коноха счел бы его наркоманом, но руки у Нового Иоанна открыты до плеч и чисты, без единой гематомы, хотя лунки ногтей синие, как у мертвеца; волосы густые, насыщенно-каштановые, а глаза — ясные. Когда Новый Иоанн отрывает взгляд от стены, Коноха теряется перед этими глазами, потому что на него смотрят из бездны времен, сквозь и внутрь, с бесстрастным сочувствием, как будто знают, чем все закончится, но изменить ничего не в силах. В глазах прочно укоренилось страдание, сплелось с усталостью и каким-то странным, снисходительным огоньком в змеиный клубок, расширенные зрачки похожи на зевы древних пещер. — Здравствуй, Акинори, — говорит Новый Иоанн неспешно, бархатно раскатывая его имя, и чуть подается вперед на подушках, склоняя голову вбок. Звук вырывает Коноху из странного транса, он наконец может увидеть собеседника целиком — худого бледного парня одного, наверное, с Конохой возраста, с карими глазами и отражением свеч в расширенных зрачках. — Ты Новый Иоанн, — отвечает Коноха спокойно. Парень морщится — медленно и запоздало, но белки у него чистые, Коноха уверен, что наркотики не при чем. — Мне никогда не нравилось это прозвище. Лучше просто Тоору. — Как скажешь, — Коноха чуть улыбается, хотя внутри весь подбирается. Если не вмешается какая-нибудь чертовщина, он сможет свернуть этому гуру шею двумя движениями. — Ты и твои друзья, — Коноха громко хмыкает, и Тоору дергает уголком губ, — вы были внизу. — Были, — отрицать глупо. — Зря, — бросает Тоору, и свечи снова вздрагивают, хотя воздух в комнате неподвижен. — Почему это? — Вы были очень близко, — Тоору щурится, словно разглядывает что-то на Конохе. — Он почти дотянулся до вас. — Дьявол? — поднимает бровь Коноха насмешливо, хотя по коже снова пробегает мороз. Костяная маска с черными линиями вспыхивает внутри, зубы сомкнуты в издевательскую ухмылку смерти. — Не думаю, что это его имя, — Тоору задумчиво перебирает пальцами бахрому подушки, на которую опирается локтем, — но ничего более близкого я не смог придумать. — Ты серьезно в это веришь? — Ты сам все видел. Хочешь сказать, у тебя есть рациональное объяснение? Коноха молчит. Крыть бесполезно. В глазах Нового Иоанна мелькает мрачное удовлетворение. — Там, внизу, живет что-то нам неподвластное, — говорит он с ощутимым холодком. — И это почти смешно — наблюдать, как вы копошитесь у поверхности, всех вокруг подозреваете, грызетесь, пока враг — под вашими ногами. — Неужели? — Коноха иронично дергает уголком губ. — Что же тогда предлагает великий гуру? Взрывать тоннели вместе с людьми? По лицу Тоору пробегает короткая судорога, он почти незаметно подается назад и задерживает дыхание, словно его ударили под дых. Теперь черед Конохи довольно смотреть на собеседника сверху вниз. Он попал в точку. Чертовы сектанты. — Вот, значит, к какому выводу пришла Служба, — медленно тянет Тоору. — Что ж, тогда, наверное, мне надо начинать оправдываться? Коноха делает приглашающий жест ладонью. За спиной у Тоору — огромная белая V. — Нет уж, — в расширенных зрачках вспыхивают огни свеч. — Я почти уверен, что доказательств у вас нет. И если даже вы перевернете мой скит с ног на голову, все равно не найдете ничего, кроме огнестрела. — Это угроза? — Коноха машинально тянется за береттой и в очередной раз зачерпывает пальцами пустоту кобуры. Черт. — Нет, — Тоору слегка улыбается. — Ты мне нравишься, Акинори. Так что я просто кое-что тебе расскажу. — Чистосердечное признание? — вскидывает бровь Коноха, незаметно сжимая пальцы в кулак. Если этот человек способен раздавить сердце прямо внутри его грудной клетки, бежать все равно бесполезно. — В какой-то мере, — покладисто кивает Тоору. Он медленно поднимается на ноги — укутанный в пестрое подобие тоги, он похож на вешалку, настолько худ — и подходит к стене, задумчиво проводит пальцами по одной из линий. — Я не выходил на улицу уже очень давно, — говорит он ровно, но Коноха слышит звон, и в черной тени Тоору копошится отчаяние, — лет с пятнадцати, наверное. И тогда же нарисовал здесь первый символ. — Я должен тебя пожалеть? Тоору не оборачивается и вряд ли слышит, кончиками ногтей цепляясь за щербатую кромку кирпича. — Люди по большей части не любят смотреть и слушать, — в голосе задыхается смешок, — а уж видеть и слышать — это для них слишком сложно. Мне потребовалось много времени, чтобы это понять, потому что я просто не могу перестать это делать. Ты, наверное, понимаешь. Коноха не понимает. Не понимает, ясно тебе? Тоору оборачивается к нему, словно слышит эту злую мысль и улыбается уголками губ — страшно. — Ты ведь такой же, правда? — Понятия не имею, о чем ты, — кобура пустая, идиот, перестань к ней тянуться! — Мне рассказывали, как ты стреляешь, — говорит Тоору, глядя на него сверху вниз — черные зрачки пожирают. — Лихо ты обставил ребят из Самограда. Словно знал, что они сделают, словно чуял. Это просто тренировки, убежденно говорит себе Коноха. Тсукишима тоже так может. Не может. — Готов поспорить, что и воображение у тебя отменное. А еще, наверное, сны временами снятся. Настолько реальные, что собственная спальня кажется игрушечной, ненастоящей, как птичья клетка. Заткнись! Коноха не понимает, как он оказался на ногах, просто вот их глаза — на одном уровне: его собственные, злые, сощуренные, с гневно схлопнувшимися зрачками, и чужие, неподвижные и безжалостные, с впаянным в радужку страданием. — Нет ничего постыдного в том, чтобы видеть, — наконец говорит Тоору, когда воздух между ними готов пойти трещинами. — Ничего хорошего, впрочем, тоже. Он отводит взгляд, а потом и вовсе садится обратно на подушки, устало сжимая переносицу, как будто из него разом вырвали стержень — вместе с позвоночником. — Я постоянно слышу эту тварь. Чувствую, как внизу она движется, живет, дышит. Как она ненавидит. От нее нужно избавиться. — Люди не в счет? — почти выплевывает Коноха, потому что, да, черт возьми, он убивал, убивает и будет убивать, но никогда не поднимет оружие на тощую беспомощную женщину со скорбящими глазами. — Слушай, — Тоору вскидывает голову так резко, что Коноха удивляется, что не слышно хруста, — это, конечно, здорово. Человечность и все такое прочее. Но ты просто не имеешь никакого понятия о том, что наступит, если он не остановится. — Апокалипсис? — скалится Коноха. Тоору смеется — сухо и колко, словно скрежещет битое стекло. — Меня так умиляет привычка придумывать всему эти нелепые имена, которые ничего не значат. Ладно, садись, садись, не гневайся, — он снова приглашающе взмахивает рукой. — Я расскажу тебе историю. Коноха снова опускается на подушки, не отрывая взгляда от чужого лица, весь — сжатая пружина. — Когда корпорации рыли ту ветку, — совершенно спокойным голосом начинает Тоору, — и обнаружили пещеру, они — вот ведь идиоты — отправили туда группу исследователей. Ничего особенного, так, несколько спелеологов и парочка бывших спецназовцев — на всякий случай. О да, Коноха знает эти всякие случаи: когда любознательные знатоки тонн бессмысленных фактов находят что-то ценное, что может помешать строительству (тут же наследие!), потом никто не находит их самих. Эти пещеры такие коварные. — Они нашли то капище, — продолжает Тоору, и Коноху передергивает, — сняли со столбов маски, собрали черепки и поднялись обратно. Ушиджима Вакатоши решил, что они выполнили долг перед потомками, а с человеком, который видел больше горячих точек, чем те спелеологи — пещер, сложно спорить. Тоору хмыкает, перекладывая листочки на столике. Свечи подрагивают. — Федералы, кстати, вниз не полезли, ограничились осмотром метро. — И что? — Коноха старается выглядеть максимально неубежденным, хотя неприятные мурашки бродят по лопаткам и норовят забраться на плечи. — Это должно в чем-то меня убедить? Тоору смотрит на него в упор — и одновременно насквозь. — Через месяц Ушиджима перестрелял всю охрану RST Inc. и ворвался в кабинет генерального директора, поднявшись на шестьдесят восьмой этаж по лестнице, — слова выскальзывают в сумрак комнаты и впиваются Конохе в ребра, как стальные скобы. Он видит ступени, залитые кровью, много бело-красных пролетов, хаотично усыпанных темными пятнами тел, и широкоплечую фигуру в дверном проеме, облитую светом панорамных окон. — Никто не знает, что там произошло, — глаза Тоору заставляют Коноху оцепенеть, — но директор остался цел и невредим, а вот Ушиджима умер от сердечного приступа на месте. После этого конгломерат корпораций ушел из города, бросив его умирать. Коноха видит, как гаснут огни даунтауна, как стекла небоскребов покрываются пылью и разводами, как пустеют улицы города. — Платформенные города здесь не при чем, — Тоору ухмыляется скупо и зло, сам похожий на костяную маску, — не при чем финансовые махинации, кризисы и политические сговоры. Они просто испугались, Акинори. Огоньки мечутся на фитилях, тени кружатся вокруг, как вспугнутые вороны, и Коноха почти слышит их хриплое карканье. Черный люк снова раскрывает перед ним бездонную пасть, затхлые тоннели сплетаются в карту проклятого лабиринта, из темноты выступают четыре пустых столба, в спину толкаются рельсы, а по потолку, цепляясь кожаными перчатками за выступы, на четвереньках стремительно несется нечеловеческая тень. Костяная маска ухмыляется. — Наступает циклон, — в глазах Тоору горит пламя, — очень скоро на город обрушится буря, ей уже пахнет в воздухе. Колесо повернулось, Акинори. Я не хочу быть пророком, бог знает, насколько я ненавижу то, что вынужден говорить, кричать, когда хочется лечь и сдохнуть. А самое смешное — выбирать тоже не мне. Я могу только верить. Наступает циклон. Тоору опускает голову, прижимает руку к лицу, а потом пальцами вытирает темные потоки крови над верхней губой. — Мы не хищники, Акинори, и не убийцы, — он улыбается, горько и сломленно. — Забирай друзей и уходи. Он откидывается назад, утомленно закрывая глаза и раскидывая тонкие руки. Шея беззащитна, открыта, узкая грудь поднимается ровно, но с усилием, словно Тоору заставляет себя дышать. Коноха поднимается на ноги и долгую минуту смотрит на распростертое перед ним тело пророка. Я могу только верить. Он выходит из комнаты, бесшумно прикрывая за собой тень, и навстречу ему тут же шагает Акааши Кейджи. — Я провожу вас. Пускай провожает, сейчас Конохе плевать. Выбирать тоже не мне. Новый Иоанн чертовски прав. Выбирать будет Коноха.