s(e)oul st.

Путь к любви поразительно похож на зимнее солнцестояние. В тягучих, длинных ночах с трудом ли есть обаяние, — не знаю, но всё же, долго оставаясь в темноте, мы отвыкаем принимать свет, как должное. И приближение к своему собственному небесному экватору, что встречаешь горячими ладонями, распахнутыми ресницами и до слёз жмуришься оттого, как этот свет ослепляет, — оно, кажется, стоит всех тягучих ночей? Может быть, долгие ночи, бокалы вина и любовники не должны считаться. Ведь это вовсе не трудно. Это всё в тоске по любви. Юнги молча приложил телефон к уху, и я в ужасе замерла: если Тэхён сболтнет что-то лишнее, мы все об этом пожалеем. Я уже давно перестала понимать, что для нас лучше — оставить всё, как есть, рассказать Юнги правду или позволить жизни идти своим чередом. Всё, что я знала наверняка, — Мин не должен раскрыть нас вот так, поймав с поличным. Мы ведь не преступники, Тэхён. — Ты говорить-то собираешься или в маньяка по вечерам играешь? — засмеялся Мин, и я облегчённо выдохнула, потирая вдруг отекшие запястья. Юнги почти всегда улыбался, говоря с Тэхёном, становился совсем не похожим на себя: это был неизвестный мне Юнги с фотографий, как то самое cолнце, что обжигает лицо с расстояния в миллионы лет: даже если знаешь наверняка, что горячее, огненное, оно всё равно остаётся далеким настолько, что за всю жизнь не добраться. А попытаешься — сгоришь, да и только. Я с опасением следила за яркими зрачками Мина, замеревшего с телефоном в руке; спустя секунду парень уже протягивал его обратно, завершив звонок небрежным «Вечно ты тормозишь». — Что он хотел? — я сжала губы, услышав, как тонко звучит мой голос — почти хлипко, беспомощно. — Номером ошибся, — коротко бросил Мин, — Он частенько мне вместо мамы набирает. Юнги усмехнулся и поднял глаза, ожидая, что я засмеюсь в ответ, но я, будучи в страхе, что моя грудь разорвётся, боялась лишний раз пошевелиться и перевела взгляд в сторону окна. В стекле отражался самый светлый образ, что я могла создать в своей голове, — счастливое лицо Тэхёна. Это было то самое лицо, что сияло, когда он говорил о будущем, когда показывал звёзды и когда неловко хватал за руки. Лицо, которое отдаляется от меня, наплевав на то, что я не смогу отпустить. — Поедем домой, — выдыхаю я, собирая волосы в хвост ради того, чтобы не сталкиваться глазами с Мином. Его лицо не выдавало никаких эмоций — он молча изучал меня, будто под микроскопом. Мне стало казаться, что я никогда не покидаю лабораторию Мин Юнги: он знает каждый мой шаг, может услышать все мои мысли, лишь заглянув в глаза. — Ты ведь ещё не закончила, — Мин указал головой на ещё почти полную тарелку, но я не могла признаться, из-за чего так внезапно пропал аппетит. — Ты можешь это себе позволить, верно? Юнги вскинул брови, проследив глазами за тем, как я надеваю пальто. Он становился слишком осторожным, и это меня беспокоило. Я со страхом себе признавалась: до солнцестояния уже не так далеко, как раньше. * Тэхён звонит ещё раз поздно ночью; я делаю вид, что не ждала звонка, отвечаю, лишь когда рингтон зазвучит по третьему кругу, нарочито сонным голосом — видишь, я спокойно сплю, Тэхён, только ты мучаешься. — Лин-а, — тэхёновский голос пересекает все мои сердечные нервы, тянет, как за ниточки, а в комнате вдруг сразу тайфун — закрывайте ставни — и в пальцах колет электричеством; я гоняю мысли о том, что нужно поменять окна, хотя знаю, что дело совсем не в окнах. — Я разбудил тебя? — Я всё равно уже проснулась, так что говори, — жестоко обманываю я, вычеканивая слова, чтобы скрыть блаженство и тающее на придыхании удовольствие в своём голосе. Чтобы Тэхён в жизни не догадался, что я вспоминаю его длинные пальцы по скошенным, шершавым стенам, а дальше — по моим проклятым коленям. — Я ненавижу ночи, Лин-а, — тихо признаётся Тэхён; я слышу полуночное гудение автомобильной трассы на фоне и сильнее сжимаю одеяло. — Почему ты за рулем? Тэхён дышит в трубку совсем близко, томительно, ещё секунда — и мурашки побегут по рёбрам; мне вдруг кажется, что вся комната наполняется его дыханием. Я разоружена. — Ты уходишь от меня, Лин-а, — тихо продолжает Тэхён, — Я еду, чтобы привязать тебя к себе навсегда. Волосы Тэхёна сегодня особенно взъерошенные, и глаза взъерошенные, насколько это возможно; я цепляюсь пальцами за меховой воротник его кожаной куртки, как только он пересекает порог моей квартиры, и выдыхаю ему в шею свою тоску, ощущая, как тепловая волна сбивает меня с ног. Тэхён ищет губами чужие следы в моих волосах, я вдруг хочу рассказать, что целый день провела с Юнги, — Тэхён целуется отчаянно, почти неизлечимо — хочу рассказать, что Юнги не уедет, — Тэхён целуется преданно и безутешно — я хочу, хочу, а Тэхён целуется. Тэхён целуется, а кажется, что я целуюсь с весной, и это так дорого, что я боюсь не суметь расплатиться. — Хочешь, буду умолять? — шепчет он, и в нездоровой нежности переломанных взглядов мне кажется, что эта любовь оправдывает всё. Я успеваю коротко помотать головой, прежде чем он притянет к себе, примет в свои руки, будто даёт посмертное обещание; я вдруг останавливаюсь на одно мгновение — что же нам делать дальше, Тэхён — я больше не помню, как тебя любить. Я только помню, как по тебе тосковать. — Лучше убей меня, когда будешь уходить, — шепчет Тэхён и щекочет мои ладони кончиками холодных пальцев, гладит ими по своему лицу, сонно закрывая глаза, — Лучше убей. Тэхён ложится на кровать в верхней одежде и тянет за собой, почти сразу проваливаясь в сон, я обнимаю его со спины: мне вовсе не жалко разбить собственное сердце своими же руками, по своей воле, только эти руки, наш общий воздух — это слишком дорого. Прислоняюсь к его спине правым ухом и слышу, как тэхёновское сердце бьётся в сумасшедшем, растерянном ритме — это дорого, это настоящий грабёж. Я благодарю Бога за то, что луна этой зимой такая яркая, и безупречное лицо Тэхёна живёт перед моими глазами; он оборачивается и заглядывает в лицо, оставляя между нами сантиметр, я ловлю потоки его воздуха и забираю себе. Это слишком дорого. Тэхён выдыхает в поцелуе, и я чувствую, как моё сердце дышит через цветные стёкла: продаю душу за минутную нежность Тэхёна и, кажется, уже знаю, кто мой дьявол. Сверлю глазами стену, что связывает меня с Юнги, и почему-то вспоминаю его летящие взгляды. — Ты меня любишь? — шепчет Тэхён расшатавшимся голосом, проникает пальцами к голой коже на талии, уверенно целуя в шею, — Любишь? — жадно заглядывает в глаза из-под густых ресниц, я ладонью сдвигаю его чёлку и крепче, ярче смотрю в ответ. Он плавно стягивает с себя одежду — одну за другой — и подминает меня под себя, вокруг нас слишком много вещей, и эти идиотские подушки, его куртка, мои мысли; мне становится слишком душно, и я отворачиваю голову, чтобы глотнуть воздуха. Тэхён замирает и хватает за подбородок, я понимаю, что это — полная капитуляция. — Ты ведь помнишь, Лин-а, — несуществующий, совсем нездешний Тэхён и его теплые губы убивают во мне всё живое, я вижу и верю: это тот самый сладкий сон, завернутый в одеяло, — Это всегда будешь ты. Тэхён входит, не отрывая своего взгляда, и как только я слышу его первый мелодичный стон, мне кажется, что небо обвалилось мне на голову и звёзды сыпятся, крошатся сверху, будто пшеничные хлопья, не дают ничего увидеть. Сейчас бы выкашлять, вынести из себя эту болезнь навсегда: ещё ведь не поздно? — спрашивала я себя, — ещё можно избавиться от этих лихорадок? Но перед глазами — только млечный путь да северное сияние, и стена, разделяющая нас с Юнги. Ты только посмотри, Мин. Смотри, кому я принадлежу. Я осторожно держалась за бедра Тэхёна, пока он полностью терял себя; моя голова наполнялась его стонами, и я с трудом оставалась в сознании. Тэхён слепо убирал мои руки со своих бедер и перемещал к себе за шею. Казалось, будто так и должно быть: моё тело в его крепких, дрожащих ладонях; его лицо — весеннее розовое небо, что я кушаю ложкой, прямо перед моими глазами; Тэхён улыбается, рвано кусает губы, нависая всем телом, и я чувствую его тёплую (горячую!) кожу и встречаюсь с его зрачками, будто такими же дрожащими, как и ладони, — они ведут меня к этому небу, как пожарные лестницы. И не было ни момента в моей жизни, когда я была бы в одиночестве, будто всегда, даже до первой встречи, мы были с Тэхёном вместе. Уже поздно: Тэхён застрял во мне хронической простудой души. — Мне нужно тебе сказать, — я слышу шуршащий голос Тэхёна уже в полудреме, он утыкается лицом между лопаток и перебирает пальцами по бедру, — Точнее, спросить. — Завтра я собираюсь поехать домой. Моя сестра... — Тэхён прерывается, его волнительный голос пропадает в моих волосах, и я держу его за кончики пальцев, осторожно и неуверенно. — Я понимаю, — догадавшись, что речь пойдёт о годовщине смерти его сестры, я быстро бормочу между строк, чтобы помочь ему избежать страшных слов. — Ты можешь поехать со мной? Я поворачиваю голову, снова и снова встречаясь с его дрожащими зрачками, вдруг чувствую запах цветущей сакуры — прямо посередине зимы — вдруг слышу блюз, который я пою. — Ты правда хочешь этого? — С тобой мне легче. Я выдыхаю; боюсь оказаться миновским бумажным самолетиком, который он выпустит из рук, и тот полетит, полетит. Тэхён крепче обвивает руки вокруг талии, и я чувствую его неувядающий, всегда цветущий запах: он любит распылять духи за шеей, а потому от неё исходит самый яркий, живой аромат — только бы уткнуться и засыпать. Приём: мой самолёт терпит бедствие. — Болеть, страдать, дышать, жить, — продолжает бормотать Тэхён, почти не шевеля губами, я мысленно шикаю на сердце: перестань, он услышит. — Мне легче, Лин-а. Каждый раз моё сердце разбивается до такой степени, что я удивляюсь, как ещё можно что-то испытывать, и всё так же — каждый раз продолжаю испытывать адскую боль. Мой самолёт терпит бедствие.