s(e)oul st.

Я люблю изучать влюблённых женщин в метро, на улицах, за обеденным перерывом в кафе. Всегда гляжу на них и думаю: а я так же выгляжу? Такая же яркая и красивая? Я так же купаюсь в восторге? Мне интересно знать их историю, интересно знать, как сильно люди умеют быть счастливы; а я могу так же? Со мной уже было такое? Я хочу знать, так ли это на самом деле: лететь над землёй, хватаясь за руку единственного человека на той самой, любимой улице, где цветущие вишни осыпают его голову, и приходится дотягиваться до его плеч на носочках, чтобы стряхнуть лепестки с волос. И чтобы стряхнуть было жалко, чтобы на улице промерзшее сочное тепло, и чтобы в пальцах кололо так, что приходилось хвататься за руку увереннее. У всех есть необъяснимо дорогие моменты в голове, которым хочется дать жизнь, те, что мы храним глубоко и только для себя. И будто в этих несущественных, так и не свершившихся моментах кроется нечто важное, будто открывшись миру, мы больше не сможем забрать их обратно. И всё же пока они живут у нас в голове, пока делают нас немного счастливее, мы продолжим с трепетом хранить их от других, с наивной, почти детской надеждой, что однажды... Когда я смотрю на влюблённых женщин, я не нахожу в них себя. Не нахожу ни этих уверенных глаз, ни блеска в них. Возможно, Тэхён и я слишком отчаянно бросились в нашу бездну, повлекли за собой друг друга, так смело, что исчерпали себя быстрее, чем успели любить. Мы стянули друг друга обещаниями, как верёвками, будучи уверенными, что сможем их исполнить. И теперь, держа голову Юнги на своих коленях, мне было страшно, что моя печальная любовь сдаст себя в плен. Я боялась, что мои чувства могут оказаться такими непрочными, и вспоминала, как Тэхён тянется к небу, будто самое честное откровение, как моё сердце сворачивается в тугой узел от его честных глаз, — я вспоминала в надежде, что это убережёт меня от падения. Юнги дышал на моих коленях. Мне было странно: знать, что он существует. Знать, что он живой и совсем настоящий. Чувствовать его абсолютно реальный вес и температуру тела. Я смотрела на его губы, что стоило бы приговорить к смертной казни, будь они осуждёнными, и все ещё чувствовала его осторожные поцелуи, мечтая разорваться в бумажные клочки. — Тебе было тяжело? — тихо спрашиваю, опуская ладонь на его горячий лоб: почему-то именно сейчас он кажется мне таким горячим, будто кто-то из нас двоих, очевидно, был в лихорадке. Юнги медленно раскрывает глаза и на короткий момент встречается со мной взглядом. Я бы хотела задать много вопросов, выяснить, почему Юнги именно такой, а не другой; узнать, что заставило его стать таким, но понимала, что он не готов раскрываться мне. Давить на него не хотелось, да и мне бы никто не позволил. — Что у вас было с ним? — Мин шепотом задаёт мне встречный вопрос, я выдерживаю долгую паузу, и поэтому он добавляет, — С Тэхёном. Раньше всё было просто, как дважды два: я хотела быть лишь с Тэхёном. Разговаривать про его глаза. Быть влюблённой в него по уши и постоянно скучать по нему. Теперь я мечтала сдаться и вспомнить, кто я есть на самом деле. — Нас ничего не связывает, — отвечаю так же тихо, почти веря в свои слова. Юнги закрывает ладонями своё лицо и глубоко вздыхает; волосы на его макушке сильно взъерошены, и я неосознанно снова тянусь рукой к его голове, но останавливаюсь, как только Мин начинает говорить, мучительно растягивая слова. — Я злюсь на себя, — Мин всё так же скрывает глаза ладонями. Этим вечером мне впервые хочется встречать его живые взгляды, в которых сломалось, как минимум, несколько вселенных, хочется заглядывать ему в глаза и убеждать, что никто не обязан проходить ничего в одиночку, — Всегда злюсь. Я считал, что мне станет легче рядом с тобой. Но сейчас я злюсь ещё больше. Именно потому, что я так близко. Юнги торопливо поднимается и отворачивается, снимая с себя чёрный свитер и поправляя свою тёмную футболку. Он аккуратно складывает свитер и прячет на полке в шкафу, пока я продолжаю следить за ним на диване, почти не шевелясь. Я вижу уставшую, но всё такую же уверенную спину Юнги, включающего свет на кухне, вижу, как он наливает воду в чайник и терпеливо ждёт, пока вскипятится вода. Я вижу, как он мягко наполняет чаем стакан и садится за стол, устремляя глаза вперёд, как он замирает в тишине и безмятежности, представляю, как горячая вода, возможно, обжигает его язык, представляю, что он видит перед собой, — и мне становится абсолютно спокойно. Я знаю, как сейчас светится его кожа, даже знаю, насколько мягкое освещение лампы на его кухне, и почему-то купаюсь от этого в восторге. Как только я закрываю глаза, я вижу глаза другие — тэхёновские, и мне кажется совсем бесстыдным думать о нём, находясь в квартире Юнги. Уверена, он ждал меня на вокзале до самого конца. Тэхён не захочет со мной разговаривать. Скорее всего, он даже не захочет меня видеть. Я упорно кручу в голове совершенно простую мысль, к осознанию которой я пришла так поздно: возможно, вместо того, чтобы спасать Юнги, мне всегда стоило разделять боль Тэхёна. Мин встаёт из-за стола, отодвигая от себя стакан, и скрывается из доступного мне виду, отходя к окну. Спустя полминуты я чувствую запах сигарет, нежно покрывающий квартиру, и следую за ним. Юнги всегда такой: сначала пьет чай, потом курит. Я медленно захожу на кухню, сначала замечая всё ту же прямую мужественную спину в податливом свете, а потом абсолютно белое бесстрастное лицо, как только Юнги оборачивается. Невесомая улыбка секунду живёт на его губах, и само осознание того, что он всё-таки существует, заставляет сходить с ума. Я сажусь туда, где сидел Юнги несколько минут назад, и смотрю на него, курящего, подперев рукой подбородок. Он глядит в ответ пару раз, кротко улыбаясь, и отворачивается к окну. — Здесь холодно, возвращайся обратно, — хрустящим голосом произносит он куда-то совсем в другую сторону, я только сейчас замечаю открытое окно. Я упорно молчу до тех пор, пока Мин не заканчивает курить и сам не закрывает его. Он упирается спиной в подоконник и сурово смотрит на меня, скрестив руки на груди. А я всё так же смотрю на него, как и пять минут назад, как и час назад, будто помешавшись на нём. — Тебе не нужно запирать себя от других. И меня запирать не нужно. Мы оба знаем, что я здесь по своей воле. Юнги всегда казался мне разрушительным касательно всего, что он однажды захочет. Но теперь он представлялся абсолютно простым, нисколько не изощрённым, разве только отчаянным. — Ты просто ничего не знаешь, — качает головой Мин. — Так расскажи мне. — Ты не понимаешь? Я не могу рассказать тебе всё. Не могу показать, какой я, — прерывает Юнги, ножом отрезая пути к себе. — Почему? Мы разговариваем на расстоянии в пару метров, словно стараясь сохранить личное пространство друг друга. Я понимала, что в этом не было смысла — я уже здесь, в его доме и в его голове, и у меня нет и шанса уберечь себя или Юнги. — Да потому что ты уйдёшь, — раненный собственным ножом, улыбается Мин, — А когда ты уходишь... — он замолкает и стучит рукой по подоконнику, запрокидывая голову назад, — Никто не должен знать о моём состоянии. Не говори Тэхёну. Никогда никому не рассказывай. — Что ты сказал ему? — Ничего. Сказал, что ты не сможешь поехать. Когда Юнги смотрит на меня, когда я ощущаю его взгляд на себе, я всегда понимаю, что совершенна бессильна перед его лицом. Зная, как заповедь, что нельзя — всё, что немного связано с ним, — нельзя; я всё равно не могу совладать и забываю в ту же секунду, кем являюсь. Юнги дышит степенно, размеренно, и я наблюдаю за тем, как поднимается его грудь каждый раз, когда он делает вдох. Я не успеваю заметить, как его лицо оказывается напротив меня; Мин упирается ладонью в стол и наклоняется ближе — я больше не в своих руках и ничего не могу с этим сделать. Он улыбается, и я уже знаю, что со мной. Он улыбается, а всё, о чем я могу думать: мои ломающиеся запястья. Юнги прислоняется губами на одну десятую секунды, когда я раскрываю глаза, он уже вовсе выходит из комнаты, а я остаюсь прогонять вспышки перед собой за миновским кухонным столом. Чуть позже я бездумно слоняюсь по его квартире и слушаю шум воды, доносящийся из ванной, в которой закрылся Юнги. Квартира, очевидно, была слишком большой для проживающего в одиночестве Мина — большая даже для двоих. Приоткрыв дверь в его спальню, я удивилась тому, что она была незаполненной: только большая кровать и огромное зеркало, прямо напротив нее. Может, Юнги сделал это намеренно, а может, не видит смысла обустраивать дом. Всё в его квартире, кроме кухни, казалось незаконченным, будто владелец собирается съехать или не перевёз вещи до конца; каково проводить такую холодную зиму здесь одному? Заметив, что шум воды прекратился, я быстро закрыла дверь в спальню Юнги и вернулась в гостиную. — Почему ты до сих пор здесь? — он вышел из ванной в белой футболке, пытаясь высушить мокрые волосы полотенцем, и прошёл в спальню мимо меня. Я замираю. Действительно, почему я еще не ушла? Что я здесь делаю? Я сверлила глазами стену, к которой меня однажды нежно прижимал Тэхён. Казалось, будто с того момента прошло так много времени, что мы все успели измениться. Тогда я мечтала всем рассказать о нас с Тэхёном, мечтала зацеловывать его горячие щёки, а затем случился Юнги — и мы с Тэхёном по одиночке, без цепляющихся рук и взглядов, строим стратегии и убегаем от себя. Я задумалась: а если бы мы успели рассказать о своих отношениях, что бы сделал Тэхён? Смог бы он держать мою руку так крепко, как шепчет мне? Ведь Тэхён, которого я знаю, мог бы отказаться от всего ради друга. Юнги незаметно опустился на диван и снова оказался так близко, что я ощущала крепкую влагу его волос. Несмотря на то, что мы продолжали оставаться в темноте, я могла ясно разглядеть то, как его глянцевые зрачки бегают по моему лицу и сжимаются его губы. Я радовалась тому, что он больше не задавал вопроса, почему я не ушла. Взамен я видела: «Спасибо, что ты все ещё здесь». — Ты можешь остаться, — его голос – один красивый дрожащий звук, — Если хочешь. Я отвернулась, чтобы спрятать усмешку: рядом с тобой у меня никогда нет выбора, не притворяйся, что не знаешь этого, Юнги. Это никакое не «ты можешь остаться». Это «пожалуйста, останься». — Я побуду здесь, пока ты не уснёшь, — тихо отвечаю я, отодвигаясь от Юнги на диване и давая понять, что собираюсь устроиться прямо тут. Мин изучает меня глазами и трёт свои запястья, я настойчиво смотрю на него, ожидая, что он уйдёт. — Мы можем лечь... Вместе? — Юнги смотрит куда-то впереди себя, пока я кусаю губы и бегаю взглядом по темноте. Он прерывает моё длительное молчание, сам находит мою ладонь, заставляя подняться за ним, и ведёт за собой в спальню, а я ужасно глупо, бессознательно, на ватных ногах иду по его следам. Он ложится на кровать, отворачиваясь, я нерешительно стою в центре комнаты ещё полминуты и смотрю на его изящное тело. Мне страшно от того, что я не боюсь. Мне страшно от того, что я почему-то помню потрясающе красивое, застывшее в январском холоде лицо Юнги, голубой дым вокруг его снежных волос и тёмные безумные глаза. Что же мне делать, если я помню всё это? Что мне теперь делать, Юнги? Я ложусь на другом краю кровати, повернувшись к нему спиной, и глубоко выдыхаю. Мне страшно, потому что я уже знаю, как звучит дыхание Юнги. Мне страшно, потому что я знаю, что его волосы пахнут, как грейпфрут. И во рту становится приторно горько, потому что я знаю, что хотела бы знать всё это. Я слышу, как Юнги поворачивается, и моё сердце перестает стучать. Он снова и снова находит мою ладонь и скрещивает наши пальцы; я чувствую тепло, исходящее от его тела, хотя он даже меня не касается. — Я больше ничего не сделаю, — на выдохе бормочет Юнги, — Не бойся и засыпай. Почему-то сон приходит ко мне очень быстро после слов Юнги, и, проваливаясь в неземную невесомость, я всё еще чувствую, как его пальцы впиваются в мою влажную кожу сильнее. Я не знаю, как долго я проспала, и понятия не имею, который час, но, открыв глаза, я сразу устремляюсь к окну — мне кажется, увидев блаженное лицо спящего Юнги, завернутого в одеяло, я не смогу жить дальше. Везде, где видит глаз – сотни тающих в нежности звёзд, умирающих на предрассветном небе; ещё совсем немного руку протянуть и можно коснуться своего тоскующего по теплу отражения. И я вижу себя среди этих звёзд, а ещё вижу сияющее заоблачное лицо Тэхёна: он обещает мне всё, что здесь есть, и всё, что может быть там, среди этих звёзд, и всё, что есть в нём самом, — обещает и улыбается, задирая голову вверх. Тэхён всегда выглядит так, будто вот-вот потянется за поцелуем. А я ведь теперь целую Юнги. Он шевелится во сне, я забываюсь, оборачиваясь на звук, и встречаюсь с тем самым бархатным лицом. Его белые волосы скрываются в белизне подушки, полностью открывая лицо, я успеваю только заметить, как дёргаются его ресницы, будто снежная крупа осыпает его со всех сторон, и сильнее жмурюсь. Мне жутко холодно, потому что Юнги — бесконечное зимнее восточное море. Мне жутко страшно, потому что я знаю, что его лицо — гибель, что сам Юнги — вечная зима в моей жизни, смертельная стужа для наших с Тэхёном звёзд. Я почти сразу покидаю его квартиру, хватая с тумбочки свой телефон, который там ещё с вечера оставил Мин, и возвращаюсь к себе домой. Борясь со странным ощущением, словно я пару лет не была в своей квартире, я провожу в душе будто бы несколько часов и без конца лью воду себе на голову. У меня голова болит от голода, а я сушу волосы и теплее одеваюсь, чтобы выйти на улицу. Но уже оказавшись снаружи, я убеждаюсь, что моих усилий не было достаточно; мёртвый холод сковал всё моё тело, и я не знаю, как это преодолеть. На улицах совсем мало людей — все разом куда-то испарились. Я бездумно иду вперёд, пока не обнаруживаю себя на дороге, на которой меня когда-то провожал Тэхён. Я не хочу идти в университет. Я не могу. На самом деле, я очень плохо лажу с собой. Я никогда не справляюсь с собственным настроением, я не знаю, сколько часов нужно спать, чтобы оставаться здоровым, я прощаю себе слишком много ужасных вещей — то ли из огромной любви, то ли из жалости. Добравшись до набережной, я достаю из кармана телефон и, задержав дыхание, включаю его. Сообщения от Тэхёна сыпятся одно за другим, но я просто держу телефон, пока мои руки не синеют, окончательно оледенев, и не могу прочитать ни одно из них. Я не помню, сколько ещё брожу по улицам, пока в итоге не прихожу на вокзал — куда мне ещё идти, чтобы признать себя конченной дурой. Тэхён должен приехать около трёх: я знаю точно, ведь мы вместе покупали билеты в интернете. Если подумать, то среди нас троих это я — самый страшный человек. Тэхён был уверен в моих чувствах больше, чем в себе, — он верил и доверял, готовый положить всё, что есть, в мои руки, а я послала нахер всё хорошее, что у нас было, и держу руки Юнги. И в голове храню его рядом с Тэхёном — с моим Тэхёном — забочусь о нём так, как должна заботиться о своём Тэхёне. Я провожу на вокзале добрых два часа, и когда Тэхён не приезжает с тем самым поездом, мне с каждой минутой становится всё невыносимее, будто во мне умирают птицы. И я считаю этих птиц, одну за другой, прощаюсь с ними и изо всех сил сдерживаю что-то смертельно горькое, застрявшее в груди: я хочу непростительно верить Тэхёну и всегда ждать его; даже если он не придёт, всё равно ждать, а он, самый чуткий на свете, не будет требовать объяснений, он придёт прошивать моё сердце нитками метеоритов и лечить от гриппа; я хочу всегда видеть его и скучать по нему, ведь, на самом деле, я люблю скучать по нему, больше жизни. Скучать по Тэхёну, врывающемуся в квартиру, как весенний ветер, по Тэхёну, доводящему ладонями по коже до иступления, до красоты, по Тэхёну, отчаявшемуся в моём неразборчивом сердце. Не в силах выдержать нахлынувший страх, я решаю прочитать тэхёновские сообщения. Где ты? Почему ты не отвечаешь на звонки? Янг Лин Возьми трубку Я волнуюсь, что с тобой что-то случилось У тебя всё в порядке? Мне приехать за тобой? Лин-а, где ты Я никуда не поеду без тебя Милая, я правда переживаю Я подожду еще 15 минут и поеду к тебе Лин-а, я не хочу ехать без тебя Ответь мне, пожалуйста Я сейчас приеду Почему Юнги отвечает на твой телефон? Я не понимаю, что происходит Ты с Юнги? У тебя ведь всё хорошо? Я правда не хочу ехать без тебя, но Юнги сказал, что с тобой всё нормально Я люблю тебя Моему лицу становится очень горячо, и я чувствую губами яркий солёный вкус своих слёз и острую боль в груди, будто не плачу, а испытываю на себе метание ножами. Я помню его отражение в моём зеркале около входной двери — его застывшее отражение, и ничего не имело большего значения. Только его нежный взгляд в солнечных бликах зеркальной плоскости и пятнах моей розовой помады на ней. — Тэхён, — выдыхаю я, суматошно размазывая слёзы по своим щекам и щуря глаза, чтобы разглядеть проходящую мимо фигуру. Парень оглядывается ровно в ту же секунду, когда я произношу его имя, и я молюсь, чтобы он скорее забрал меня к себе. Он ошарашенно сверлит меня глазами и, будто очнувшись, бросается навстречу. — Янг Лин? Что случилось? Почему ты плачешь? — я почти кричу, когда чувствую его горячую ладонь на уровне своего позвоночника, и оглядываюсь по сторонам, словно мы остались вдвоём на минном поле. Наше поле с ним — всегда минное. Тэхён будто боится прижаться сильнее, и я сама застреваю в его воротнике: мне кажется, задохнуться здесь и сейчас было бы моей лучшей смертью. Он говорит что-то, всё спрашивает, пока мои слёзы навечно впитываются в его пальто, а если не навечно, то хотя бы до первой стирки. Наша любовь ведь продлится дольше, правда, Тэхён? — Где ты была? — шепчет Тэхён, обхватывая рукой за шею; я не вижу его глаз, и я счастлива, ведь знаю: в них сейчас больше беспокойства, чем я могу позволить себе пережить, — Я чуть не умер, пока ждал тебя. Я правда хотел всё бросить и приехать к тебе. — Тебе нужно было забрать меня, — я первый раз выпускаю его лицо из своих рук за всё это время, — Как ты мог не забрать меня, как я могу здесь... Без тебя. Мой голос снова срывается, Тэхён не даёт себе увидеть эти слёзы и обхватывает руками за голову, прижимая к себе со всей мыслимой силой. Я вдыхаю и чувствую — это никакой не проклятый грейпфрут. Тэхён, настоящий живой Тэхён, в любое время года пахнущий одинаково — весной. Я вспоминаю это, будто давно забытый сладкий сон, и все очаровательные детали Тэхёна — его хриплый мужской голос, тишину с его голосом, его безупречные руки, в которые я однажды влюбилась. Я тысячу раз прощала себя, но в этот раз почему-то не могу. — Хватит плакать, Лин-а. Милая... — он сам с трудом произносил слова, глотая звуки, — Я не сержусь на тебя. Неважно, что ты не приехала, главное, что с тобой ничего не случилось. Я знаю, что у его любви, как у земли, нет края. — Умоляю, милая, с нами всё хорошо, — с нежностью уверяет парень, и я сильно кусаю губу, чтобы сдержать новый поток истерики: ты ведь ничего не знаешь, ничего не знаешь, — Ты прочитала мои сообщения? Я люблю тебя. Он произносит это с такой невесомостью, с такой уверенностью, будто это — всем известная истина. От неожиданности я тихо роняю слёзы и отпускаю его плечи, заглядывая в лицо. Тэхён смело смотрит в глаза и улыбается, как звезда, освещающая вифлеем. — Я люблю тебя, ты знаешь об этом? — повторяет он так же убеждённо. Я беспомощно держусь где-то в районе сердца и мечтаю упасть на постель, чтобы заснуть лет на восемь. — Больше не плачь, а то все вокруг думают, что я тебя обижаю. — Перестань таким быть, — сердито прошу его, кусая губы, — Мне страшно. Я не знаю, что делать. Тэхён всё продолжает улыбаться той улыбкой, что улыбаются полковники перед расстрелом. Я разбиваю себе сердце. — Забери меня, ладно? Даже на шаг не отходи. Никогда не отходи от меня, — повторяю, как заклинание, — Я не шучу, Тэхён. Мы возвращаемся домой на метро, скрестив пальцы, моя голова — к его голове. Мне шестнадцать! — твержу себе, — я в своей шестнадцатой весне. Тэхён включает свою любимую музыку, и мою любимую тоже: потому что мы любим одинаковую. И я почти ощущаю, что мы в этой музыке — где-то рядом с нашей аризоной, и заглядываю в глаза ему — а там корабли отплывают в другие города. Я осторожно касаюсь рукава его пальто свободной ладонью, он на секунду снимает наушник. — Юнги, — шепчу еле слышно, прикладывая ладонь к своей голове, — Он вот здесь. Моя печальная любовь не смотрит на меня, опуская ресницы, только всё так же скрещивает пальцы и включает последний трек ещё раз. * Я удивилась тому, что Юнги ни разу не позвонил мне, хотя я не появилась в университете. Он даже не разыскивал меня. Вернувшись домой, я набрала его номер, и он почти сразу поднял трубку и так же быстро её положил, пообещав перезвонить. Я шестым чувством ощущала что-то неладное и через пару часов набрала его ещё раз, но с тех пор его телефон оставался выключенным. Около двенадцати мне позвонил Чонгук — я давно его не слышала и с ухмылкой приняла звонок: он всегда звонит так поздно. — Привет, прогульщица, — его бодрый голос заполнил пустоту моей комнаты, и, несмотря на полное истощение, я даже улыбнулась. — Кто бы говорил, тебя в последнее время только по записи увидеть можно. — Ты уже видела? — взволнованно перебивает Чонгук. — Ты о чём? — Ты посмотрела видео, которое я переслал? — Нет, я даже не проверяла почту ещё. Да что случилось-то? У тебя голос, как будто кто-то умер. — Кто-то слил видео, где Юнги избивает профессора, — рассказывает Чонгук в бешеном темпе; я чувствую, как у меня земля уходит из-под ног, — Там ещё куча драк, и Джиён в том числе. В универе все теперь осмелели и рассказывают, как и кому он угрожал. Оказывается, его из баскетбола тоже из-за этого выкинули, — я слышу тяжелый вздох Чонгука, — Он ещё на видео кого-то из чужой команды избивает. Там он вообще неуправляемый, я в шоке, как тот чувак не сдох. — Кто вообще это снял? Что с Юнги? У него будут проблемы? — прерываю я; мне очень страшно за Юнги из-за того, что он может сделать в таком состоянии, если верить его диагнозу. Этот дурак ещё и телефон отключил. — Кто-то сказал, что видел его в университете, но на парах он не появлялся, — отвечает Чонгук, — Че ты так переживаешь-то? Кто же знал, что у него не все дома. — В смысле? — переспрашиваю я, опасаясь, что Чонгук что-то знает. — Ну так нормальный человек так лупить не будет, — объясняет парень, — Посмотри сама, если не веришь. Я стараюсь скорее закончить разговор, потому что хочу только одного — проверить, как там Юнги в соседней квартире. Попрощавшись с Чонгуком, я бросаюсь на лестничную площадку и начинаю уверенно барабанить в дверь, но на мои звонки и крики никто не отвечает ни через десять минут, ни через сорок. Я не могу уснуть до глубокой ночи и то и дело проверяю, не вернулся ли Юнги, нет ли признаков жизни за стеной, упорно звоню ему на мобильный, но Мин будто бы испарился. Когда раздаётся звонок в дверь, я почти уверена, что это Юнги, но как только встречаются наши взволнованные взгляды с моим ночным гостем, я перестаю держаться на ногах. — Мы должны поехать к нему, — трепетно говорит Тэхён, — Вместе.