s(e)oul st.

Мне бы хотелось, чтобы было возможно любить без страхов. Без боязни того, что скажут другие люди, без боязни печальных последствий, без боязни, что любишь только ты один. Мне бы хотелось, чтобы не приходилось опасаться, что я причиню тебе боль, что эта любовь приведёт к чему-то разрушительному и что, возможно, мы не выйдем из неё. Мне бы хотелось, чтобы моя любовь была только в твоих руках — в твоих, и больше никому недоступна. Уверенный профиль мужчины, так сильно напоминавшего Юнги, прожигал мне глаза. Я скрывала взявшуюся из ниоткуда дрожь в ладонях, беспомощно продолжая теребить глянцевую бумагу пальцами, при этом издавая будто бы мерзкий скрип — не могу представить, чтобы отец Мина был способен расслышать его, но было достаточно того, что его слышала я. Я буквально чувствовала, как металась моя душа, пока господин Мин терпеливо ждал ответа, терзая меня семейным лабораторным взглядом. — Я думаю, вы покушаетесь на мою личную жизнь. Мне показалось, что самодовольная улыбка вспыхнула на лице мужчины и, как усмешка, исчезла почти сразу, не позволяя мне ни на шаг проникнуть в его эмоциональное пространство; возможно, всё дело было в том, что моя реакция была куда заторможенней, чем обычно — чего скрывать, я испугалась так, что земля уходила из-под ног. Как только содержимое конверта оказалось перед моими глазами, у меня едва не помутилось сознание. — Ты можешь продолжать обманывать его, но рано или поздно он узнает, — мужчина отошёл к окну, и я уткнулась взглядом в его спину: почти столкнулась. Ширина его плеч снова относила меня к мыслям о Юнги. Отец и сын были удивительно похожи, даже для родственников, почти невероятно: тот же ледяной прищур, тот же аристократичный блеск лица и вырезанные скулы; оба похожи на застывшие фигуры и на витражное стекло, от обоих веет свежим снегом, и даже голос — всё та же густая пелена, что достаёт меня горчаще-сладким дурманом в голове. — Я не знаю, о чём вы говорите, — меня, безусловно, спасало то, что отец Юнги не стремился к зрительному контакту. Я неосознанно продолжала ворочать фотографии со мной и Тэхёном на столе. В кабинете зазвонил телефон, но мужчина так и не поднял трубку, позволяя натянутому, почти невыносимому звуку разноситься по комнате. Эта комната, будучи абсолютно стандартного размера для кабинета президента компании, представлялась мне в этот момент чуть ли не концертным залом. Только, разве что, без зрителей. — Мне плевать на твои игры, — наши взгляды встретились, и я в миг почувствовала, будто меня расстреляли картечью, — Если не собираешься быть с Юнги всю жизнь, лучше оставь его в покое. Лучше уйди от него прямо сейчас, пока это возможно. На несколько секунд меня снова охватил страх; мысленно я успокаивала себя тем, что когда-то при виде Юнги у меня точно так же подкашивались колени. Судя по всему, нужно время, чтобы привыкнуть к невидимой власти семьи Мин надо мной. — Я не собирался вмешиваться, но недавно узнал, что ты была с Юнги на приёме. Сколько бы он тебе ни доверял, его болезнь — не твоё дело. У меня и мысли не возникало, что за мной и Тэхёном может кто-то следить. В голове не укладывалось, что всё это время моя жизнь и наш с Тэхёном секрет был на ладони у отца Юнги. — Я отдам тебе фотографии, Янг Лин. Ты можешь забрать их. Я не знаю, ожидал ли он услышать благодарность в ответ, но, очевидно, что благодарить я его не могла. Сделать шаг в сторону казалось мне испытанием, а потому я оставалась на том же месте, мечтая притвориться глухонемой. — Естественно, я делаю это только ради Юнги. Он не простит тебе подобные ошибки, — господин Мин, по всей видимости, вёл разговор к завершению и переключил своё внимание на стопку документов. — Зачем вы следите за мной? — тихо спрашиваю я, бессовестно собирая фотографии со стола. — Ты наверняка знаешь, что произошло с моим старшим сыном, — как только мужчина поднимает голову, я снова встречаюсь с промёрзшим взглядом, — Мне приходится следить за окружением Юнги. И если ты думаешь, что он не наблюдает за тобой, ты ошибаешься. — Он бы никогда не стал таким заниматься, — мой голос вдруг звучит в тысячу раз увереннее, когда речь заходит о Юнги, — Это грязно, господин Мин. Я думаю, вы совсем не знаете своего сына. Мужчина улыбается. Я слишком ярко чувствую, как крошится моя кожа, будто побелка, и как мягко дёргается моё почти подстреленное плечо. Они всё-таки жутко похожи. На выходе я встретила Чонгука, который застрял перед турникетом и искал пропуск. Несмотря на то, что он работает уже достаточно времени, организованности в нём не прибавилось ни на грамм. В какой-то степени мне нравилось, что в Чонгуке ничего не менялось: хоть что-то должно оставаться таким же. — Ой, — Чонгук не сразу замечает меня, и мне приходится толкнуть его в плечо, чтобы обратить на себя внимание, — Ты чего здесь делаешь? — Юнги попросил кое-что забрать для него, — на ходу выдумываю я. — Юнги? — Чонгук наконец обнаруживает пропуск в собственном кармане, и мы выходим из здания, — Ты ему в секретари напросилась? Я выдыхаю. — Мы, вроде как, вместе, — я жмурюсь; мне кажется, я слишком сильно верю, что произойдёт нечто ужасное, когда мои отношения с Юнги перестанут существовать только в пределах нашего с ним особого, душного мира, заканчивающегося на совместной лестничной клетке, и окажутся в мире реальном. Но ничего не случилось, после того как я это произнесла: никто не умер, ничто не обрушилось мне на голову. Чонгук остановился и потрясённо завис взглядом в воздухе на несколько секунд, затем почему-то перевёл глаза на мои руки и снова на моё лицо. Я прокашлялась; мне вдруг стало неприятно от недоверчивого (жалостливого?) взгляда друга. — Скажи что-нибудь, — сжав губы, потребовала я. — Ты ведь никуда не торопишься? Давай выпьем кофе, — я будто нетрезвыми ногами плелась вслед за Чонгуком, с ненавистью прогоняя режущее чувство, что напоминало те времена, когда в школе выдавали табели успеваемости и приходилось ждать родителей с работы. И мы уже тогда понимали свою вину, и мы уже знали, что придётся оправдываться и гореть от стыда. Мы зашли в ближайшую от компании кофейню, и клянусь, Чонгук почти сразу понял, что мне не по себе, когда я не могла с первого раза устроиться на стуле, без конца продолжая поправлять под собой пальто. Он выглядел очень серьёзным и самостоятельно сделал заказ, не давая мне выбора, и вроде бы, я знала, что он не тот, перед кем мне придётся притворяться, что всё в порядке, но что-то крепко держало мои чувства изнутри, не разрешая им покинуть мой изнеможённый организм. — Ну и как оно? — Чонгук делает первый глоток, глядя мне прямо в глаза. Я мысленно выбирала, что поможет мне уцелеть: крепкий американо или мягкий запах мужских духов. — Что? — Быть девушкой Мина, что ещё, — в душе я знала, что ничего не поможет; Чонгук ставит чашку на блюдце и мнёт свои ладони. В качестве исключения, я выдавливаю улыбку и принимаю беспечный вид. — Ничего особенного. Он совершенно обычный. Живёт, вот, по-соседству, а больше ничего выдающегося. Перед глазами какое-то алое зарево, да и только, я отворачиваю голову в сторону окна, там сидят девушки, ничем не примечательные, и бросают короткие взгляды в сторону Чонгука. — Сколько ни говори, у меня в голове не укладывается, — бормочет он, — В какой момент ты перестала ненавидеть его? Я замечаю, что всё рвусь поправить, остановить Чонгука, что меня всё не устраивает этот тон, которым он говорит о нём, что мне всё не нравится в этом разговоре, будто бы я, обсуждая Юнги, отрекаюсь от него. Его слова уходят в холодный воздух, а воспоминания о Юнги светятся во сне цветными окнами, мигают — зачем тебе, вообще, Чонгук, знать об этом, ты всё равно не поймёшь. Возможно, я впервые думала о том, что мы с Юнги строили собственный, странный закрытый мир, сплетали из злости, соли и нежности; что нас вдвоём, как единое целое, и то, что нас связывает, никто не в силах понять. — Не думаю, что вообще когда-то его ненавидела, — в этот момент я верила: нет ничего, что было бы необходимо объяснять Чонгуку. — Но Лин-а, он же такой... странный, — я понимала, что он намеренно осторожничает со словами. — Ты ведь совсем его не знаешь, — я нахмурилась, не желая дальше слушать о Юнги в таком свете, — Если посмотреть, то вы не такие уж разные. — Что ты имеешь в виду? — Чонгук напряжённо отвлёкся от своей чашки. — Я ведь вижу, как ты всегда переживаешь насчёт мнения родителей. А сейчас, когда ты наконец получил работу, все довольны тобой. И ты довольный. Чонгук гладил ладонью где-то за шеей, преодолевая смущение. Было приятно видеть его в последнее время — из ленивого, взбалмошного и бесперспективного студента он в короткий срок превратился в достаточно рассудительного, спокойного мужчину. Хотя, нельзя сказать, что рассудительность вовсе не была присущей Чонгуку: в нужное время он мог стать душевным. Единственный минус его работы был в том, что мы стали видеться совсем редко; даже Намджун, его старший брат, перестал мне звонить и спрашивать, как у нас дела в университете. Но всё же я не могла винить в этом Чонгука, поскольку в этом деле большую роль сыграл Мин. — А что насчёт Юнги? — продолжил Чонгук. — Юнги... Он тоже много чего делает для других, — под «другими» я подразумевала, прежде всего, себя, ведь Мин всегда оставался одним из немногих, кто был на моей стороне. Если подумать, я получала от него помощь, даже не просив об этом — ну и пусть она выражалась в насилии. Ну и пусть его помощь выглядела не так, как все привыкли видеть — Мин всегда был готов пожертвовать для меня всем. — Ты ведь не делаешь это назло Тэхёну? — тихо спрашивает Чонгук. Я вытерла губы салфеткой и с ужасом замерла, увидев розовые следы своей помады на бумаге. Словно кто-то бросил в меня снаряд, и я вдруг очнулась, взлетела, вдруг, будто ядовитый пепел, посыпалось то, что я клялась убить в себе, и размытый, счастливый сон ударил мне в голову; а в этом сне кричащие улыбки и всё те же розовые следы от моей любимой помады на щеках Тэхёна — я стираю их, чтобы нас никто не поймал, а он целует в запястья, оставляя мягкие, лисьи следы, что обернулись затем горечью. — Причём тут Тэхён? — с придыханием отвечаю я, снова поправляя пальто; мне кажется, Чонгуку удаётся проникнуть во что-то запрещённое, и я боюсь, что он заметит это. — Лин-а, я знаю про вас, — мягко шепчет Чонгук, едва отваживаясь смотреть на меня, — Он рассказал мне. — Рассказал? Когда? — Пару недель назад он позвонил мне и предложил выпить. Я удивился, конечно, мы уже давно не общались, но согласился встретиться, — Чонгук говорил неуверенно, медленно, и мне всё хотелось его поторопить, как торопятся, когда стремятся быстрее пройти болезненную процедуру, — Он рассказал мне, что вы скрывали свои отношения. Я догадывался, что между вами есть чувства, но даже не предполагал, что Юнги может быть замешанным в этом. Мы увиделись позже ещё раз, и Тэхён был всё так же разбит. В тот вечер мы много выпили, и я до последнего не хотел, чтобы он оставался один. Он чувствует себя виноватым в том, что позволил тебе увлечься Юнги. Я пристально смотрела на стеклянную дверь кофейни и прислушивалась к завыванию ветра снаружи. Может быть, мне хотелось обдумать всё это в каком-то спокойном месте, заполненном солнечным светом и цветами. Однако тогда было бы уже поздно. Железные цепи, сковавшие мои лёгкие, наконец разорвались. Чонгук, не моргая, ждал моей реакции. — Но ты ведь была так сильно влюблена в него, почему ты выбрала Юнги? — Я никого не выбирала, — мне было тяжело поверить в то, что я говорю об этом с кем-то посторонним, причём посторонним в том смысле, что человек не был мной; долгое время переживания из-за Тэхёна и Юнги хранились исключительно во мне самой, возможно, поэтому заботливый взгляд Чонгука так больно щекотал мне глаза, — Понимаешь, мои чувства больше мне не принадлежат. Я не знаю, кого любить. Я никогда не чувствовала себя так дешёво, Чонгук. — Лин-а... Чонгук, нутром чувствуя, что я вот-вот разревусь, двигает стул поближе ко мне. — Может, я неправильно любила Тэхёна, раз он оставил меня? Может, он видел во мне слишком много сомнений? — на самом дне глубокой безысходности я почувствовала себя абсолютно одинокой и заплакала, вызвав страх на лице Чонгука, — Что я делала не так, раз он с самого начала пожертвовал мной ради Юнги? Почему он избегал меня? Почему толкал к нему навстречу? — Лин-а, я думаю, он просто не мог решить, что для него важно. Я вижу, как он сожалеет о том, что сделал. Он сильно устал, но он любит тебя. Чонгук сел совсем близко, стараясь загородить собой от остальных посетителей кофейни. Я закрыла лицо ладонями и в отчаянии подумала о том, что людей не волнуют внешние обстоятельства или внешние силы. Люди терпят поражение внутри себя. — Мне так страшно, Чонгук, — тихо бормотала я, — Я так боюсь, что он прав. Мне страшно, что все его сомнения насчёт меня окажутся реальностью. Парень продолжал безостановочно гладить меня по спине, пока я не подняла голову и не встретилась с его спокойной улыбкой: при виде неё мои слёзы остановились, и я подумала, как же здорово разговаривать с тем, кто ничего не ждёт от тебя. Я знала, как много он ворчит, когда болеет, с каким вкусом любит есть чипсы, и сколько соджу может выдержать его организм — мы были абсолютно близки, и в то же время он ничего не ждал от меня. — Просто живи, как считаешь нужным, Лин-а. Ты никому ничего не должна. Я не дам тебя обижать, — Чонгук щекочет волосами мою шею, нелепо утыкаясь головой в плечо, и прилепляет салфетку к моему лицу, широко улыбаясь. * Попрощавшись с Чонгуком на пешеходном переходе, я не сразу рассталась с мыслями и бездумно шагала вперёд, пока резкий звук автомобильных тормозов не всколыхнул меня. Я пробежалась глазами по капоту тёмного автомобиля и, чуть отойдя в сторону, пошла дальше. Вокруг меня точно так же, бездумно, шли другие пешеходы, погода снова и снова охлаждала наши головы, а день неуловимо проходил по планете, и я вдруг подумала: может, есть что-то другое, более важное, чем мои влажно-бумажные чувства. Может, в чонгуковском «это не стоит твоих слёз» есть какой-то смысл? И вроде бы, здесь была причина, чтобы я не могла оставаться счастливой, вроде бы, ещё держалось имя на моих губах, которое я винила в своём ознобе, но мне казалось, что прямо сейчас кончится что-то такое, чему мне не хотелось бы положить конец, я не могла ни торопиться, ни скорбеть. В метро я получаю внезапное, огнестрельное «Мы можем встретиться?», закрываю лицо, беспричинно смеюсь, а потом играю со смертью и пишу ему: «В парке, через полчаса». Я лечу боль болью. Наверное, это нормально. Наверное, мы должны с ним быть в расчёте в числе боли и обид. — Ты в порядке? — его взгляд что-то кричит, а охладевшая улыбка, которая, видимо, охладела уже очень давно, мне незаметная, оседает чем-то охрипшим у меня в груди. — У меня тут немного неважный вид, но всё нормально. Как будто в метель, я чувствую, щёки горят — я волнуюсь — мне скоро двадцать четыре, но я всё волнуюсь, как подросток, когда вижу его лицо; на зрачках чего-то жжётся горько, а он сам чего-то, безосновательно, такой красивый и смелый, что я не знаю, как можно его не желать для себя, себе, как можно такого не любить. — Ты, наверное, уже знаешь, что я уезжаю, — тихо говорит Тэхён и нечаянно-глупо отводит глаза, а в них — скомканные страницы наших неживых чувств и зарождающаяся небесная пустота; конечно, я уже знала о ней, как и знала о том, что уже поздно останавливать её, но мне всё же нелепо хотелось, чтобы Тэхён прислонил свои ладони к моим щекам. — Конечно, знаю. Несмотря на то, что ты скрывал это. — Я не скрывал, — его оправдательный вздох пытается забиться эхом в моей голове. Мы стоим напротив друг друга, разделённые от беззвучно кричащей вселенной. Я не хочу с ним спорить. — Когда уезжаешь? — осторожно спрашиваю я, пальцами кусая карманы пальто, верчу головой, будто застрявшая в калейдоскопе; я тот ребёнок, что догадывается о правде и боится, что её скажут вслух. — Завтра. — Так скоро, — я ухмыляюсь, оказавшись у бездны; боже, так близко к краю, так близко, что руки дрожат, так близко, что тебя уже уносит от меня ветрами, дорогами, разбитыми чувствами. — Это не из-за тебя, Янг Лин. Тэхён делает шаг назад, а я, кажется, почти подаюсь вперёд — уже не развяжешь узел. — Если не из-за меня, тогда зачем это делать сейчас? Он молча остаётся на месте без движения и смотрит в сторону, пряча руки в карманах, ветер трогает моего Тэхёна, распутывает его шарф и безнаказанно мнёт волосы; я, может, завидую, а может, поминаю свою любовь. — Зачем ты хотел встретиться? — Я хотел сказать тебе... — он нерешительно выдавливает из себя слова, я хочу остановить его: не нужно, если не веришь в это, остановись прямо сейчас, — Позаботься о Юнги. Когда я уеду из города, у него не останется никого, кроме тебя. — Ты издеваешься? — в один момент все мои гниющие раны вдруг расцвели и закричали навзрыд, — Как ты можешь быть так жесток со мной? Мы чудовищно крепко смотрим друг другу в глаза; его волосы поднимаются вверх на ветру и хрупко зависают в воздухе, всё слишком мутное — я вижу, как он зачесывает их пальцами назад, вижу мягкое очертание его лица, и впадаю в прозрачную невесомость. Каждый день, проведённый с ним, каждый его взгляд, рассечённый на мне, так и не смог забыться. Я клала эти воспоминания всё дальше, глубже, будто прятала в холодильник, но в один момент, своими хрипловатыми интонациями и клятвенными ладонями, он вернул всё на свои места. Тэхён смотрел на меня так, будто всё это сон, иногда опуская ресницы. Я понимала, что скучать по кому-то — похоже ни на что и на всё сразу одновременно. Мне бы хотелось кричать в твои растрёпанные волосы и душить тебя, пока ты не станешь полностью принадлежать мне. Мне бы хотелось, чтобы стёрлись все следы тех, что когда-либо касались тебя. И пока ты уставшими пальцами по воздуху проводишь параллели — я прямо рядом с тобой, ты видишь? Ты видишь меня? — Может, наше время ещё не пришло, Лин-а. А может, его и быть не должно. Сначала ты думаешь о нём три минуты в день и немного перед сном — думаешь, как хорошо бы было, если бы он вдруг оказался рядом. А затем ты, будто помешанная, думаешь о нём целый день, а перед сном молишься — вот бы завтра увидеть его хотя бы издалека. Вот бы услышать его голос хоть на секунду. Тэхён поворачивается и идёт прочь, рассекая болезненный воздух; я понимаю, что мне вовсе не нужно отрекаться от него, чтобы расстаться, мне не нужно убивать в себе наши разломанные воспоминания, мне не нужно делать ничего, чтобы дать ему уйти — даже если мы проиграли, мы оба слишком молоды, чтобы умирать. Я рвусь с места, будто вступая в демилитаризованную зону, один шаг — расстрел, и уже не чувствую, как бегу, бегу за ним: догоняю. Я так близко к его лицу, а его щёки — горячие, мокрые. Тэхён отворачивает лицо, прячется за шарф, у меня есть голос, но я, будучи не в силах кричать, только бью его по плечам и по всему, что попадётся под руку; он не уворачивается. — Какой же ты лжец, — произношу я, и кажется, бью только сильней при виде его блестящих глаз и ужасно мокрых ресниц. Тэхён терпит удары некоторое время, а затем резко хватает за запястья и падает головой на моё плечо. — А что мне ещё делать? — я слышу осипшие звуки Тэхёна и верю, что где-то море ссыхается с каждым его всхлипом, — Что мне делать, когда он благодарит меня за то, что привёз тебя? Тэхён поднимает голову и заглядывает мне в лицо, бесконечно ранено терзая глазами. — Что мне делать, когда он говорит, что не сможет прожить без тебя? — его голос отчаялся и звучит всё громче и острее, — Есть только два человека, кого я люблю больше жизни. Это Юнги и ты, Янг Лин. Что мне делать, если один из вас любит другого? Он держится за моё предплечье и беспомощно хлопает ресницами. Я наконец понимаю, как долго он жадно ищет свободу, как долго он мечтает перестать быть тем, кто толкает меня к Юнги, но в то же время всегда был единственной ступенью, сдерживающей от него. — Что мне делать, когда я вижу, что ты любишь его? Я знаю, что скоро объявят штиль. Наше море — пустое: пора отпускать. Он прислоняется лбом ко лбу, и между нами — тяжёлый груз, нервный ритм под ребром и узел горит, самоуничтожается. — Береги себя, пока меня не будет, хорошо? — шепчет Тэхён, проводя ладонями по щекам, я задерживаю дыхание и чувствую его губы на своей коже, и даже если время не ходит вспять, мне верилось, что так и было: вот мы рядом, и всё в порядке, нам больше не в чем друг друга винить. Я уже знала, что это последний раз, и молилась: только не сейчас. Только не сейчас отпускай моё лицо. Он улыбается мне, мой цветочный мальчик, и машет рукой, отходя назад. „Я учусь на архитектурном”, — вдохновенным голосом разносится по моей голове. Я стою смирно, почти уверенно, а в мыслях плаваю бумажным корабликом в чужом бреду; я улыбаюсь ему наспех, вырезанной из сердца улыбкой. * Мне казалось, что со мной всё в порядке, что моё тело зря греется от телефонных гудков, что я зря застряла среди таявших в вечерних огнях улиц, что замирали в синеющем туманном смоге. Плакали. Рекламные щиты по-предательски жгли глаза и безуспешно освещали мою голову. Стоя у круглосуточного супермаркета, я набирала номер Чонгука, сбрасывала, сталкиваясь с автоответчиком, и набирала снова. Я не знала, о чём с ним говорить, не думаю, что мне вообще хотелось разговаривать, возможно, если бы Чонгук всё-таки взял трубку, мы бы молчали полминуты, а я бы слушала его понимающие вздохи. Возможно, это даже бы помогло. Возможно, я бы не стала набирать другой номер. Но, так как Чонгук, очевидно, был слишком занят на работе, он так и не взял трубку. — Лин-а, я на совещании... — быстро произносит Юнги, я слышу голоса его коллег на фоне и уже хочу положить трубку, — Что случилось? — Ничего, — из чертовой пустоты мой голос разливается вакуумом, — Я иду... домой. Я слышу безразмерно мягкий выдох на другом конце. — Будь осторожней. Я скоро приеду. Двор около нашего дома был абсолютно пустым, что казалось мне удивительным, ведь было не так уж поздно. Почти все соседи благополучно заняли свои парковочные места. Последний снег безвозвратно вывезли. Опустившись на скамейку прямо напротив дома, я оглянулась вокруг: в моих зрачках сияла оледеневшая одинокая улица и тысячи горящих окон; я пыталась разыскать в себе силы, чтобы дойти до подъезда, подняться в горячий душ, ощутить ногами мокрый кафельный пол и опуститься на подушку, закрыть, наконец, глаза, думая о Мине, засыпающим за стеной. Странно, что это живёт во мне. Была ли моя нездоровая зацикленность на Юнги чем-то настолько заметным? Была ли наша привязанность всегда обоюдной? Пока я плутала в лабиринтах боли, внушая себе, кто мне больше нужен, уверяя — это не тот, кто тебе подходит, встречалась со своей истерикой, Мин оставался преданным. С тех самых пор, как мы впервые заговорили, он чувствовал меня. Он не отходил от меня ни на шаг. — Ты почему здесь сидишь? — недовольный холодный ветер, пропитанный мятой, нежно опустился на плечи, — Головой-то думать надо, Янг Лин, тут же не лето. — Я жду, — бормочу себе под нос, оборачиваясь, и тут же чувствую, как его сумасшедшие глаза проверяют меня на прочность. Лицо Юнги блестит в темноте, рушит пошагово мир вокруг меня, парень изящно разматывает длинный шарф со своей головы и, только закинув его мне за шею, уверенно тянет на себя. — Чего? — Мин серьёзен до абсурда, будто вся его жизнь — рискованная игра. Я усмехаюсь, чтобы не позволить ему заметить, как взрываюсь блаженством. — Я жду тебя, — я вырываю из его ладоней концы шарфа и глухо добавляю, — Тупица. Он не может меня и словом упрекнуть, только смотрит испуганно-зыбко, сладковато — я кусаю губы изнутри, когда пронзительная дрожь стреляет в незажившие душевные шрамы. Можно решить, что я голодую по любви и бросаюсь в кольцо его тёплых рук, чтобы утешиться ложью; всё же, Юнги больше не был моим планом эвакуации. Это бессмысленно — он ни за что не примет лживую нежность за настоящую. Мы оба знали: в этот раз всё по-настоящему. Иначе бы, он не глядел так немыслимо и смешно, а я бы не хотела гореть его взглядами. Я закатываю глаза и быстрым шагом спешу к подъезду, на ходу доматывая шарф вместо Юнги и оставляя сладкому сигаретному запаху своё сердце, Мин появляется рядом совсем неожиданно, и, хотя я стараюсь не смотреть на него, мысленно решаю, что вместо тысячи вечерних фонарей выбрала бы тихий свет звёзд и его шумно-белые волосы, мельтешащие над моей головой. — Ты быстро приехал, — по большому счёту, мне безразлично, насколько замёрзли мои руки, но в лифте я едва справляюсь с тем, как Юнги перехватывает кончики моих пальцев. Он недолго смотрит на мою ладонь, будто удивлённый, что вообще сделал это. — Я сбежал к тебе. Юнги устало прислоняется головой к холодной кабине лифта, не отпуская моей руки, и закрывает глаза. — Не выдумывай, Мин, это тебе не киношка, — напыщенно-сердито отвечаю я и бессовестно трогаю свободной рукой его лицо; Юнги не открывает глаза, только растягивается в блаженной улыбке, пока мы не приезжаем на свой этаж. Я торопливо открываю дверь своей квартиры, он трепещется рядом и сверлит меня глазами. В моих лёгких так много красивых слов, что не могу вдохнуть; домой, — твержу себе, — быстрей заходи в квартиру. И моя дверь уже открыта, только переступи порог и закройся изнутри, но Мин гладит большим пальцем по ладони и смотрит наивно-зачарованно, на придыхании, как неуверенный мальчик подавляет улыбку, пока моя жизнь, что полыхала в районе груди, кричала о помощи. — Ну нет, — он делает милейшее лицо и качает головой, уводя меня от двери, — Не так. — Ты чего вытворяешь? — выдыхала я, едва не сходя с ума. Мне вроде бы и смешно, и чувственно, и дико, и нежно, но я не могу ни остановиться, ни протестовать. Юнги окончил эту войну решительно, разом. — Поцелуешь меня? — его горячий, живой шёпот ломает меня, как тростинку, мне кажется, что в глубокой темноте его квартиры прячется моя душа, кажется, что вокруг меня — вода, и куда бы я ни наступила, мне суждено утонуть. — Лин-а, — протяжно просит Юнги, наступая смелым штормом сзади, стягивает пальто с моих плеч и соединяет свои руки на моём животе, всё толкая меня в эту темноту, — Поцелуй. — Даже не знаю, — издеваюсь я, а сама сильнее наклоняю голову, чтобы его горячее дыхание ожогом закрепилось на моей шее, чтобы надрывный шёпот крепко-накрепко врезался в голову, — А ты сильно хочешь? Мин не умеет долго держаться — это не было для меня тайной. Через секунду я почувствовала его нервный вздох, и тёплые поцелуи сразу посыпались на мои плечи, вынуждая меня сильнее хвататься за руки Юнги. — Если будешь вести себя так, пожалеешь, — Юнги прерывисто дышит, разворачивая к себе лицом. — Да, — я сцепляю свои руки у него за головой и безрассудно смотрю в лицо, — Что ещё? Мин издаёт раздражённый звук на грани рычания и осторожно целует где-то за ухом, его рука скользит по моей шее, огибает плечо и медленно проникает под мою рубашку. — Я люблю, когда ты меня бесишь, — его тёплые пальцы уверенно оказываются на моей груди, Юнги не даёт ничего ответить и нетерпеливо целует. Я инстинктивно выгибаю спину, встречая шумное дыхание парня, и довольно целую его уже по своей воле. — Люблю, когда ты злишься на меня, — продолжает Мин, его рука самовольно разгуливает по моему телу; мы вели себя так, будто наконец наступило время принадлежать друг другу. Мин поднимает меня за бёдра, позволяя обхватить ногами, и наугад тащит к дивану, пока я безнаказанно хватаюсь пальцами за его влажные волосы и наслаждаюсь его протяжным стоном. Юнги ненасытно впивается поцелуями, как попало расстёгивая мою рубашку и опускаясь губами к груди, — Люблю, когда ты перечишь, — его близость так сильно волновала меня, что слова хрипло доносились сквозь далёкую пелену, — Люблю... тебя. Его признание окатывает меня громом. Юнги пытается усмирить дыхание, не слезая с меня, а потом вовсе опускается головой на грудь и крепко сжимает талию. Я, в свою очередь, прогоняю темноту с глаз, мягко приглаживая волосы Мина. Спустя время он поднимается и включает свет, сразу направляясь на кухню. Я слежу за ним из гостиной и заправляю рубашку; где-то в моей голове пылает влюблённый вирус. Мне вдруг кажется ужасно милым то, как Юнги избегает взгляда и разливает чай на пол. — Ты ничего не испортил, — я заключаю его в объятия со спины и мягко прижимаюсь головой к плечу. Мин всовывает мне в ладонь чашку и с облегчённым видом опускается на стул. Я всё так же остаюсь за его спиной, ладонью сжимая плечо. — Я слышал, ты была сегодня в компании, — внезапно говорит Юнги. — Я хотела увидеться с Чонгуком. Ты ведь завалил его бумагами, поэтому приходится отвлекать его от рабочего процесса, — мне страшно, что я звучу слишком искусственно, а мой голос чересчур жизнерадостный. Юнги поворачивается, чтобы демонстративно закатить глаза, поэтому я добавляю, — Не ревнуй. — Я не ревную ко всяким... — я чувствую, как он старательно останавливает себя, чтобы не обидеть меня, и с трудом сдерживаю улыбку, — Дурачкам. Я вспыхиваю от смеха: это было последнее слово, который мог бы использовать такой мужественный парень, как Мин. — Боже, перестань быть таким милым, — я тихо смеюсь, а Юнги, нежный восточный ветер, раскрывает окно, чтобы закурить, и улыбается смертью, принятой от любви.