Сборник фанфикшена по "Вышибалам" и "Когда кончаются игры"

Название: Ты ненавидишь меня? Бета: котикова Размер: мини, 2807 слов Пейринг/Персонажи: Хаски/Кай Категория: слеш Жанр: PWP Рейтинг: NC-17 Предупреждения: даб-кон, спойлеры к последним главам Игр Краткое содержание: Хаски и Каю нужно о многом поговорить Замок скрипит так громко, словно Хаски открывает пудовую дверь в неприступную крепость. Он заходит первым, потом уже впускает Кая. Только в квартире тот снимает капюшон с головы, все еще боится, что кто-то может увидеть его, узнать и удивиться, ведь Кай же должен сейчас лежать в больнице. — Мать на ночной, — включая свет, поясняет Хаски, стараясь не смотреть на Кая. Его самого немного подбешивает от того, как он сам себя ведет — словно ничего не было. Ни смерти Гидры, ни этого желания отречься, ни угроз изуродовать Кая, ни той попытки его убить. — Но в половине седьмого я тебя выгоню. Она бы поняла, если бы я привел домой бабу. Но на тебя придумает себе херни какой… — Зачем тогда приходил за мной, если тебе негде меня держать? — переспрашивает Кай, сам проходит на кухню — комнату первую от входной двери. — Ну прости, что я живу с мамой и у меня нет своего штаба, как у твоего брата, — фыркает Хаски. — Но ты пошел за мной. Зачем? — Подумал, что нам нужно поговорить… К тому же — было бы лучше оставить вас с Акроссом разбираться? Разве я смог бы тебя просто выгнать?.. — Если хочешь, можем вернуться в руины от полигона, — предлагает Хаски. Скорее, по привычке он ставит чайник, потому что алкоголь Кай не пьет и не курит, а чем еще заняться, пока будет собираться с мыслями, Хаски не знает. — Может, все же водки? В последнее время сплошные нервы. Кай, сидящий на табуретке в углу, отрицательно качает головой. Он задумчивый и тихий, смотрит в окно, но, в целом, по нему не скажешь, что он враг. Да и Хаски больше не чувствует к нему враждебности, напротив, облегчение от того, что можно не заставлять себя пытаться ранить Кая или отвратить от себя. Капает вода с крана в горку грязной посуды. Когда закипает чайник, Хаски заливает кипяток в стаканы, открывает шкаф и пытается вспомнить, где у них был чай и был ли вообще. Во всем мире так тихо, словно он вымер. Или они с Каем оказались в какой-то волшебной реальности промежуточной истории, где не было всех тех ошибок, не за что чувствовать вину. Кай первым же нарушает это ощущение. Все еще глядя в окно, он спрашивает осторожно, негромко: — Ты ведь… Ненавидишь меня?.. Шкаф остается открытым, кипяток — парить из чашек, Хаски сам не успевает опомниться, как уже чувствует холодные влажные губы Кая. В первую секунду они болезненно сталкиваются зубами, но Хаски успокаивается, целует осторожнее. И тут же срывается — Кай не готов к такому резкому переходу, и впихнувшийся ему в рот язык снова задевает зубы. Хаски целуется агрессивно, он стоит на коленях перед табуреткой Кая, сжимает руки на его бедрах. Его язык — монстр, пытающийся изнасиловать рот Кая, проникнуть в каждый уголок, победить чужой язык, прижав его к низу. И он не знает, нравится ли это Каю, не может в своем напоре прочитать никакой реакции, вплоть до момента, когда Кай поднимает руки и пальцами зарывается в его волосы. До Хаски только доходит, что своими действиями он не просто ответил — он как бы прощение ему даровал, хотя извиняться должен был сам. Но они оба знают, что в случившемся была и вина Кая. А в том, что происходит на этой кухне, прежде всего вина Кая. Хаски понимает, зачем отправился за Каем, зачем привел его сюда, домой, и не стал говорить с ним на улице. Не о чем им говорить, им нужно одно действие, которое расставит все точки над «i», и для которого лучше всего подойдет кровать, а не заброшенный полигон или бетон новостроек. Кай неловкий, неопытный — то замирает, то наоборот пытается перехватить инициативу, сам пока не понимая, в чем она состоит. Хаски посещает шальная мысль о том, что Кай раньше и не целовался ни с кем. Во всяком случае так, по-взрослому. Самое главное, что Кай не избегает его рук, не пытается отпихнуть. Пока он еще не опомнился, не задался моральными вопросами, не увлекся копанием в себе и в прошлом, Хаски разрывает поцелуй и перехватывает его за запястье, тащит из кухни по длинному коридору к своей спальне. Этих секунд Каю хватает, чтобы опомниться, попытаться задержаться хотя бы на пороге темной комнаты. Хаски знает, что в такие минуты не нужны никакие слова — он подхватывает Кая настойчиво за поясницу свободной рукой, прикусывает мочку уха и, ввалившись с ним в комнату, закрывает дверь. Свет не включает, хотя и хотел бы. Но сейчас кажется, что любая вспышка будет озарением: «Что я тут делаю? Почему я целуюсь с человеком, который в меня стрелял?» В своей комнате Хаски ориентируется отлично, а вот Кай спотыкается, через спинку падает в кровать, вздыхает невнятно. Пока он не опомнился, Хаски через голову стаскивает с себя толстовку вместе с футболкой, расстегивает молнию на джинсах и, чувствуя, что упускает время, ловит попытавшегося подняться Кая, шепчет уверенно: — Тише. Все в порядке. Получается, что Кай утыкается ему в плечо, дышит горячо, громко, вполне осознанно касается голой кожи губами, спрашивает серьезно: — Ты что задумал? В этом тоне есть что-то схожее с обвинением, так слышится Хаски. И обвиняют его не в том, что после всего сказанного и сделанного он Кая в кровать укладывает, а в том, что он пытается поступить с ним, как со всеми теми девушками, с которыми спал. Трахнуть — и выбросить из головы. Но это не так, Кай для него особенный, начиная с того, что Кай не девушка, и понадобилось много времени, чтобы решиться и признаться самому себе, что хочется секса с ним. — А ты не хочешь? — шепчет Хаски, снова переходит в атаку — вытаскивает ткань то ли футболки, то ли еще чего-то, спрятанного под толстовкой, из джинсов Кая, теплой ладонью оглаживает его бок, живот. Кай замирает, опустив голову, словно следит за этими движениями, и Хаски не дразнит его, дает именно то, чего ему хотелось бы — отстегивает пуговицу на джинсах, ныряет рукой под резинку трусов. Кай снова не останавливает, наоборот подставляется, толкается в руку Хаски, цепляется за его плечи, но все же отпускает, чтобы позволить стянуть с себя толстовку. Под ней светлая рубашка, и в этом контрасте весь Кай. И слов уже не нужно — конечно, Кай хочет, по нему это очень однозначно можно понять. И все же Хаски в любую секунду ждет, что он оттолкнет, поднимется, поправит одежду и уйдет. Потому что Хаски это заслуживает, после всего, что натворил. Возможно, девушка бы именно так и поступила. Но за Кая сейчас говорит не мозг, он наспех расстегивает рубашку, прижимается голой кожей к коже Хаски, целует осторожно плечо. В этом есть что-то невинное, слишком мягкое, и Хаски сминает эту попытку нежности, всей массой прижимает Кая к постели, выбирается из его трусов, расстегивает молнию и тянет вниз его джинсы. У него нет смазки. Потому что раньше никто не соглашался на анальный секс, потому что не мог предполагать заранее, чем это кончится, и потому что не стал бы при Кае забегать в круглосуточную аптеку. А смазки на презервативах для такого секса явно не хватит. Меньше всего хочется оставлять Кая. Словно он, полуголый, со стояком, сможет выскочить в окно и сбежать. Хаски мягко, чтобы обмануть, задержать, обнимает Кая за поясницу и негромко предупреждает: — Я на кухню. С твоей стороны было бы неплохо разобрать кровать. Я быстро. В коридоре он спотыкается о свои же ботинки, на кухне свет еще горит, и так же парят чашки кипятка. Хаски падает на колени перед нижним шкафчиком, подхватывает оттуда бутылку масла, тут же с низкого старта бежит обратно. Джинсы он скидывает при входе в комнату, щелчком сдвигает с места компьютерную мышку, и комната становится светлее от включившегося монитора. Кай, складывающий покрывало, вздрагивает. Хаски для себя отмечает, что он успел снова натянуть джинсы, а рубашку не застегнул. — Что ты собрался делать с маслом? — настораживается Кай. Он делает пока неясное, неосознанное движение в сторону, Хаски бросается ловить его, но снова уложить в кровать сложно: Кай упрямится. — Увидишь, — обещает Хаски, откидывает одеяло и, чтобы показать пример, стягивает с себя джинсы, оставшись в одних трусах. — Я имею ввиду, — неловко продолжает Кай, приходится посадить его в кровать силой, — Я думал… что мы… Не будем заходить так… — Ты штаны снимать будешь? — сбивает его с мысли Хаски. Стоящий член уже оттягивает резинку трусов, Кай смотрит на него, решая для себя что-то, но уверенности в нем все меньше и меньше, и Хаски снова приходится делать все самому. Он укладывает Кая спиной на кровать, в три рывка стаскивает с него джинсы, при этом Кай судорожно хватается за поехавшие следом трусы. — Слышал, что говорят про парней в узких джинсах? — с улыбкой спрашивает Хаски, под матрасом отыскивает два запрятанных для таких случаев презерватива, укладывает на подушку. — А впрочем… Да, ситуация подтверждает это больше, чем твои джинсы. Ему не хочется думать о том, как называется то, что сейчас происходит. К херам названия, Хаски просто хочется сделать это, даже если Кай парень. Да, ему казалось, что он не выносит геев, но в его понимании геи были либо потными волосатыми мужиками, либо жеманными вылизанными пародиями на мужиков. Кай был другой, он, по сути, был нейтрален, не девочкой, но и не мальчиком. Хоть на ногах и были волосы, но светлые, мягкие, похожие на пушок, это не вызывало отвращения. Да что там, Кая хотелось так, как прежде ни одной девушки не хотелось. Даже не механически насадить его на член и заставить двигаться — Хаски жаждал реакции Кая, хотелось увидеть его во время секса, и самому вызывать в нем новые ощущения и эмоции. — Ты же понимаешь, что сейчас поздно отступать? — начинает Хаски, выпутывает Кая из его рубашки, и, хотя сопротивления все нет — тот и не помогает. — Почему? — пытается спорить Кай. Сжав зубы, Хаски рывком сдергивает с него трусы, пресекает попытку встать, навалившись сверху. — Потому что ну тебя нахер, Кай. У нас с тобой выбор только один — либо секс, либо изнасилование. Потому что выпускать я тебя не собираюсь. Чувствуешь? — Хаски приспускает свои трусы, высвободив член, головкой трется о живот Кая, оставляя на коже мокрый след. — С таким стояком уже не останавливаются. На кухне думать надо было. Кай принимает единственное верное решение — разводит колени, позволив Хаски устроиться между его ног, но смотрит недовольно, чуть ли не враждебно. Это не страшно, Хаски быстро стирает это выражение с его лица, как только доходит до масла. Кай цепляется за его руку, но нерешительно, то ли в попытке остановить, то ли, наоборот, помочь. Одновременно с толчками пальцев в жар его тела, Хаски трется головкой о кожу, выдержки не хватает. В голове картины уже не чувственного секса: ему хочется быть грубым. Чтобы Кай сопротивлялся — повалить его лицом в подушки, заломить руку за спину. Но Кай расслабляется, подтягивается выше, обняв его за плечи, горячими губами касается мочки уха. Схватившись сильнее, он проводит по раковине языком. — Прекрати, — хрипит Хаски. — Почему? — на ухо спрашивает Кай, его бедра мелко вздрагивают с каждым движением. — Я уже на пределе, — прибавляет Хаски. То, что после этого Кай языком снова пробует его ушную раковину, значит только, что он напросился сам. Схватив за бедра, Хаски тащит его вниз, к себе, и, упершись головкой в чувствительную кожу на внутренней стороне бедра, раздраженно вспоминает, что забыл про презерватив. Анальный секс все-таки кажется ему чем-то грязным, без презерватива тут никак, он пытается нащупать оставленные у подушки, но один из блестящих квадратов появляется перед глазами в тонких пальцах Кая. — Не нарывайся, — советует Хаски. — Мне насрать, что я у тебя первый. Мне не до нежности уже. Кай улыбается на это, разрывает упаковку. Хаски не выдерживает, зубами прикусывает его плечо, когда Кай неловко, осторожно раскатывает презерватив на его члене. Куда-то на задний план отходит все — что было раньше, что будет потом. Есть только сейчас и то, что вот-вот можно будет сделать с Каем. Закончив с презервативом, он сам снова обнимает Хаски за шею, сам опускает бедра ниже, раскрываясь перед ним, приглашая. Он такой расслабленный и спокойный, то ли всерьез не воспринял угрозы, то ли плохо разбирается в Хаски. Тот разрушает это спокойствие, с силой перехватив бедра Кая и двинувшись вперед рывком, сильным, словно снова трахается с девушкой, к тому же давно уже не девственницей. Наверное, Каю больно — он сжимается, хватка на шее становится сильнее, он движется назад, в попытке уйти от этой боли, но и Хаски сильнее удерживает, под его пальцами белеет кожа. Улыбнувшись хищно в лицо растерянного Кая, он толкается вперед снова — так же грубо, словно мстит за что-то. Кай падает на одеяло, пытается сбежать от проникновения, упершись локтями в матрас, подтянувшись, и Хаски возвращает его обратно. Войти пока получается на треть только, дальше Кай не пускает. — Да что такое? — наклонившись ниже, раздраженно спрашивает Хаски. Кай дышит тяжело, словно все уже закончилось, вместо ответа снова обнимает за шею и, зажмурившись, пытается расслабиться. В этот раз Хаски действует не рывком — он входит постепенно, но упрямо, придерживая Кая под задницу, не останавливаясь и не сдавая назад, пока не погружается по самые яйца. Кай пытается что-то сказать, но Хаски уже не до того, он начинает двигаться сразу, снова приходится удерживать бедра Кая на месте, ногтями впиваясь в кожу. Затягивают даже не столько эти движения, сколько то, как меняется лицо Кая с каждым толчком — сначала обеспокоенное, словно ему больно, с поджатыми губами, но постепенно и он входит во вкус. Закусив губу, в тусклом свете от монитора, Кай смотрит за тем, как Хаски погружается в него, то сильными и размашистыми толчками, глубокими, то мелкими. Похоже, у Кая затекает спина так лежать, он пытается сменить положение, и Хаски снова с силой прижимает его к кровати. Но Кай осторожно целует его в бровь. На секунду это тормозит Хаски, этого хватает, чтобы Кай перевернул его на спину, устроился сверху. Инициативы у Кая ровно на пару секунд — он слишком медленный, неторопливый, пытается распробовать новые ощущения, и нетерпеливый Хаски выскальзывает из него, силой разворачивает лопатками к себе и прислоняет к холодной стене. Кай вздрагивает, когда он заводит ему руки за спину, пытается высвободится, поэтому войти снова получается не сразу, и со зла Хаски снова зубами цепляется за его плечо, пытаясь удержать на месте. Ослабляет хватку он, только снова впихнув член в Кая. Масло вперемешку с потом капает на простыни, но уже плевать. Даже на соседей плевать, хочется довести Кая до того, чтобы он кричал, выл в голос. И Хаски двигается грубо, заламывает его руки сильнее, хотя Кай и не сопротивляется уже, и снова кусает — в шею, в предплечье, в кожу над позвонками. Он не врал, когда сказал, что мог бы изнасиловать его. Из Кая получилась бы лучшая жертва, самая желанная. Так же, как сделать ему приятно, хотелось и причинять боль, оставлять на белой коже следы. Кай не терпит, не жалуется, гладит руки, царапающие его кожу, зарывается пальцами в волосы, когда Хаски кусается. И все же этого ритма он не выдерживает — задыхаясь, опускается ниже, на четвереньки, просит задушено: — Не так… Ты меня вывернешь, если… Хаски выскальзывает из него: презерватив порвался и теперь лишь бесполезная резинка, болтающаяся у основания члена. Он сдергивает его, швыряет на пол, не глядя. Ловит внимательный взгляд Кая, улыбается в ответ на него, снова тащит к себе, и Кай пытается закрыться, помешать, и сам себя предает, как только головка упирается в сомкнутое кольцо, и Хаски проскальзывает внутрь упрямо, твердо. Это даже сексом не назовешь, совсем другое ощущение. Каждое изменение в лице, каждый вздох Кая отзывается где-то внутри, заставляет двигаться быстрее, и Хаски все мало. Он уже сам не знает, что сделать, чтобы удовлетвориться своим обладанием им. Ему уже мало себя одного, нужно минимум трое, чтобы охватить всего Кая, утопить его в себе. Где-то на этой мысли Хаски чувствует, что осталось недолго. Ему снова кажется, что Кай попытается сбежать, оттолкнуть, и он цепляется за его бедра, когда ускоряет толчки. На последнем старается войти как можно глубже, и даже этого кажется мало. Кончить внутрь, пометить его как своего — все равно недостаточно. Хаски кажется, что он снова готов был бы убить Кая теперь, чтобы сделать навсегда своим и только своим. Синяки и царапины проглядывают сквозь светлую ткань рубашки. Кай недовольно морщится, ощупывает каждый засос, пытается рассмотреть в зеркало, что именно осталось на каждой болезненной точке. — Тебе идет, — комментирует лежащий на кровати Хаски. Ему казалось, что Кай вымотан, выжат досуха, но спустя пару минут после секса он уже вертится у зеркала, а Хаски не хватит сил подняться, чтобы затащить его обратно в кровать и повторить. Кай смеряет его недовольным взглядом, указывает на отметину под подбородком. — Как мне это прятать? — Никак, — пожимает плечами Хаски. Он чувствует себя художником, а Кая — своим шедевром, над которым с таким удовольствием постарался. Тот оборачивается раздраженно, цыкает, но ничего не прибавляет. Хаски клонит в сон, впервые за долгое время ему так спокойно и уютно. — Я чувствую себя… — раздраженно продолжает Кай, и Хаски с готовностью заканчивает за него: — Изнасилованным. Отвечает на недовольный взгляд расслабленной улыбкой, подзывает, приоткрыв угол одеяла: — Иди в кровать. Четыре часа поспать еще есть. У Кая в плече белая воронка, как от старой раны. Рана эта как раз новая, именно из-за нее реальный Кай и лежит в больнице, но сейчас эта воронка — такой же штрих в том шедевре, который Хаски с ним сотворил. Вместо того, чтобы залезть под одеяло, Кай поднимает свои джинсы, надевает. — Эй. — Раздражаясь, Хаски приподнимается. — Ты куда? — К брату. Не хочу спать четыре часа, а потом куда-то быстро подрываться. Мне проще сейчас уйти. Когда Кай уйдет, у него появится время подумать, переоценить свои действия. Хаски рывком выскальзывает из кровати, ловит его за поясницу, когда Кай наклоняется за толстовкой, валит в кровать. Прижав Кая одной рукой, второй расстегивает его джинсы. — Ну не спать так не спать, — хмыкает Хаски, и чувствует, как в нем просыпаются новые силы.