Горький ветер

Сердце Нефрита сбилось с ритма и пустилось в пляс — дикий, необузданный пляс, что гнал за собой волны ярости, оседающие на кончиках пальцев. Ван Цзи всецело почувствовал, как рука, коснувшаяся рукояти меча немеет и словно превращается в камень — жесткий, недвижимый камень. И пусть слова Старейшины звучали столь едко, что прожигали внутри бездонную дыру, затягивающую в себя все светлые мысли об этом человеке, какой-то толикой естества Лань Чжаню тоже захотелось засмеяться. Лобная лента клана Лань — обет безбрачия и вместе с тем священный атрибут брака пусть и имела действительно сакральное значение, в своей неумолимой сущности скорее напоминала поводок. Эдакий символ непреложной святости, усидчивости, силы духа. Украсть или стянуть ленту с адепта клана Лань не значило украсть его сердце или душу, вовсе нет — в ответ на эти мысли уголки губ Ван Цзи дёрнулись, как если бы он хотел улыбнуться. Будь всё так просто, в тот вечер после соревнований Вэй У Сяня бы просто поставили перед фактом, что своим поступком он теперь обязан стать частью клана Лань в статусе официального партнера Нефрита — и всем было бы абсолютно плевать на то, что он мужчина, и что он сделал это не из сердечных побуждений. По крайней мере, это было бы вполне себе в духе четырёх тысяч правил. Забрать Вэй У Сяня из Безночного Города, засунуть в скучающие своими холодными видами Облачные Глубины, обречь на стенания и лекции от дядюшки Ци Женя. Отличное наказание для столь большой наглости, но и вместе с тем — предельно простая схема бытия. Сердце отозвалось на эти размышления, быстрые вспышки фантазий и образов странной, пульсирующей болью, что заставила Нефрита поморщиться. А-Юань протяжно, жалобно заныл. С момента своего появления в жилище, мальчишка казался тихим и невероятно послушным, как для своего возраста. Возможно, тому виной было очевидное истощение, которое Лань Чжань видел на лице ребенка отпечатком темных кругов под глазами, впалых щёк, торчащих косточек и волчьим блеском в глазах, когда мальчишка видел перед собой чашу с рисом. Нефрит не хотел думать о том, что в страданиях невинного ребенка повинен и он тоже, выступающий в первых рядах во время осады горы. Никто не предполагал, что в деревне под покровительством могущественного и ужасного Старейшины И Лин могут быть дети. Молва ходила куда более приятная, простая — обезумевшие фанатики, идолопоклонники, одурманенные темной магией мужчины и женщины, чьи души уже нельзя было спасти. От таких избавляться было все равно, что рубить живых мертвецов — без жалости, без боли, без совести. Ещё больше Ван Цзи не хотел думать о том, что все эти россказни могли быть сфабрикованы для того, чтобы не испытывать этой самой вины, боли и мук совести. С одной стороны, поступки Старейшины говорили сами за себя — он собственноручно, в одиночку истребил целый клан, подняв толпы мертвых и злых духов. Целые реки крови, без преувеличений и сказок, текли из Безночного города, окропляя скалы отпечатками босых ног сотен мертвецов в бело-красных одеяниях, выходящих следом. Стаи черных ворон кружили в окрестных землях, наводя ужас на простых крестьян, трупы несло течением по рекам вниз, отравляя своим ядом питьевую воду. С другой стороны, кланы готовились к войне задолго до того, как Вэй У Сянь начал свою кровавую жатву. Клан Вэнь, прогнивший, как рыба, с самой головы, устремлял взор своих безумных глаз далеко за пределы собственных владений. Но как бы там ни было — страшная сказка оказалась для глав остальных кланов куда более яркой и значимой, чем предшествующая ей реальная опасность. И теперь Ван Цзи доподлинно понимал, почему, ведь нельзя совладать со страхом перед безумством могущественного человека. Вэй У Сянь, судя по всему был еще более безумен, чем его мучители. Лань Чжань ринулся к ребенку, что громко рыдал, проснувшись от чужого смеха и испугавшись поднявшейся темной ауры. Нефрит бережно поднял малыша на руки, внимательно вглядываясь в заплаканное личико. Ван Цзи совершенно не умел возиться с детьми. Печальная улыбка трогала его губы каждый раз, как он замечал слежку за собой со стороны ребенка — большую часть времени А-Юань спал подле Вэй Ина, вжимаясь в его плечо, но иногда, снедаемый любопытством или страхом он наблюдал за Лань Чжанем. Исподтишка, как затравленный зверёныш. Еще каких-то пятнадцать лет назад сам Ван Цзи был на этом же месте опасливого наблюдателя. Младший в семье, опекаемый не суровым отцом, не строгим дядей и не матерью, заточенной в темнице, а старшим братом, которому тогда едва ли исполнилось девять лет от роду. Детство и беззаботность, потерянные двумя Нефритами где-то между строк правил, высеченных в камне. А-Юань немного затих, оказавшись на руках мужчины. Он был легким, легче перышка — едва ли те пять дней, что он провел рядом с Лань Чжанем и спящим Вэй Ином могли хоть как-то помочь ему прибавить в весе, не смотря на теперь уже регулярное, хоть и скудное питание. Ван Цзи тяжело вздохнул, попытался поймать детский взгляд, но малыш косился то в одну сторону, то в другую, продолжая ронять горькие слезы. Вэй У Сянь, что еще пару секунд назад чудовищно забавлялся с собственных мыслей, метясь задеть гордость Нефрита и оскорбить его достоинство, теперь смотрел только на ребенка в чужих руках не верящим взглядом широко распахнутых глаз — Спой ему. — Лицо Вэй Ина заметно побледнело, — Спой ему, он успокоится. Нефрит тяжело выдохнул, кратко покосившись на темного заклинателя, и тихонько замычал — на пробу, следя за тем, как реагирует ребенок. Тот казался не очень воодушевленным в ответ на неразборчивое мычание Ван Цзи, но мужчина лишь принялся громче и смелее напевать, пока мычание не превратилось в полноценное пение. Это возымело определенный эффект — мальчишка стал успокаиваться, кратко всхлипывая, шмыгая носом и вслушиваясь. Мочки ушей Нефрита покраснели от предательского стыда. Еще никогда до этого момента Ван Цзи не смел петь для кого-то, в том и не было надобности — Лань Си Чэнь предпочитал слушать игру на гуцине, если вообще знал, что его младший брат умеет петь. Это была песня с целой историей. Песня, мелодию которой в далеком детстве напевала мать Лань Чжаня в их редкие встречи внутри небольшой темной комнаты. Там всегда пахло «пыльным солнцем» — теплый, странный запах, щекочущий нос Ван Цзи каждый раз, как он вжимался лицом в светлые одежды матери. Она всегда пела, сколько Нефрит её помнил — голос отражался слабым эхом в почти пустой комнате. «Я провела целый день у скорбного древа, Где печаль всех рек столь глубока. И все птицы, что только могли быть возможны Слетались и гнездились подле меня. В их песнях я слышала лишь песнь твою, И слышала звон меча — Под птичьими гнёздами и вдоль зеленых полей, Я слышала, как ты вернулся домой. О, моя любовь, где же ты летал После того, как вернулся ко мне? Шагнув прочь в ночи ты оставил меня, В гнезде у скорбного древа. ” * Даже сейчас Нефрит не мог до конца понять, о чем именно пела ему мать. Была ли это история о деве, что не дождалась своего возлюбленного и погибла от тоски? Или же наоборот её возлюбленный так и не прибыл домой? Лань Чжань не знал. Не знал, но чувствовал в этой мелодии что-то, что едва ли подлежало описанию — что-то умиротворяющее, правильное, не смотря на историю, что может тревожить чужое сердце. Его собственное сердце никогда не тревожилось, лишь гулко охая странным, неизведанным чувством, похожим на теплую тоску. А-Юань покорно сомкнул глаза, задремывая на чужих руках, и Нефрит тот час уложил его обратно на мятые одежды своего ордена. В ушах всё еще стояло эхо собственного голоса, а дыхание слегка сбилось — Лань Чжань глубоко вдохнул. — Красивая мелодия. — Теперь Вэй Ин говорил много тише, чем раньше, а взгляд его сделался куда более мягким. Словно под пепельным небом радужки глаз впервые проступило что-то светлое, похожее если не на солнце, то на легкое перистое облако. Переместив руку поближе к краю своей постели, тёмный заклинатель несколько раз похлопал по одеялу, глядя в сторону Нефрита. Это было приглашение, от которого Лань Чжань и не думал отказываться. Не смотря на безумие, вспыхивающее в чужих глазах по только им известной причине, и не смотря на собственную гордость, которую тёмному заклинателю всё же удалось в какой-то степени задеть. Всё же Нефрит был человеком, который теперь даже не понимал собственных поступков — прекрасная жертва для простых манипуляций, и сам Лань Чжань понимал это. Только вот именно в этот момент, трепещущее гневом сердце отступило — вернулось к мерному ритму шума крови в ушах и потоков ци. Нефрит присел на край постели: — Это твой сын? — Сын? — Вэй Ин вскинулся удивленно, прежде чем тихо рассмеяться, — Нет-нет, скорее ученик. Через продолжительную паузу он добавил еще тише: — Племянник дорогого мне друга. Лань Чжань не стал уточнять, о ком именно идёт речь, чувствуя, что сейчас это совершенно не его дело. Как и всё, что происходило — не было его делом. Но он уже был здесь и творил вещи, за которыми пойдут долгоиграющие последствия, о которых, как и о прочих думать совершенно не хотелось. Неожиданно и обреченно на плечи Нефрита навалилась усталость, которую он подавлял в себе все эти дни с начала осады, и истинное положение вещей казалось более угнетающим, чем за минуту до этого. Вэй Ин смерил Ван Цзи взглядом, в котором на сей раз читалось любопытство, скованное некой опаской. — Где ты нашёл ребёнка? — У подножья горы. — Ван Цзи почувствовал, как его горло сдавило невидимыми тисками, — Он искал еду в опустевших шатрах. Радужка Вэй У Сяня вспыхнула красным: — Что же ты не оставил его умирать? Нефрит проглотил комок в горле и слегка нахмурился: — Я не мог оставить его умирать. — Почему же? Нефрит не знал, что ответить. Он просто не мог. Не мог совладать с чувством ужаса и пустоты, что затмевали его душу при одной только мысли, что все идеалы канули в лету. Что его святой орден, отличающийся благочестием среди прочих, оказался таким же напыщенным сбродом охочих до крови дураков. Горький смешок сорвался с губ Вэй Ина: — Так значит дело всё-таки не в ленте, да? — алые искорки в глазах потухли, вернув взгляду серую осознанность, — Что ж, я верю тебе, Лань Ван Цзи. Какими бы ни были твои мотивы — я благодарен тебе за спасение. Пока что. Вэй Ин закашлялся, прижав кулак к губам. Лань Чжань едва удержался от того, чтобы возмущенно фыркнуть и медленно поднялся с постели, в полную силу ощутив, как колени дрожат от усталости. — Я принесу тебе воды.