На Морзе

— Боже мой, Вайсман перешла с красной помады на гигиеническую? Вызываем подкрепление! — воодушевленно разразилась Аня, проходящая мимо нашей парты. — Жизнь будто на «до» и «после» разделилась, — тихо проговорила я, уже минуты три мучая розовый ластик Катьки, а заодно и её.       Скучаю по тем временам, когда вопрос «А идёт ли мне эта рубашка?» не выглядел как «А понравится ли она Аронскому?». Даже при осознании всей абсурдности, при осознании ничтожности таких мыслей они никуда не исчезают, а заставляют ещё больше ненавидеть себя и своё текущее состояние.       «Могу ли я сегодня позволить себе не рисовать стрелки?».       «Не-ет, не можешь».       «Но сегодня нет первого иностранного».       «А вдруг ты встретишь его в коридоре?».       Этот внутренний голос всегда говорит с нескрываемой насмешкой, из-за чего прислушиваться к нему кажется чем-то унизительным, неправильным. Но и не слушать его представляется невозможным.       Каждое действие превращается в пиздецки сложное уравнение с переменными, по своей сути, не нуждающиеся в решении. Но ты продолжаешь и продолжаешь лезть в это математически-любовное болото и ломать голову над причёской, внешним видом, макияжем, даже чёртовым тембром голоса, господи. Я же понимаю, что плевать Аронскому на отсутствие помады у меня на губах, на несобранный внешний вид, да хоть на моё присутствие в злополучном коридоре седьмого этажа. Не будет он мне оценочно всматриваться в лицо и говорить «Чета у тебя на левом глазу растушевка сегодня пиздец» и не будет за все эти маниакальные ритуалы любить. Но объяснить и донести такую очевидную истину своему подсознанию непросто. Невозможно, я бы сказала.       Накаляет эмоции и то, что он уже неделю как не зовёт меня решать задачи по шифрам и не доебывает отработками по английскому. — Алиск, не нервничай ты так, — по спине успокаивающе погладили и такой милый жест действительно помог снять немного напряжения. — Если он проводит с тобой своё личное время, то это уже говорит о многом. Ты, как минимум, ему приятна, — Катя, конечно, ас в делах любовных, а слова её вправду имеют тот самый отрезвляющий эффект, но одномерная действительность не дает в полной мере ощутить всю пользу от них.       Я откинулась на стуле и из-под прикрытых век оглядела аудиторию, поглаживая большими пальцами записку с шифром. — Посмотри на Миру, — подруга перевела взгляд с меня на старосту, уже минут пять копающуюся в своих волосах с целью сделать самую пиздатую косу, — вот чем я от неё сейчас отличаюсь? Скоро тоже буду ему на кафедру кофе таскать и грязь с ботинок слизывать языком. — Зато какое приятное повышение может тебя настигнуть, особенно по второму пункту, — пихает локтем в бок Катька. — Поняла, да? По-вы-ше-ние, — о да, шутки про минет — единственное, что спасает в такие смутные дни.       Одно отличие всё же про себя я нашла. Если Мира выбрала перспективу склеить Аронского любой ценой, то моей же стала перспектива избавиться от этого вожделения до осени. В общем-то, тоже любой ценой. Не верю я в искреннюю любовь между преподавателем и студенткой, а отношения Катьки с Тимофеевым мою позицию на этот счёт подтверждают. Но инфантильная сторона личности продолжает с надеждой высматривать пары первого иностранного в расписании каждый день и задушевно унывать, когда их не оказывается в нём. — Ох, Алиса, позволь себе все эти маленькие слабости и удивишься, насколько станет проще жить, — отнимая у меня ластик, воздушно проговаривает подруга в унисон звонку. — Тебе легко говорить, — а я исправляю очередную ошибку в двустороннем письменном переводе, над которым горбатилась всю перемену.       Карандаш под моим напором снова с силой вдавливаться в тетрадь и я снова прошу ластик у Кати, потому что снова делаю ошибку. Голова совсем не соображает в последние дни, я даже его шифр не могу решить. О более трудоёмких заданиях вообще лучше промолчать. Карманное зеркальце медленно захлопывается в моих руках, когда на горизонте все же появляется вальяжная фигура господина Аронского. «Ну и почему ты не рада?» — слышится на задворках сознания. Я поднимаю на него взгляд и прячу зеркальце обратно в плащ, осознавая, что таким же внимательным взглядом с его стороны я была обделена. Какой-то он сегодня… слегка дёрганный, что ли.       Размеренным шагом подходит к окну и открывает его, впуская в аудиторию свежий весенний ветер. — Прежде чем начать семинар, давайте обсудим несколько вопросов, — не спеша переворачивает страницы журнала, склонившись над ним, как над раненным товарищем. — Все знают свои оценки за словарь? — Нет, — стыдливо отзывается Катька. — У тебя пять, — тихо говорю я подруге, всем сердцем жалея, что села рядом с ней.       Аронский перевёл взгляд с офсентовых страниц журнала на Катю, перед этим скользнув по моему нездоровому лицу. — У тебя пять, — терпимо повторяет мои слова Аронский на всю аудиторию.       И в ответ получает не услышанную благодарность от Васильевой. Знала бы ты, Катьк, кто тебе такую красивую цифру в словаре ароновским почерком вывел — больше бы ценила крепкие узы дружбы. Он немым жестом подозвал к себе Миру и передал ценные скрижали с выцарапанными транскрипциями студентов, а та, проходя мимо нашей парты с последними двумя в руках, кидает свой высокомерный взгляд, а заодно и до боли неприятную фразу. — Интересно было бы узнать, как ты без словаря свою четверку получила.       Пошутить бы, что за мой отсос полагается оценка повыше, но и без того ужасное настроение стремительно опускается вниз, не давая проявить хоть капельку остроумия. Я прикрываю глаза и кладу голову на сооруженную подушку из рук, изо всех сил пытаясь не реагировать на такие фразы даже в мыслях. — Теперь обращаюсь к тем, чьи курсовые работы я курирую. Власова, Домалевский и Сколков — хочу посмотреть, что вы уже сделали, поэтому завтра после второй пары жду вас с первыми наработками, — ох, как же это неприятно слышать, даже при всём понимании, что Аронский у Миры просто научный руководитель. — И ещё. Мне на консультацию были направлены два человека, так как имеют курсовую практического характера…       Повезло кому-то. Хотя, может это и к лучшему, что нам не суждено пересекаться по делам научной работы: с любовным интересом и так тяжело сосредоточиться на менее важных вещах, а когда он ещё и отирается рядом с тобой и пытается вроде как помочь — это вообще нереально, мне кажется. Плисецкая, конечно, очень строгий человек и преподаватель, но научный руководитель из неё все же получш… — Вайсман и Троцкая. Жду вас сегодня после третьей пары, не забудьте подготовить вопросы, касаемые темы вашего исследования.       Так, нет. Только не… нет-нет-нет. — Троцкой сегодня нет. — Тогда только Вайсман, — он захлопнул и отложил записную книжку на край стола, а после, не поднимая глаз на всех присутствующих, обратился ко мне. — Скучаю по тем временам, когда ты не приходила на мои занятия, Алиса, — группа нашла этот укор смешным, но мне ещё больше захотелось засесть в каком-нибудь углу и беззастенчиво взреветь.       Буквально минуту назад я готова была чуть ли не кидать перчатку в ноги Мире, вызывая на дуэль с револьверами за сердце и внимание Аронского. А когда вселенная все же сжалилась надо мной и предоставила официальную возможность пообщаться с ним — я дала заднюю. Коробит уже от таких эмоциональных качелей, но своими силами остановить их не получится даже сильно постаравшись. Господи, да, ты прав, лучше бы я и дальше прогуливала пары первого иностранного, всем было бы только лучше: тебе не пришлось бы после третьей пары торчать в университете и проводить злосчастную консультацию, а мне не было бы так паршиво от своих же эмоций. — Well, at the last seminar, we started a discussion of the concept of the Centum and Satem languages, but we didn't have time to analyze thе history of concept, classification, and phonetic correspondences in daughter languages, — Аронский неторопливо достает очки и одним движением закатывает рукава свободной чёрной кофты, уставившись в конец аудитории. — So who wants to continue?       Ай хоуп самван рили вантс, потому что в ином случае спрашивать он будет точно меня. Не нужно быть детективом, чтобы понять — пустые клеточки напротив моей фамилии ничего хорошего не сулят. Даже Агата не настолько заинтересована в моих оценках, насколько в них заинтересован господин Аронский, это одновременно льстит и пугает.       К всеобщему облегчению, первым вызвался как всегда Сколков, прикрывая своей всезнающей тушей тупой тыл остальной группы. Препод не очень обрадовался энтузиазму парня (видимо, неуверенный английский Игоря калечит не только мой слух), но отправлять его обратно на место ожидания и искать жертву получше не стал. Чёрт, какой же он всё-таки горячий в этой кофте: с обнажённой шеей, открытыми до середины предплечья руками, складки ткани аккуратно закрывают часть ремня и, о боже, хватит мысленно восхвалять его внешний вид, Вайсман, ты и так в до ужаса безвыходной ситуации. Как вообще можно настолько стремительно менять своё отношение и возвращаться на шаг назад, снова к немому восхищению? Хватит, пожалуйста, х-в-а-т-и-т. — Поговорим? — подмигивает мне Катька, отбивая пальцем три первые буквы алфавита.       Только за. Учитывая, что все вопросы я прошла самостоятельно ещё в то прекрасное время, когда безбожно прогуливала пары первого иностранного, почему меня тянет на разговоры шифрами — понять можно. Но вот Аронский вряд ли будет рад узнать, что я не сильно-то и заинтересована в сегодняшней теме обсуждения. Всё, прекрати думать о нём. Прекрати-прекрати-прекрати. — Не сейчас.       Оказывается, заметить наше общение на шифре не так уж и сложно. Привычка смотреть в лицо собеседнику явно не идёт на пользу в похожих ситуациях, слишком подозрительно выглядит это искусственное молчание и компульсивное постукивание пальцев о парту. В разговорах на шифрах особого смысла нет — просто что-то милое и забавное. Но это только на первый взгляд. Нет ничего лучше тренировки навыков, особенно, когда дело касается шифрования. И если для меня это больше приятное занятие для досуга, то для Кати, постоянно путающей буквы, это настоящая полевая практика.       Пока Катька грустно крутила в руках шифр, сломавший мне голову, — Сколков успел перебраться с задних парт к доске, отвечая на вопрос Аронского уже письменно. — Satemization took place according to this algorithm, — он взял мелок в правую руку и съезжающей строкой украсил доску кривым «k' >c'>c», — i.e. softening, and then hardening. — Really? — Аронский вскинул брови и перевёл смеющийся взгляд со Сколкова на аудиторию. — Does anyone want to help?       Все присутствующие разом нашли себе занятие, показывая свою занятость, а Аронский размеренным шагом подошёл к журналу и склонив голову набок, продолжил. — I know who wants to help, — я снова повернула голову на его голос и неожиданно встретилась с ним взглядом. — Alice, come on.       Хотела бы услышать это в другой ситуации. И с другими буквами. — Ну, конечно, — фыркнула я, выбираясь из-за парты.       Чёрт, а на английском имя «Алиса» из его уст звучит… сексуально. Я от таких мыслей ещё больше начинаю редеть. Помимо достойного сосуществования с Аронским, мне ещё предстоит найти проеб в словах Игоря, а, будем честны, слушала я его вполуха. Потому нужно собраться и максимально трезво подойти к решению задания, особенно к первой его части. Или хотя бы просто подойти. — Я думаю, ошибка в том, что палатальные… — In English please.       Я закатила глаза, но просьбу все же выполнила. — …posterolinguists were not allophones of strong consonants, they were phonemes, and could speak both to the front vowels and to the back vowels.       Игорь нахмурился, но перебивать не стал. Когда я закончила — он гневно свалил тетрадь на стол Аронского и возразил. — Нет! Вайсман, это же бред! — Почему тогда такие слова, как «heart», — я вычертила четыре варианта слова на доске — латинский, русский, греческий и литовский, — не имеют передних гласных? Или слово «вести», — уверенно вывела перевод слова на три разных языка. — «Слушать», «Жёлтый», «Расчёска», — повторила предыдущее действие под негодующее сопение Сколкова. — Тут везде только слогообразующий сонант. Кроме того, есть абсолютно аналогичные слова, которые в славянских языках сатемизированы, а в балтийских нет. — В слове «сердце» передние гласные вокализировались, если ты не знала. Ты хоть что-то о процессе постепенного замещения слышала? — Хорошо, но что насчёт других примеров? — с вызовом спросила я, подняв подбородок. — Себя-то слышишь? Есть только три ряда заднеязычных согласных, возьми любую книгу по германистике, там это чёрным по белому написано, — повышая тон, прорычал Игорь. — Может, всё-таки не стоило два года прогуливать пары первого иностранного, а, Вайсман?       Казалось, что даже звук исчез на эти долгие две секунды. Испачканные мелом кончики пальцев уже не выглядели такими нечистыми: кожа настолько побледнела, что где заканчиваются следы от мела, а где начинается кожный эпидермис — понять сложно, даже имея хорошее зрение. Я аккуратно вернула мелок на своё место, тревожно оглядывая доску с примерами. — Во-первых, успокойтесь, — бархатный, хоть и немного раздраженный, голос Аронского звучал как что-то потустороннее в нашем диалоге. — Во-вторых, дискуссия подразумевает, что собеседники не дискредитируют аргументации друг друга и не переходят на личности. Будьте умнее, не собачьтесь, — он в примитивной форме повторил свои же слова, переводя взгляд с Игоря на меня. — В третьих, когда вы транслируете какую-либо теорию на огромную публику — указывайте авторов, научные работы и книги, на которых базируется ваш ответ. Это, кстати, относится ко всем, — он обернулся к первым рядам охуевшей аудитории.       И трепетно провёл рукой по спине. Я невольно выгнулась и болезненно покосилась на Аронского, отряхивая ладони от мела. Рядом стоящему Сколкову на прикосновения преподавателя тоже повезло, но радостным он от этого не стал. — Вы оба молодцы, но впредь старайтесь не отходить от темы семинара, даже если вопрос касается лингвистики.       Он поочередно оглядел нас снизу-вверх и попросил сесть на свои места, объясняя где мы были правы в ответе на вопрос, а где — нет. И хоть я была в числе отвечающих — работа над ошибками мало заботила мою уставшую душу. Вернее, заботила… бы… в другом настроении.       Горечь и злость, ощущающаяся на белых кончиках пальцев, которые стоило бы вытереть. Кто бы мог подумать, что очередное напоминание о моей «некомпетентности», о прогулах первого иностранного так сильно заденет и застрянет в голове на дольше, чем пять или даже пятьдесят минут. Всю последующую пару я просидела совершенно отстранено, незаинтересованно пролистывая страницы исписанной тетради, иногда пересекаясь взглядом с Аронским: он сначала беспокойно опускал глаза мне на губы, а после вовсе отворачивался и рассматривал лица других студентов, но уже с легкой улыбкой на лице.       Катя после этого звёздного фиаско ещё предприняла пару попыток заговорить со мной на Морзе, но не учуяв прежнего запала — оставила надежду и принялась за изучение темы семинара. Я даже не злюсь, мне просто противно. Мерзко, неприятно, хочется сквозь землю провалиться, желательно на лет так тридцать. Буквально, конечно, не получилось, но примерно в такой блаженной «яме» я и находилась, пока пара не закончилась. — Thanks to everyone for participating in today's discussion, — взвыть хочется от очередного напоминания, я ведь почти смирилась.       Хотя, сейчас я уже начинаю сомневаться в том, что моё падение духом не прошло мимо него. От этого эмоциональный фон становится ещё более нестабильным и смертоносным, прямо как бомба замедленного действия. Я ещё полминуты пролежала на парте с убитым видом, но под конец нашла в себе силы и поднялась, направляясь к выходу. — Эй, а ты куда? — незаметно свалить я все же не смогла, он схватил меня за руку у самой двери. — У тебя сейчас консультация, забыла? — Нет, не забыла. Решила освободить вам четвёртую пару, — обещала себе озвучить это настолько холодно и сдержанно, насколько вообще смогу, но по заветам моей обновленной жизни — всё пошло по пизде, и фраза вышла с исконно-змеиными нотками — шипением. — Не помню, чтобы просил тебя о такой услуге. — Да? А мне показалось иначе.       Руку он так и не отпустил. Осознание сказанного пришло тогда, когда он сжал её ещё сильнее. Господи, нужно было заткнуться ещё когда я стояла возле доски. Не было бы тогда всего этого.       Он так ничего и не ответил. Молча смотрел мне в глаза и в своей сычиной манере не двигался, разве что дышал. Тут-то моя самоуверенность и пала. Если я разрыдаюсь в его радиусе — это фиаско, Алиса, лучше попытайся высвободить руку и вылететь в коридор, как стереотипная инженю. Не знаю, насколько сильно чувства вины и боли отразились у меня на лице, но Аронскому этого хватило. Пока я растерянно прятала лицо в ладонях — он аккуратно притянул за руку к себе. И. Обнял. — Что у тебя случилось?       Это… нужно как-то прокомментировать? Как вообще в подобных ситуациях поступают другие люди? А у него это… ну… в порядке нормы, нет?       Возможно, такой неожиданный поворот событий и помог мне не растечься лужицей слёз прямо у него на плечах. Несмотря на то, что ещё минуту назад открытое окно в аудитории создавало прохладный весенний сквозняк — сейчас мне было очень жарко. И кто знает — дело в его, на первый взгляд, легкой кофте, в которую я уткнулась лицом, или в самой близости. Успокаивающее поглаживание волос показалось мне уж слишком интимным, из-за чего щеки снова вспыхнули. Какой же у него божественный одеколон, кажется, целая вечность прошла с того момента, как я учуяла его в лифте. Так тепло и спокойно, весы симпатий-антипатий у меня в голове снова склоняются на сторону Аронского и я ещё больше вжимаюсь в его кофту, задевая пальцами щетину. Немного неловко слышать его сердцебиение и дыхание, ощущать, как вздымается грудь и понимать, что тоже самое происходит сейчас со мной.       И тот факт, что в едва прикрытую дверь семьсот первой аудитории может зайти, буквально, кто-угодно — от забывшей меня Катьки до воздыхающей по преподам Мире — ещё больше нервировал. — Все хорошо? — мне всё ещё не верится, что я слышу его голос не со стороны, а, буквально, в пяти сантиметрах от себя.       В окне наконец показалось солнце. Я устало опустила ресницы, а после и вовсе отвернулась от золотистых лучей на фоне голубого неба, к исписанной своим кривоватым почерком доске. Даже сейчас не исчезает желание стереть это нахуй и не думать о произошедшем. — Ну… понимаю, что сама виновата в неявках на пары английского и ничего уже с этим не поделать, — я горько улыбнулась, — кроме как принять. Но когда посторонние люди встревают в твой внутренний конфликт и занимают, уж будем честны, не самую лучшую сторону, то это как-то… — Неправильно, ты права, — Аронский вовлечено поправил мою заколку и склонился ещё ниже, озвучив следующие слова намного тише. — Но я не об этом. Ещё до начала семинара вид у тебя был очень подавленный. Какие-то проблемы в учёбе?       Ох, проблемы в учёбе — это только вершина айсберга. Если есть слово, которое лаконично сможет передать мою потребность в дедушке и заботе, без которой я осталась два года назад, мои тяжелые отношения с Агатой, мою тревогу за отношения подруги с пиздецки криповым Гумбертом, и, чёрт возьми, наверняка не взаимные чувства к Аронскому, то самое время спросить у последнего о существовании такой лексической единицы.       Глаза предательски начало жечь, пришлось приложить немало усилий, чтобы придушить этот приступ слабости. Я судорожно выдохнула ртом воздух ему в шею и почувствовала, как лежащая на волосах рука едва ощутимо сжимается, а мышцы предплечья под моими пальцами напрягаются. — Нет, я просто… устала, — он наконец выпустил меня из цепких объятий и я облегченно выпрямилась, не обнаружив на его кофте чёрных следов от своей туши.       Я присела на краешек стола, вытягивая руки перед собой. Пальцы переплелись в прочный замок, взгляд уставился снова в пол. Разве такое возможно? Чтобы было одновременно стыдно, неловко и хорошо? Сложно после произошедшего продолжить разговор. И, похоже, не только мне. Он осматривает моё лицо и когда его грудь снова вздымается, предвещая продолжение разговора — дверь со скрипом приоткрывается. — У тебя сейчас здесь пара? — в аудиторию выглянула Екатерина Николаевна, сначала оценочно осмотрев Аронского, а потом и меня. Я смущенно отвела глаза к окну, боясь, что моё краснеющее лицо застанет ещё и Портницкая. — Нет, — спокойно озвучил тот. — Можно тогда ключи от семьсот первой?       Аронский кивнул и повернул голову снова к моей тревожной душонке, на сей раз, правда, смотря уже не на моё болезненное лицо, а за спину. Я, не сразу сообразив, растерянно поднялась с краешка стола и кинула ключи Аронскому, а он их спокойно протянул госпоже Портницкой. — Перепиши их только на себя, — было последним обращением к недоверчиво смотрящей Екатерине Николаевне.       Надеюсь, у него не будет никаких проблем на кафедре из-за меня. — Может, я всё-таки пойду? — спросила робко, усаживаясь на пол прямо в коридоре.       И, надеюсь, я его ещё не достала своим нытьём. — Я уже пообещал Плисецкой, что проведу консультацию вместо неё, — он присел на одно колено передо мной, снимая очки.       На мгновение я замерла, пораженная тем, насколько ему плевать на приемлемое расстояние между собеседниками. Он, кажется, предупреждал, что не чувствует этих рамок, но чёрт.       Что-то такое тяжелое в нём есть, похожее на упомянутую ранее усталость.       Настолько зациклилась на своих проблемах, что не заметила очевидного — то, насколько же сейчас хуево Аронскому. Сказать, что выглядит он уставшим — ничего не сказать. А за очками такую потрёпанность во взгляде и не сразу заметишь, он будто всю ночь не спал и держится сейчас из последних сил, не удивлюсь, если на сигаретах и кофе. Стыдно за то, что веду себя как капризный ребёнок, и, скорее всего, ощущаюсь очередным испытанием его титанического терпения. Как назло, именно в этот неудобный момент начинают пробираться через выстроенную стену здравомыслия отголоски ехидного подсознания.       «Если ты действительно в него влюблена, Вайсман, то где же свойственная такому состоянию безвозмездная поддержка и помощь? Не делай хотя бы хуже». — Эта консультация так важна? — выпрямилась и одернула задравшуюся юбку. — Не хочу, чтобы твоя курсовая работа пострадала из-за того, что у нас с Плисецкой не нашлось на тебя времени. У меня сейчас загруженная неделя, потом я попросту не смогу выделить на такое даже час.       Теперь понятно, почему он так неожиданно исчез после милой прогулки по церкви. — Я бы могла помочь, — как-то слишком в лоб, но в голову ничего не приходит. — А вы можете провести консультацию в менее загруженную неделю. — Почему не сейчас?       Потому что сейчас ты выглядишь хуже моего деда в гробу, блять. Я же ради тебя стараюсь, не задавай лишних вопросов. — Мне там… поработать ещё над ней нужно, — пора брать у Катьки уроки по убедительному вранью. — Так что насчёт предложения помощи?       Аронский отклоняется слегка назад, недоверчиво рассматривая моё лицо, из-за чего снова приходится отвернуться. Ух, ну я сегодня прямо сигнал тревоги. Он тоже через какое-то время поворачивает голову к лестничному пролёту, тяжело вздыхает, надевает очки и поднимается на ноги. — Иди домой.       И все эфемерные надежды разбиваются об эту холодную крепость, об это стеклянное «иди домой». Словно фильм, откатывается в самое начало и начинает проигрываться по второму кругу — я снова остаюсь одна в непринятых и отвергнутых чувствах, наблюдая за уходящим силуэтом преподавателя.

***

— Ну как консультация? — Катя накинулась на меня прямо у входа в университет. — Пойдём на пляж? — Он её… перенёс, — я грустно улыбнулась. — Идём.       Несмотря на сказанное, поступила я диаметрально противоположно — села на лавочку у работающего фонтана и достала из плаща салфетки и карманное зеркальце. Что ж, глядя на отражение в зеркале я, кажется, начинаю понимать, почему он справил меня домой. Макияж, а уж тем более причёска, после объятий с Аронским совсем уж утратили свой первоначальный вид и пиздецки точно передавали мои внутренние ощущения. Вот так же потрёпанно, несобранно и криво чувствую себя сейчас я. И если причёску и макияж есть возможность подправить, то остальное… — Тебе, по-моему, ещё хуже, чем было утром, — скрестив руки на груди, ловко подмечает Катька.       Я что, одна не умею считывать состояние человека с помощью беглого взгляда? — Мне категорически хуево, — честно призналась я, достав красную помаду из рюкзака. — У-у-у, кажется догадываюсь, почему. — Как тут не догадаешься, — и резким движением провела ею по нижней губе, раздраженно пытаясь закрасить родинку в правой части. — Ох, мне ли тебя не понять, — я даже оторвалась от своего «обновления», чтобы удивлённо посмотреть на подругу. — У преподавателей никогда нет времени на личную жизнь, и с этим просто нужно смириться.       Я недовольно закатила глаза, чуть приподнимая подбородок и аккуратно проводя пальцем по еле заметному розовому контуру. — Если бы дело было только в этом.       Зеркальце громко захлопнулась у меня в руках и отправилось обратно в карман. Блаженно откинулась на лавочке и помассировав виски, медленно закрыла глаза. Кто бы мог подумать, что я снова начну испытывать такие противоречивые чувства. С одной стороны — он буквально час назад обнимал меня и даже, вау, спрашивал о проблемах в учёбе, а с другой… ох… я же просто хотела помочь, больно ведь смотреть на его уставшее ебало. Почему… почему не сказать о том, как я ему надоела, прямо? «Иди домой», — повторение его слов царапает незажившие раны, к которым я уже успела привыкнуть. — Я знаю, что может помочь тебе, — ехидно защебетала Катька, стаскивая за руку с лавочки. — Что? — Даю три попытки угадать. — Я не буду пить. Знаешь же, насколько это хуевая затея. — Да ладно тебе, один раз в год можно и пару бокалов пропустить. — Твоё «раз в год» уже исчерпано, и я выпила тогда не пару бокалов, а пару бутылок. — Это было перед Новым годом, не считается, — запротестовала Катька, утаскивая в сторону пляжа. — Не переживай, твоя покорная слуга всегда будет рядом, следить за качеством, — я недоверчиво покосилась, — и количеством выпитого. — Ну Катя…       Я жалобно взвыла. Змей искуситель из неё воистину каноничный и вставать на роль наивной Евы не хочется, но… будто сама ситуация подстегивает к такому кутёжу. — Могу завести даже домой, если ты будешь не в состоянии. — Если я напьюсь, то домой мне точно дорога закрыта. — Почему? — У Агаты что-то вроде детской травмы и фобии пьяных людей, она мне даже дверь открыть не даст, — пожала плечами я. — А что случилось? — Долгая история. Но если кратко, то всё из-за того, что дед напился. — О боже, он сделал что-то плохое ей? — Нет, просто знатно разъебал себе голову, упав с лестницы. — Да уж. Извини, конечно, но твой дед тот ещё долбоёб. — Кто не без греха, — пожала плечами я.       Он всегда говорил, что в то время подобная беспечность была нормальным явлением. И я ему верила и всегда вставала на его сторону, каким бы опрометчивым это решение не казалось. Ловя себя на противоречии, съёжилась. Агату я таким образом почему-то не оправдываю. — Ох, Алиса… так и быть.       Что, мне сейчас приглашение на секс втроём озвучат? В такой-то перспективе дед-француз не самый скверный вариант. — Поспим вместе на пляже, — она радостно развела руками, а я разочарованно фыркнула. — Ну так что, я тебя уговорила?       Рефлекторно обернулась на здание второго корпуса, от которого мы отдалялись, заглядывая в окна седьмого этажа, в окна кафедры лингвистики. Ладони сжались в кулак и шумный вздох вырвался из моей груди. — Уговорила.