На Морзе

— Ох, боже.       Верхние ресницы намертво приклеились к нижним, разомкнуть глаза было той ещё пыткой. Едва мне удалось это сделать — адски начала пульсировать голова и все мои попытки встать безболезненно не увенчались успехом.       Где я? Непонятно. Как я сюда попала — впрочем, тоже. Лишь приподнявшись на кровати и оглядев светлую комнату с бежевыми занавесками я поняла, что явно не на пляже. — Но я точно там была, — кряхтя и стряхивая песок с волос, пробубнила я.       В крионическом, по ощущениям, сне пробыла в одиночку, и даже на полу я не нашла туши своей вчерашней собутыльницы. Начинать знакомство с самого сокровенного — спальни — моветон, значит, с человеком я знакома? Да и кто в здравом уме будет заботливо укладывать тушу еле знакомой пьяной девы не на диван, а себе в кровать? Сдержано и пусто, и кто обитает в комнате — понять представляется невозможным. Возможно, гостевая? Ага, а как же. Придумаешь ещё.       Голова — выжженное поле. Я помню только вторую бутылку рома и потеплевшие волны моря, едва достававшие мне до колен. Господи, это же надо так надраться, чтобы намертво всё забыть. Второй раз! Второй раз, караул! Куда девается весь полученный тобою опыт? Тратится на прокачку ненужных магических заклинаний?       Жгуче холодный кафель в коридоре и прежде, чем я добралась до ванной на цыпочках — успела трижды пожалеть, что вообще вышла из комнаты. — Алиса?       Блять. Лучше бы я и правда уснула на пляже и, проснувшись, увидела какого-нибудь берегового уборщика или случайного отдыхающего. Снова нестерпимо заболела голова и я против воли приглушённо застонала, прислонившись спиной к противоположной стене.       Видимо, к квартире Кати сама Катя не прилагается. — Здравствуйте, — как в дешёвых ситкомах, но я рада, что на его месте хотя бы не Тимофеев. — Что ты здесь делаешь? И где Катя?       На экзаменах и то проще вопросы. — А она… не дома? — Нет. Мы тут одни, — отец Катьки горько улыбнулся и, видимо, без моих ответов всё хорошо понял. — Поискать тебе обезболивающие? — Да, спасибо, — благодарно прохрипела я.        Василий Андреевич отошёл от дверей в ванную и я мигом туда проскочила, пытаясь перевести дыхание и перестать сокрушаться от внезапной встречи с заботливым папочкой Кати. Боже, как неловко-то. В рейтинге чувств стыд уже неделю как в лидирующих позициях, уступая разве только напряжению. И это немного напрягает. Я запустила пальцы в волосы, ощущая их медленно исчезающий объем. Ещё бы — ночью состояние волос заботило меня в последнюю очередь. Ох боже, может, вообще сегодня на пары не идти?       «После вчерашнего диалога с Аронским и не явиться на пары? Да хоть сдохни, но приди».       Порывшись немного в вещах Катьки я откопала маленькую резинку для волос — самое то для моей длины. Давно не ходила с собранными волосами, аж непривычно. И получилось заплести хвост с попытки так четвёртой — с дрожащими руками волосы еле соберешь, а тут операция в разы сложнее. Осталось разобраться с одеждой. Снова брать вещи Васильевой как-то рискованно, но и идти в образе королевы песков тоже не хочется. Чёрт, и что же делать? Первая пара начнётся через полчаса, я уже на неё опоздала.       В черепной коробке такой ураган из мыслей и проблем, решить которые нужно в срочном порядке, а ты только стоишь и копаешься в них, думая за выполнение чего браться в первую очередь. — Алиса, — я отпрянула от зеркала, — тебя подвезти? — Не думаю, что нам по пути, — и неосознанно добавила, — мне нужно домой.       Домой? А подсознание, оказывается, не такое уж и эгоистичное чмо с желанием поработать только в выгодных ему условиях. Спустя секунду мысленных од пришедшей рассудительности, оно все же добавляет:       «Ты ведь не хочешь, чтобы он видел тебя в таком состоянии?».       И снова чертыхаюсь. Вчерашняя пьянка ничего в сущности не изменила — я всё так же слепо сохну по Аронскому и механично убеждаю себя в том, что мои обсессивные ритуалы являются необходимостью. Чёрт, Катя, это точно того не стоило. — Ничего страшного, у меня есть время, — послышалось по ту сторону двери. — Будешь кофе?       Резинка для волос туго сдавливала волосы, из-за чего голова болела ещё больше. Я прикрыла глаза, помассировала переносицу и еле найдя опору под боком, присела на краешек стиральной машинки. — Если можно, — что ж, пора выйти на разъедающий глаза свет.       Василий Андреевич заботливо передал мне таблетки и подал на стол кружку с кофе, ногой прогоняя собаку подальше от своего.       Я бессовестно совру, если скажу, что чувствую себя в такой родительской заботе комфортно и уютно. Потому что причина такой обходительности невероятно постыдная. Ох, с катькиными приколами спасибо хотя бы за то, что я не проснулась в одной постели с ним. — Катя, как обычно, не отвечает, — он гневно бросил телефон на соседний диван. Скользнул беспокойным взглядом по выбеленному интерьеру кухни и твёрдым взглядом уставился мне в душу. — Она не говорила вчера, где планирует ночевать?       Опрометчиво считать, что я, блять, помню. — Нет, — хотелось ещё добавить «это же Катя». — Но я уверена, что с ней всё хорошо.       Не говорить же ему, что она наверняка завалилась в четыре часа утра на свою вторую квартиру, которую ей снимает наш общий препод по французскому. Хотя, после такого задабривания действительно хочется взять в руки те злополучные карты Таро и «невзначай» открыть ему тяжелую занавесу личной жизни дочери. Но поступок Кати — приволочь пьяную меня в дом родителей и со спокойной душой свалить — заставляет всё же закрыть рот ещё до пролога этой охуительной истории. — Ещё не поздно передумать, — втихую стащила один из шарфов Катьки, пока Василий Андреевич искал ключи от машины. — Некрасиво будет отпускать тебя в таком состоянии на трамвай или маршрутку, — ключ в замке щёлкнул два раза и мы направились к лифту. — Видела, как за три дня температура поднялась? В понедельник без тёплой кофты утром намертво замерзаешь, а сейчас в ней даже вечером душно. Ветер исчез, даже у моря еле-еле ощущается. — Это хорошо. — Почему? — Верхний слой воды в море прогревается и она становится теплее. Когда появляется ветер — этот слой исчезает и поднимаются глубинные холодные потоки, — взглядом окинула представший пейзаж из высоток, замечая маленький синий кусочек на горизонте. — Вчера вода была действительно прекрасной.       Единственное, что я смогла вспомнить за прошедший день. Наверное потому, что Катя всю дорогу до пьянки твердила мне, что вода на пляже недостаточно тёплая и что даже если это не так — проверять ей не хочется. Прямо как тогда, когда я впервые затусила в кофейне с господином Сычом. Подумать только, какой огромный овраг лежит между неприязнью к Аронскому и слепым его обожанием. Принятие этого человека, переосмысление первородной антипатии — разве это всё не должно становиться осознанным переломным моментом? Тогда почему я не могу отчётливо вспомнить его? Почему тогда это произошло так постепенно, плавно, еле ощутимо? Почему я снова неосознанно сравниваю чувства к Аронскому с повышением температуры воды в море? — Ну, это не надолго. Скоро снова начнутся дожди и море опять станет ледяным, — с легкой улыбкой на лице проговорил Василий Андреевич, садясь на водительское место.       Я усмехнулась его словам, запрыгивая на заднее сидение и аккуратно обматывая шарф вокруг своей шеи. Несмотря на то, что причёски как таковой нет, не хочется заново воссоздавать хвост еле сделанный в ванной. Солнцезащитные очки нашлись во внутреннем кармане плаща.       Кабриолет плавно выехал с парковки и звук трескающегося асфальта под шинами машины немного успокаивал. — И по какому поводу вы так напились вчера? — видно, что вопрос выдержанный и бережно сохранённый для разговора в авто. Тут уж никак не сбежишь и никак не отвертишься. — Из-за парня, если можно так сказать, — травмировать отца Катьки более правильным «мужчина» я не решилась. — Твоего? — Он не… не мой. У меня к нему чувства. А Катя просто за компанию.       Про то, что инициатором такой дикой попойки была именно Катя — ему лучше не говорить. Сохраняю за вас образ благородной и воспитанной девы, недорого, постоянным клиентам предлагаются бонусные услуги в виде покрытия отношений со старыми папиками. Держать в тайне такую занимательную часть жизни подруги кажется только на первый взгляд легкой задачей. Сейчас же, я еле сдерживаюсь от малейшего намёка для Василия Андреевича. Интересно, как он отреагирует на то, что его дочь встречается далеко не с двадцатилетним Димой? — А у него к тебе? — Не думаю, — грустно проговорила я, заканчивая с гигиенической помадой.       И сползла чуть вниз, водрузившись всем весом на дверцу машины, грустно поглядывая на прохожих. Гадкое чувство: хочется то ли рыдать, то ли ебнуть что-то из-за несправедливости. — «Не думаю» — это не «нет», — резюмировал тяжелым вздохом отец Катьки. — Значит, есть в его отношении к тебе моменты, которые ты осознанно игнорируешь или неосознанно замечаешь.       «А он прав». — Нельзя быть наверняка уверенным в любом предположении, особенно категоричном, — снова начало мутить и я впервые за день поняла, как мне не хватает холодной минералки. — Можно, — классный аргумент, возьму на заметку. — Просто это не тот случай, — мне почему-то показалась ехидная улыбка на его лице, но снова взглянув на Василия Андреевича её будто бы и не было.       Вот и поговорили.       Морские виды города в скором времени сменились пейзажами серых девятиэтажек, а после и вовсе окололесными пустырями и холмами с построенными на них заводами. Безжизненный вид не понравился и водителю кабриолета, но когда мы притормозили около моего зеленеющего двора — морщины на лице Василия Андреевича снова разгладились. — Спасибо, что доставили домой. — Пустяки, — он небрежно махнул рукой и расслабленно улыбнулся. — Если встретишь Катю раньше меня — попроси, чтобы перезвонила. Хорошо? — Обязательно.       Знатно приохуевшие от вида кабриолета бабки в нашем забытом богом дворе начали шептаться между собой, но вопросов никаких задавать не стали. И на том спасибо. Домой я ворвалась воистину грациозно — чуть не сбив двух рабочих с поднятым на руки пыльным диваном. Я явно не в том положении, чтобы позволять себе случайные стычки ноющей головы с чем-то твёрдым. И куда это они его волокут? — Вы уже закончили с кухней? — Да, — радостно заверила Агата, не давая мне туда пройти. — Но там ещё детали, займусь этим после обеда. — Понятно. — Ты сейчас в университет? — Да.       Нужно уносить ноги, пока меня не засыпали очередной порцией однотипных вопросов. Зная Агату, загрузка фраз «Где ты была?» и «Как у тебя дела в университете?» у неё длится всего секунды две-три, за такое время вполне успеешь скрыться у себя в комнате. Но на этот раз вопрос застал меня врасплох, когда я только развернулась для поспешного мышиного лива. — Алиса, стой, — ого, что-то новенькое. — Давай пропустим ту фазу, где ты интересуешься моей жизнью, — спасибо, что хотя бы не привязывают к стулу для допроса.       Судя по звукам, Агате моя проницательность не понравилась. Чёрт, если отойду от двери, то она моей неосмотрительностью точно воспользуется и зайдёт. А добраться до шкафа, не отойдя от двери — уже какая-то магия. Ну и где швабра, когда она так нужна? — Помнишь Сашу?       Я знаю только одного «Сашу» и не горю желанием думать о нём, снимая рубашку и лифчик. — Нет.       Тихо пробралась к противоположному углу комнаты, также бесшумно открывая дверцу старого СССРовского гроба под гордым названием «шкаф». Похоже, пора переходить на футболки. И, если верить словам отца Катьки о резком изменении климата, то желательно на белые.       Ох, ещё и мигрень. Сколько таблеток нужно выпить, чтобы окончательно избавиться от головной боли? Столько же, сколько и для передозировки? Второй вариант избавит меня не только от проблем с черепной коробкой. И вряд ли это плюс. — Он живёт в соседнем дворе и делает нам ремонт, — неторопливо проговорила Агата прямо под самой дверью. — Помнишь? Вы ведь дружили в детстве. Бегали вместе во дворе.       Так вызывающе наивно звучит, ничего кроме раздражения не вызывая. Да что она знает о моём детстве? — Очень милый парень. Не хочешь с ним познакомиться?       Сейчас я хочу познакомиться только со стаканом холодной воды, а Саша на бутылку минералки уж никак не походит. — Нет.       Даже сняв всю верхнюю одежду я чувствовала, как чешется кожа и как душно в комнате. Боже. За что меня так ненавидит вселенная? За то что не признаю эзотерику и карты Таро? Клянусь уйти после тридцати в тот монастырь на утёсе, если намертво прилипшая к моей жизни чёрная полоса неудач закончится прямо сейчас.       Если Бог действительно существует, то сейчас он открывает пачку чипсов и с предвкушением говорит себе, что всё только начинается.       Два коротких стука и я голой спиной чувствую появившийся в комнате сквозняк. Бесцеремонное и наглое открытие двери Агатой можно заменить более прозаичным «мне поебать на твоё личное пространство, азазазаз» — ничего не изменится. И полоумное желание затащить в мою комнату призрачного гостя-Сашу так же можно заменить на «кстати, на твоё мнение мне тоже поебать». Я выглянула из-за дверцы шкафа, оглядывая сформированный за две секунды преступный синдикат по уничтожению моего терпения. Во главе с Агатой, она у них воодушевляющий талисман, а как же. В душе не ебу, что из себя представляют остальные два парня, но работающая на издыхании логика подсказывает, что парень слева — друг, как бы его назвала я, или брат, как изъясняются просвещенные на языке улицы. А справа — парень в запятнанной чем-то белым форме — сам г-дин Са-аша. Оба выглядят одинаково стрёмно, несмотря на то, что лица у них разные. Вроде. На их фоне я даже начинаю глубоко внутри уважать свои чувства к Аронскому. В который раз убеждаюсь, что выбор причёски и минимальный уход за своей внешностью делает из тебя либо светского интеллигента Александра со своими замашками, либо обычного Сашу из соседнего двора.       Я перевела злостный взгляд с веселой компании на лежащую в углу швабру, будто бы обвиняя этот бездушный предмет хозяйства в позднем преддверии. — Привет, — тихо прощебетал парень-под-ноль №1, пока вторая его версия слева ухмылялась всей ситуации. — Это мой друг Макс, — поздно, у себя в мыслях я уже окрестила его «Саша №2».       Моему раздражению сегодня нет конца, отчётливая мысль «как же я вас всех ненавижу» преследует меня, как дворовая собака, ускоряясь, едва шаркающие апатичные шаги переходят в бег. Я застегнула лифчик и вышла из своего укрытия, и вопреки недавнему закону моей обновлённой жизни — без свойственного таким ситуациям смущения. Клин клином вышибают, настало время и мне побыть невоспитанной сукой без граней приличия. И, на удивление, сработало. — Ну, мы пойдём, там… диван, — выхватывая за руку одного из клонов, проговорила Агата.       Эй, а второго уводить не надо? У тебя вроде две руки, женщина. Когда дверь закрылась и мы остались наедине, он снова посмотрел на меня. — Зачётный лифан. — Спасибо.       Теряешь образ, Вайсман, гни свою линию дальше!       Не сводя с него взгляда, я вытащила первую попавшуюся футболку и несмотря на то, что дико опаздываю — неторопливо её натянула, стараясь не испортить хвост. Резким движением распахнула один из ящиков и выудила старый ремень, на скорую руку заправляя в металлическую пряжку. И к моему глубокому сожалению, он даже не думал вытекать ручьем из моих покоев. — За стриптиз обычно платят, дальше просмотр только за деньги, — с очевидным намёком проговорила я, но он, похоже, непробиваемый. — Чего? — Выйди из комнаты, пожалуйста. — В смысле? Я же специально стою и жду, когда ты уже закончишь.       Как он смеет нагружать и без того мой опухший от нелогичности происходящего мозг! — И что произойдёт тогда? — все же пришлось капитулировать — я выудила штаны и снова скрылась за дверцей шкафа, поскрипывающего от ветра. — Ну, твоя мама предложила тебя провести до остановки. — Вот кто предложил провести до остановки, тот и должен терпе… наслаждаться твоей компанией по дороге к ней, — прохрипела то ли от злости, то ли от усугубляющейся мигрени. — Мне нравятся девушки помоложе, — ох, а мне не нравятся эти заигрывающие нотки в твоем голосе.  — Агате всего тридцать шесть, и ты ей явно приглянулся, — усмехнулась я, заправляя футболку в штаны.        Взгляд ненароком зацепился за часы, я на секунду опешила — времени в обрез, хоть в окно выпрыгивай и беги к остановке через пустырь с кустами. Но вместо красивого шизоидного побега приходится нервно протиснуться между дверью и ебаным истуканом Сашей, выбегая в коридор к обувной тумбе. — Эй, ты чего! — Я опаздываю, у меня нет времени на милые прогулки до остановки, — одолевают сомнения, когда рука касается матёрых ботинок, подарка Кати. И я кладу их на место, вытирая ладони о штаны. — Хочешь на байке довезу?       На… байке? С тобой? Даже на велосипедах стрёмно кататься, если у руля — малознакомый тебе человек, а тут ебалыга, несущаяся на скорости света по ужасно неровным дорогам.       «Соглашайся. Успеешь на третью пару». — Хочу.       Са-а-аша небрежно стащил с себя рабочую форму и оказался в таком же простом прикиде, как и я: белая футболка, чёрные штаны. Но на мне хотя бы не треники. Боже, Вайсман, он ведь потом не отстанет, не лучше всё-таки опоздать?       Натягивает сандалии Саш…ня по-тигриному быстро. Странно, что сидя при этом не на кортах. У меня на туфлях только заклёпки, но я всё равно почему-то мнусь и вожусь с обувью дольше, чем того требует ситуация. — Ну и старьё. — А? — Туфли твои.       Ну он прямо напрашивается на разъеб его треников с сандалиями. — Пошли?       Нутром чувствую, что что-то забыла. Но что? Студенческий? Ключи? Чёрт, времени нет, по дороге к универу буду клеймить себя за то, что вспомнила так несвоевременно. — Да.       Как оказалось, то, что он назвал байком — нормальные люди назвали бы потрёпанным мотоциклом. И это ему мои туфли не понравились? Ох, отступать уже поздно. Преобразовавшийся в моей голове Саня вывел чудо-машину из высокой травы на бетон и протянул мне шлем, благородно с его стороны. — Нравится? — по-детски наивно спросил мой спутник. — Очень, — в родительской снисходительности ответила я, убирая волосы с шеи.       Я пожалела сразу же, едва он завёл мотор. Он настолько громкий, что его легко можно перековать в звуковое оружие и за одну поездку выкосить полгорода. Или людей с раскалывающейся головой. Я бы на этом «байке» во двор больницы точно не заезжала. Машинально потянулась одной рукой к голове и кожа ладони встретилась с накалённой поверхностью залежавшегося на солнце шлема. Как внезапно приходит понимание шуток про двенадцать айкью, а от стыдливого хлопка по лбу моё самоуничижение только усиливается.       Страшно от медленно набирающейся скорости, мерзко от тесного контакта с неприятным мне человеком, попросту дискомфортно — но всё равно прекрасно ощущать встречный ветер на разгорячённой коже предплечья и видеть плавно проплывающие пейзажи пустырей, быстро сменяющиеся теми самыми заводами, девятиэтажками и лесами. Утром я их проехала за минут пятнадцать, сейчас — за пять.       Ещё больше начала болеть шея. И без того каменная голова стала ещё тяжелее в связке с неудобным шлемом. Кожа под ним ещё минуты три назад начала чесаться и я молю всех существующих богов, чтобы это была не аллергия.       Серые панельки сменялись постсоветскими небоскрёбами, пока весь этот индустриальный мрак не остался позади. Саня по моей наводке затормозил прямо у ворот второго корпуса, напротив университетской курилки, и это просто невероятная удача, что Аронскому не вздумалось выйти покурить после второй пары именно в этот день.       Ох, такую поездку вряд ли забудешь. Саня помог мне снять шлем, недовольно наблюдая за моими попытками отдышаться и перечесать ногтями всё лицо. — Номерок-то свой дашь? — Извини, телефон разряжен, — и я благодарна вчерашней себе, прошедшей в пьяном угаре весь Дуолинго за ночь, что брошенная фраза — неоспоримый факт, а не отмазка. — Спасибо, что подвёз. — Эй, стой!       Долгие прощания я не люблю, вопреки ожиданиям Сани. Особенно в ситуациях подобных этой. Я ринулась к главному входу здания, на ходу доставая часы дедушки и маневрируя между потоком людей. Что там по времени? Пара через пятнадцать минут, колесо Фортуны даже здесь не подводит. И все же своим не-опозданием я обязана скорее пацану-со-двора-на-байке, и мне дико стыдно за мразотное поведение, вот прямо сейчас. Он вроде милый, хоть и до жути твердолобый. Чёрт, я даже в мыслях не могу его нормально похвалить. Теперь ты мразь в квадрате, Вайсман, поздравляю. В холле приятная весенняя мелодия на фортепиано — похоже, кто-то из учащихся смог пробраться к нему сквозь недовольную вахтершу. Не желая нарушать такую гармонию все будто разговаривали полушёпотом или вовсе старались молчать, и тишина эта контрастировала с той суетой, что обычно происходит на первом этаже. Впервые в жизни жалею, что пары у нас на седьмом, и никакие морские виды или окна, выходящие на купол обсерватории это уже не исправят.       Свободные пятнадцать минут превратились в десять, злополучный лифт с остановками на каждом этаже. Присутствующие в лифте сочувственно осматривали моё лицо и вежливо отходили, предоставляя сзади стоящее зеркало. И я им безмерно… ох, ну и вид у меня. Я будто прямо с утренней пробежки на пары завалилась. Двери с задержкой распахнулись и я вылезла из душной железной коробки, хватая ртом воздух.       И чёрт, чёрт, чёрт. Будь неладны эти долгие перемены. Я даже метра не успела пройти, как, буквально, за поворотом, услышала до боли знакомый голос. — Мира, будь добра, принеси журнал, — размеренно сказал Аронский, отвлекаясь от разговора со своим собеседником. — Минуту.       Разговоры в заполненном коридоре редко бывают секретными, но не подслушать в моём-то плачевном положении — грех. Это… это что, отец Катьки там рядом с ним? Он расслабленно застёгивает верхние пуговицы гавайской рубашки и запускает пальцы в седые зачёсанные назад волосы, также беззаботно перекладывая сигареты из одного кармана в другой. Я… я похоже млею, видимо, мне нравится за таким наблюдать. — Решила имидж сменить? — блять. — Вчера без помады, сегодня без косметики. Завтра без кожи придёшь? — Завтра вообще не приду, — злобно пробубнила я нашедшей меня Мире, ловя рассерженный взгляд двух самых сексуальных папиков планеты.       Просто топ-десять кроссоверов года, где они вообще пересеклись? Случайно встретили друг друга в самом дорогом казино Вегаса? — Алиса, ты забыла у меня в машине зеркальце, — в миловидной манере начал Василий Андреевич, подзывая к себе вышеупомянутым зеркалом.       Аронский нашему знакомству тоже удивился — высокомерно выгнул бровь. Думаю, у него в голове проносится тот же поток вопросов, что и у меня пару секунд назад. «Где они вообще пересеклись? Случайно встретили друг друга в дешёвом борделе «Калифорния»?». Самооценка оставляет желать лучшего, надеюсь, хоть для одного них я тяну на проститутку из дорогого борделя. — Спасибо, — тихо поблагодарила я.       Аронский неустанно и скептично следил за моим, в который раз, смущением, пока Мира насильно не вложила ему в руки журнал и не открыла на нужной странице. Он по-кошачьи быстро переключился, поправил очки и снова обратился к отцу подруги. — Нет, у неё два пропуска за сегодня, — он что, про меня спрашивает? — На предыдущих занятиях она была, посещаемость у неё в порядке, — а нет, про Катю.       Стоп, Катя и не в университете? Она сдохла, что ли? Может, с дедом-французом приходит в себя? Даже не знаю, что из этого хуже. — Хоть что-то у неё… в порядке, — посреди предложения выдохнул Василий Андреевич. — Можно его взять на пару минут? — он кивнул на журнал и Аронский его покорно отдал. — Вернёте его Вайсман. — Но… — Никаких «но», — обратился он одновременно к Мире и ко мне. — А ты подойдёшь ко мне вместе с ним через минут пять, поговорить нужно, — раздраженно ткнул пальцем сначала на меня, а потом и на журнал. И скрылся за поворотом на кафедру лингвистики.       О чём поговорить? О вчерашнем? О моей подозрительной поездке в машине бати Катьки? О консультации? О пропусках? Я же не выдержу эти пять минут. Напоминает о себе и голова — неизменно жуткой болью в висках. — Всегда он такой? — Нет, не всегда, — я открыла глаза и подняла взгляд на Василия Андреевича. — Постараюсь тогда не задерживать, а то перепадёт тебе ещё, — ох, какой он милый.       Один-ноль в пользу отца Кати. Надеюсь, моя влюбленность перейдет с господина Льдины на господина Васильева, как ебаный патоген. Хотя, Катя вряд ли будет рада мне в роли мачехи.       Василий Андреевич и вправду долго журнал изучать не стал, просмотрел оценки дочери, недоверчиво сравнивая их с другими, и отдал спустя минуты две. Я же сознательно решила проигнорировать правило Аронского о пяти минутах, достала ручку с тонким пером и трепетно вывела тонкие «А.А», едва Мира свалила с горизонта. Ну и, конечно, завалилась после всех махинаций в святую святых.       Иногда солнечная кафедра лингвистики — это не просто красивое описание. В данном случае это попытка выделить причину, по которой мне здесь так мучительно хуево. Свет настолько режет глаза, что я невольно прикладываю тыльную сторону ладони ко рту, лишь бы меня не стошнило на туфли какому-нибудь многоуважаемому преподу. А в этот раз народу больше, было бы полнейшее фиаско. И тут… Тимофеев. Чёрт, уставилась на него как дура, не додумавшись уйти с прохода. Значит, Катя не у него? Или у него, но он решил не мучить её тремя парами? Ещё больше начинаю переживать, а меня и так уже колотит из-за столь динамичной смены локаций. Альберт Сергеевич меня заметил, приветливо улыбнулся и обратился: — Простота тебе к лицу, Алиса. Выглядишь моложе, — и аккуратно обойдя, вышел из кафедры.       Аронский сидел на подоконнике с сигаретой во рту, что-то вычерчивая в тетради у себя на коленях, но услышав моё имя — поспешно достал пепельницу из стола и, как застуканный родителями школьник, потушил её.       Мразь в третьей степени. Я теперь мразь в третьей степени. Он же чётко сказал прийти через пять минут, господи. Чувствую вину за то, что не дала ему нормально докурить. — Всё хорошо? — приглушённо спросил Аронский, наблюдая за моими тщетными попытками справиться с тошнотой.       Я медленно кивнула, убирая ладони от лица. Интересно, это меня так из-за него мутит?       Прямо из моих рук вытащил журнал. Медленно и молча переворачивая страницы, рассматривая каждую из них. Скажи уже что-нибудь, ну. Но вместо обещанного разговора он подтягивает свободной рукой ещё какую-то офисную рукопись и принимается созерцать в неё. А потом снова в наш журнал. Боже, Аронский похоже вообще забыл про меня. Когда я уже расслабилась и начала апатично разглядывать летающих за окном чаек, он всё-таки вспомнил о моём существовании. — Могу ли я узнать, по какой причине ты снова пропускаешь пары первого иностранного? — такие вопросы обычно не задают безразличным голосом.       Неотрывно сравнивает что-то в журналах и под конец до уставшего сознания доходит, что смотрит он на свою и «мою» подпись. — Можете, — неуверенно ответила я, понимая, что услышать он хотел совсем не разрешение.       Как одна лишняя ступенька на пути к пропасти, но соблазн позлить его своей буквальностью чрезмерно велик. Аронский оглядел меня как полоумную, но вопреки здравому рассудку подыграл. Сложил руки в замок, все же отрывая взгляд от журнала и переводя его на меня. — Почему ты пропустила первые две пары и пришла только на третью?       А вот и пропасть. Чёрт, не думала, что зайду так далеко. Вчерашняя усталость дает о себе знать — я закрыла лицо, впервые за день отчетливо осознавая, в насколько слабом я состоянии для таких формальных разговоров. Для разговоров вообще. Самым лучшим вариантом было просто никуда сегодня не идти, что в другой ситуации казалось бы вариантом безответственным, неправильным. Но человек, ради которого я и завалилась в таком ужасном виде, в таком ужасном состоянии, в таком… ох, моё признание ошибок и попытки их исправить просто не ценят, а это режет больнее любого кинжала. И, также, впервые за день из груди вырывается негромкий стон — как поэтический ответ на все формальные вопросы. — А сказала, что всё нормально.       Вообще-то я такого не говорила. — Вы не спрашивали в каком плане мне хорошо, — съязвила, откинувшись на стуле.       А ведь я даже не получила свой законный стакан воды, наверное, поэтому уже пятый раз разрываю зрительный контакт, чтобы посмотреть на кулер с водой. — Я рад, что в таком скверном состоянии тебе хоть в каком-то плане «хорошо», — он обошёл мою издыхающую тушу и протянул стакан с водой, садясь на корточки напротив меня. — Ты ела что-нибудь?       Точно! Я забыла поесть. Абстрактные вещи в список забываемых предметов обычно не входят. — Хвала всему живому, нет.       Вовремя я вспомнила советы из интернета и прописанное капсом «никакой жирной пищи». Мне бы в таком состоянии принять душ и пойти дальше спать, а не выслушивать нотации о здоровом образе жизни. К счастью, Аронскому читать нотации о здоровом образе жизни настолько же лень, насколько мне их слушать, и мы негласно решаем пропустить монотонные «ну как так можно», «беречь себя надо» и, моё любимое, «тебе же всего восемнадцать». — Пойдём, — он подхватил кипу бумаг и протянул мне руку.       И сразу же убрал её, едва я оказалась на ногах.

***

      Не знаю, понял он или нет чем вызвана такая беспомощность, но правила правильного перепоя он пока не нарушал. Первые глотки горячего чая вызывали ещё большую тошноту, но со временем и это прошло.       Спадающие на лицо волосы все же не давали мне в полной мере насладиться видами за окном-витриной, поэтому пришлось сесть ровно и поднять голову с кофейного стола, что сидящий напротив Аронский расценил как выздоровление. — Лучше? — не отвлекаясь от проверяемых бумаг, спросил он. — Надеюсь, вы не пропускаете из-за меня какую-нибудь лекцию, — стыдно, хоть и понимаю — выбор, в общем-то, его. — У меня окно вместо третьей пары, а вот тебе двусторонний письменный перевод придётся всё-таки отработать, — помассировав переносицу, виновато выговорил Аронский, не переставая писать. — Всё равно мешаюсь, — грустно пробубнила я, на сей раз уложив голову на руки. — Извините. — Не извиняйся. Без разницы, где эссе проверять — на кафедре или здесь, — как медленно он переходит с официального тона на более ласковый. — Всё-таки это я тебя сюда привёл, а не ты меня.       В кофейне как всегда было безлюдно и редкие люди, заходившие сюда — предпочитали уходить со своей покупкой на свежий воздух, под лучи весенне-летнего солнца, на которое у меня временная аллергия. За то что мы сидим в тесной тёмной коробке с неоткрываемыми «окнами» — мне, в общем-то, тоже стыдно. — Дойти сюда — тоже трата времени. — Мне десять минут на тебя не жаль… — А я ещё и отвлекаю, — заговорчески-томно перебила его я.       И прикусила язык, боясь продолжить начатую мысль. Вчера он меня вежливо послал нахуй после проявленного энтузиазма помочь, не хочется второй ногой в капкан. — Нравится чувствовать себя виноватой? — насмешливо спросил Аронский, уделяя мне секунду внимания. — Я о том, что… может, я хоть немного компенсирую потраченное вами время? Займусь тем, что обычно забирает у вас минут десять, как тогда, на восьмом, или хотя бы кофе оплачу, — нет конца преобладающему в моей жизни смущению, и чтобы скрыть его я тянусь к наверняка уже остывшему чаю.        Ох, судя по выражению лица — он моего благородства не оценил. Может, не ждать его «иди домой» и свалить из кофейни по собственной воле? — Если тебе нечем заняться, то можешь начать отрабатывать девятый семинар, — отстранено ответил Аронский. — Тебе за мою работу не платят, потому и заниматься ею ты не должна. — Да, но я ведь предлагаю помощь, а не… — Это одно и то же. — Когда госпожа Плисецкая просила вас помочь с консультациями — вряд ли она имела ввиду курирование всей моей курсовой, — возразила я, скрестив руки на груди.       Ага! Приятно видеть, что не одна я постоянно попадаю в выстроенные своими же силами тупики. Аронский устало прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и достал из-под стола чёрный портфель. Чёрт, как же красиво он дышит. И опять эти тонкие свободные кофты, ну за что. — Держи, — а вот и очередной офисный фолиант у меня на руках. — Нужно подсчитать оценки и вывести среднее значение за все лабораторные работы. Они в правой части, — пальцем указал на вторую открытую страницу. — Даю тебе десять минут. — Мы шли сюда двенадцать, — его шуточный настрой прошёл как-то мимо меня. — Эй, а если я не успею? — Я досчитаю, — доставая телефон, закончил господин Сыч и вышел из кофейни.       Блять, ну и мудак же ты. Надеюсь, тебе удобно под плотным панцирем тлетворной самобытности и одиночества? Ладно, за десять, так за десять. Жаль только, что телефон разряжен, с калькулятором всяко быстрее. В группе двадцать пять человек, если записать все в виде нерешённых уравнений с дробями, то займет это минут пять-шесть, а за остальное время успею их решить. Ну, что сказать, план пиздецки прост и гениален, за исключением одного «но»: если успею записать только левую часть и нихуя не посчитаю, то просто ыыы, ыыыыыыы, ыыыыыыыыыы, можно сразу забирать документы из университета.       Неаккуратный почерк, множество исправлений, и, как следствие, я даже не замечаю возвращение Аронского. Он со скрипом отодвигает стул и напоминает о себе кратким: — Ну, как успехи? — Десять минут уже прошли? — смотря на половину работы, спрашиваю я. — Нет, пока только шесть, — взирая на наручные часы, возвещает меня господин Сыч. — Не спеши.       Сам дал задание на время и сам же просит не торопиться. Да-да, издевайся, мне-то совсем немного осталось. — Всё, — отбросила ручку в сторону, будто это ядовитая гадюка, и блаженно потянулась на стуле. — Молодец, девять минут, — не слишком-то и воодушевлённо звучит это «молодец». — У тебя осталась одна минута на то, чтобы перепроверить, — я заметила улыбку на его лице и мне вполне хватило её, чтобы не злиться. — Пожалуй, оставлю это уже вам, — брезгливо отодвигая от себя журнал, проговорила я.       За что боролись, как говорится… — Но если бы вы мне дали больше времени… — Мы условились на десять минут. — Но шли сюда двенадцать, — не дала ему закончить я.       Понимаю же, к чему эти рамки во времени. Чтобы указать пальцем на очевидное противоречие — когда стремление помочь нужно доказать не высокопарными речами, а настоящей работой. Преподаватель из него воистину хороший, потому что таймер на десять минут поставила я сама себе, а Аронский мне просто это напомнил. Помогай потом людям.       Я пересилила свою усталость, свою лень, своё нежелание помогать после воистину превосходного жизненного урока. Сделала вдох-выдох. Выпрямилась. — Можно я ещё что-нибудь поделаю?       Ха, думал, я больше не буду лезть в твою папирусную работу? Сила любви, ебать!       Аронский замер, плавно убирая перо ручки от поверхности листа. Сквозящий, недоверчивый взгляд устремился сначала в окно, а после медленно перешёл на меня. — Откуда такое настойчивое желание помогать именно мне?       Будь неладна твоя проницательность. Я же не умею врать без предварительной подготовки! — Э-э, восстанавливаю репутацию хорошей девочки, — даже секунды не прошло, как я пожалела о сказанном.       Он вопросительно выгибает бровь, насмешливо глядя мне прямо в глаза. Отводить. Нельзя. Нельзя отводить глаза, он поймёт, что это вранье.       «Думаешь, ещё не понял?». — И-и, если у вас правда очень загруженная неделя для обычной консультации, то участие заинтересованного в этой самой консультации человека вряд ли будет лишним. Поэтому можете обращаться за помощью ещё, — скороговоркой выпалила я и маниакально подтянула стакан с чаем, уходя от его внимательного взгляда.       Вроде поверил. Да и не сказать, что сказанное — ложь. Скорее рационализованные отговорки, прежде использовавшиеся для отрицания любовных чувств к Аронскому. Теперь их слышу не одна я, счастье-то какое. Его глаза опустились на журнал нашей группы, но было заметно, что смотрит он скорее всего в себя. Будто о чём-то думает — поставленные на стол руки, сцепленные в замок под подбородком, мою догадку подтверждали. — Ладно, можешь пересчитать сама, — равнодушно кивнул Аронский, нависая над очередным эссе. — Закончишь — проведу тебя до остановки. — Хорошо.       «Иди домой», но с привкусом галантности. Когда временные рамки не лежат на твоих плечах давящим напоминанием — заниматься муторным и не сильно важным заданием (по моему мнению) намного легче. Аронский с проверкой закончил немного раньше и его давящий взгляд я ощущала даже не отводя глаз от цифр на листе. Говорили мы не много и о вещах малоинтересных, но атмосфера ощущалась расслабленной, нежели неловкой.       И слово он своё сдержал — потащил меня к остановке, едва моё черепашье дело было завершено.       Небо немного заволокло тучами — будто через пару часов начнётся дождь. Но несмотря на медленно темнеющее небо — солнце всё равно продолжало светить, а ветер почти не чувствовался из-за деревьев во всём парке. Глаза выжигало уже не так сильно, да и смотрела я, в большей степени, себе под ноги, за исключением тех моментов, когда обращалась к господину Два-Метра. — Почему вы не любите, когда кто-то предлагает вам помощь?       Он мне похожий вопрос задал и я на него ответила. Пора меняться ролями. — Я не люблю, когда под моим именем работает человек, некомпетентный в этом деле, — будто опомнившись, он добавил, — а содействие и поддержку я люблю.       Я так же недоверчиво и насмешливо оглядела его, как он меня минутами ранее в кофейне. — Да? — и вскинула брови. — Туфли, Алиса. — Что? Старьё? — закатив глаза, спросила я. — Нет, заклёпка расстегнулась, — самодовольно ответил мой собеседник, не переставая ухмыляться. — Винтажные туфли не старьё, — склонившись над моим стоящим на одном колене ликом, проговорил Аронский, — и уж явно лучше, чем твоя предыдущая обувь. — А я думала, вам нравятся. — Выглядят ужасно. Не удивлюсь, если они вообще мужские.       Ого, как замечательно мы понимаем друг друга — разговоры о ботинках-название-которых-нельзя-называть-вслух без единого уточнения.       Перевести тему, конечно, у господина А.А. получилось. Мой трамвай плавно выехал из-за поворота и под характерный трамваям звон затормозил у остановки. А жаль, готова поспорить, он бы не ушёл, пока этот газенваген не остановился прямо у меня под носом. Аронский отследил мой расстроенный взгляд, мягко развернул к себе и по-отцовски тепло обнял одной рукой на прощание. — Спасибо тебе за помощь, — чуть склонившись, добавил, — и не напивайся так больше.