На Морзе

      Два дня без Кати превратились в настоящую пытку. Мира, временно подменяющая подругу, неустанно такой возможности радовалась, заваливая меня ещё большим количеством экзистенциальных вопросов. Но, поняв, что Вайсман в абстракт может намного хуже, чем её верное протеже — перешла на вопросы о личной жизни. — Как победить Катьку на её конкурсе? — рисуя фрактальные узоры у себя в тетради, спросила Мира. — Конкурсе? — Ну, эта самодельная параша, типа кто лучше станцует под случайно выбранную песню, — хм, а мне нравится такое ёмкое описание. — А-а-а, танцевальный ивент, — протянула я, осматривая потолок аудитории. — Очень просто — не выбирать Бритни Спирс.       Ядовитый сарказм по отношению к Мире из меня просто сочится, не могу с ним ничего поделать, это уже на уровне инстинктов. — И ты так просто делишься её секретами? — Катя живёт танцами, её невозможно победить даже продав душу дьяволу, — потому что Катька свою за талант танцора продала раньше. — Да и она в этом году судья, а не участник.        От скуки скоро начну отрабатывать пропущенные семинары по английскому, а ведь я на них только забила. — Почему именно она? И как же Светлана Николаевна? Боже, столько ненужных формальностей… — Давай не будем забывать, что появившейся традицией мы обязаны Катьке, а не нашему куратору, да и она вроде второй из трёх «судей», — доставая помаду и зеркальце, апатично проговорила я. — Из-за того, что в прошлом семестре отчислили Алину — нам нужна третья душа для номера на Танцевальную лихорадку, вот Катя, в общем, и решила совместить приятное с полезным, — чтобы не отпугнуть Миру от милого времяпредпровождения, все же добавила. — Не парься, никто к катькиной затее серьёзно не относится, все придут только для веселья. — А кто третий судья? Ты? — Не, какой-то парень с четвёртого курса, вроде один из организаторов «лихорадки».       Мира наконец замолчала. И её молчание невыносимо неловко давило на меня призрачным грузом. — Ты хочешь в этом году поучаствовать? — Да, — ишь, как глаза загорелись. — Я даже в студию записалась, с января туда хожу. Как думаешь, Катя меня возьмет? — Не знаю, — пожала плечами я. — Я же ещё ни разу не видела, как ты танцуешь.       Чёрт, надо было ответить «да».       Мира задумчиво поникла, лениво укутавшись в вязанную кофту. До пары оставались считанные минуты и Власова понемногу входила в своё привычное амплуа старосты, осматривая всех присутствующих и вычленяя из толпы прокажённых должников для промывки мозгов. С Мирой не особо пооткровенничаешь, особенно в свете последних… событий. И все же я рада, что не пребываю в злополучном одиночестве, надоевшем ещё в школьные годы.       Погода и правда успела испортиться за два дня, но на улице всё ещё было потрясно. То ли дело в свежем, чисто-холодном воздухе, то ли в вернувшемся летнем весеннем ветре — неясно, и, впрочем, неважно. За окном снова сверкнула изломанная бело-фиолетовая линия молнии и я невольно выпрямилась, завороженная таким зрелищем. А после снова бездыханно развалилась на стуле, на сей раз склонившись вперёд, над партой.       Раскатистый гром спустя секунды три-четыре перепугал полгруппы. Я в эту половину не входила. Когда видишь молнию — к оглушающему рокоту, можно сказать, ты уже морально готов. И все же я несказанно завидую этой встрепетнувшейся половине — они, в отличие от меня, заняты более интересными вещами, чем унылое созерцание дождя за окном. Кто-то горбатится над конспектами, кто-то занят общением и извечными лингвистическими спорами, другие просто что-то увлечённо просматривают в телефоне. Нет им дела до грозы, обыденность эта гроза, да и только.       Звонок прозвучал минуты три назад, но зная Тимофеева — пара, в лучшем случае, начнётся через полчаса. Если вообще начнется. Да и на опоздания он реагирует вполне благосклонно, могу позволить себе отойти ради ещё одного звонка подруге. Катя редко пропускает пары и плевать — лекция, семинар или практическая это. Четыре часа отработок уже для неё какая-то аномалия. И вряд ли тут дело в той злополучной пьянке. Даже если Катьке ампутируют две ноги по какой-либо причине — она всё равно ради одной пары в субботу приползёт пораньше в университет, прямо как ебаная ящерица.       В коридоре во время пар можно встретить только перекати-поле, да из-за грозовых туч всё крыло заволокло естественным мраком, из-за чего становилось ещё дурнее. Даже с искусственным освещением здесь темно, а без него так и вовсе ощущаешь себя прямо заправской мышью в норе. Очередной гудок прервался почти на середине и когда я уже радостно начала щебетать в трубку — услышала следующий.       Ну и ну, а если с ней действительно что-то случилось? Может, всё-таки стоит поговорить с её отцом или с… ох, боже, ну почему это так сложно? Я тихо засела в углу за приоткрытой дверью, вслушиваясь в звук разбивающихся об стекло капель. Думаю, уборщица была бы мне очень признательна, узнав, кто на самом деле вычищает углы от обросших паутин. От вялого полусонного размышления на тему пропажи подруги меня вывели эхом отражающиеся от стен звуки шагов вперемешку с тихими, вкрадчивыми разговорами.       Это же… — Катя, ты мне голову не дури…       Тимофеев явно был не в настроении. — Ты думаешь, я тебе вру?       Шум дождя уж никак не располагал к прослушке, но и выйти из-за двери так просто с криками «Приве-ет, красотка! Вижу, ты тут со своим папиком болтаешь, ну я подожду тебя в аудитории» тоже не выйдет. — Ответь мне, я похож на идиота? Я вижу тебя насквозь, Катя. — Отпусти! И отдай телефон. — Потом продолжим, — слышится у самой двери полушёпотом и я невольно замираю, когда тень преподавателя через щель тонкой полосой падает мне на туфли.       И уже через секунду исчезает. Я облегченно выдыхаю, преждевременно радуясь, что все обошлось. Преждевременно — потому что через две секунды оглушающим эхом телефон у меня в руках оживает, а на экране высвечивается ехидное «Катя». — Пиздец, — резюмирует подруга, обнаружив моё тараканье присутствие одним ловким закрытием двери. — Привет, — сдержано помахала рукой, щурясь от внезапно яркого света. — Как… дела?       Вместо ответа Катя резко выхватывает меня за руку и волочит подальше от семьсот второй, и, как оказалось, подальше от кафедры лингвистики вообще. — Эй, а как же французский? — Мне… нельзя сейчас на него идти. — А мне нужно, — обиженно проныла я. — Тебе тоже нельзя.       Встревоженное состояние я чувствовала на кинетическом уровне, через сильную хватку, через короткие, но твёрдые шаги. Наверное, потому и решила не задавать лишние вопросы.       Ей легко-то говорить, бархатный, во всех смыслах, дед инсайд ей любую «н-ку» сотрёт своими вездесущими привилегиями преподавателя. Я же свой пропуск буду отрабатывать более приземлённым способом, поскольку не вхожу в число сексуальных фаворитов Альберта Сергеевича.       Вывела Катька меня на лестничный пролёт и, последний раз обернувшись на незакрываемые двери кафедры лингвистики, облегченно выдохнула и устало села возле аквариума с рыбками. Прямо на пол. По ветхим заветам Вайсман, вот к чему приводит дружба с австралопитеком. Мне остается только присесть рядом. — Всё нормально? — Ну, более-менее, — грустно улыбнулась Катька. — Мудак он ревнивый, вот и всё, — сложно понять — беззаботно это было сказано или апатично, — к вечеру отойдёт.       Меня, вполне, такой ответ устраивает, но я же чувствую, необъяснимо чем, но чувствую — есть много вещей в их отношениях, о которых ей хочется рассказать. И пристальное созерцание пустого пространства впереди, даже не моргая — мою теорию подтверждает. Я пересела ещё ближе, так же пристально всматриваясь в Катьку и наконец находя предполагаемую причину их ссоры. — У-у-у, — убирая волосы с шеи и обнажая небольшой, но заметный синяк, протянула я. — И кто это сделал? — Шутишь, Вайсман? — Катя резко поднялась на ноги, просовывая широкие ладони в карманы. — Нихуя не смешно, это ты мне оставила. — Чего? Ты не в моём вкусе. — Видимо, вчера была в твоём.       Вот и первый минус секретных отношений с преподом. Если восемнадцатилетнему парню ещё можно сказать, что засос на шее оставила ты — полоумная подруга — надеясь, что благородный самец поверит своей шальной лани, то к высокопоставленному профессору, дорожащему блестящей университетской репутацией, даже на метр не подойти с таким охуительным откровением. Понимаю безысходность Катьки, да и вину свою не отрицаю. — И что делать будешь? — Не знаю.       Система отрицание-злость-торг-депрессия-принятие у Васильевой работает уж слишком искажённо: стадия «нет, с этим ещё что-то можно сделать» явно выкинули из списка, и из «агрессии» Катя сразу перепрыгнула в «депрессию». — Можем ещё раз засосаться, но уже у него на глазах, чтобы поверил. — Вайсман, изыди, — Катя устало прикрыла глаза, но все же улыбнулась. — Мне кажется, он меня и к родному бате ревновать будет. — Его можно понять, батя у тебя действительно сасный. — Ой, ну тебя, — стадия «принятие» у Катьки выражается предельно понятно: становлением обратно на ноги и её повседневным взглядом — немного целеустремлённым, немного уставшим. — Как тебе спалось в моих покоях? — Это была твоя комната? — чёрт, а ведь правда. Стоило догадаться, что родители не из тех буржуев, использующих один рулон обоев на две разные по стилю комнаты. — Выглядела очень пустой, будто в ней никогда и не жили. Там вообще ничего от тебя не осталось.       Катю моя внимательность расстроила. — У вас всё настолько серьёзно? Не боишься, что он выгонит тебя в любой момент? — Ну, выгонит и выгонит, — беззаботно пожала плечами подруга. — Я, если честно, нигде себя дома не чувствую. Я одна что на квартире у родителей, что в двухкомнатной рядом с Итальянским кварталом. Как маленький ребёнок, которого положили в больницу и навещают раз в день. — Катя… — Мне и там и там нормально, просто нормально. Но Альберт хотя бы не напоминает мне каждый вечер, какая я безответственная и эгоистичная мразь, сидящая на шее двух пиздатых филантропов, — обиженно выпалила Катька, начиная нарезать круги рядом с аквариумом. — Они не то что не замечают мои успехи, они осознанно их игнорируют. Знаешь, что мне сказал батя, когда я выиграла первое место по танцам? «Беготнёй под музыку себе на жизнь не заработаешь»! Для него это просто хобби! — Он жил в совсем другое время, поэтому и относится к танцам несерьёзно. Зато может поддержать тебя в других направлениях и уж точно не бросит ради студентки помоложе, — и все же почему Катя предпочла родителям старого развратного препода я поняла. — Альберт… Сергеевич меня точно не бросит, он не… не из таких. Ох, ладно, плевать, — сдалась подруга, останавливаясь на очередном полукруге. — Пойдём на кофе? — Я планировала сегодня завалиться на пару к криптографам, и раз уж у меня н-ка по французскому, то могу вклиниться в компанию СДА немного раньше. Хочешь со мной? — Пожалуй, откажусь, — изучение наручных часов, сейчас скажет, что ей пора. — После семинара у меня репетиция, ты и сама знаешь.       Ох, чую, не стоит ей сегодня видеться с Димой, раз её ручной дед не в духе. — Но до остановки я тебя с радостью проведу, — поднимая глаза на меня, грустной улыбкой отвечает Катя.       «С радостью», видимо, было не в прямом смысле. Мы где-то половину пути в сухом молчании прошли, пока я не начала. — Ты хоть что-то помнишь из событий недавней пьянки?       Катя не сразу включилась в разговор, для неё вообще мой вопрос стал некой неожиданностью. — Я помню почти всё, — слабым голосом проговорила Васильева, заходя в прибывший лифт. — Ты всю ночь проходила Дуолинго. Не так уж и сложно запомнить, стоит заметить. — А ты что делала? — Ну, я… — замялась, обхватывая себя одной рукой. — Да ничего интересного.       Так-так-так, что-то интересное. — Дать тебе зонт? — ухватила меня за руку, спросила на самом выходе из здания. — Нет, не надо, — и придерживая стеклянную дверь, добавила. — Забери мои вещи из аудитории, когда пара закончится. — Ладно. Удачи тебе там.       Я с благодарностью поклонившись, ушла в дождь.

***

      Найти нужный трамвай — это ещё легкая задача по сравнению с определением маршрута к самой академии. Чувствую себя заблудшим пилигримом, особенно, когда дождь усиливается прежде обычного и все люди магическим образом исчезают даже с центральных улиц. Видимо, зонты не одна я постоянно умудряюсь забывать, но отсутствие всех городских душ в радиусе ста метра от меня придает дневным дождевым прогулкам ещё больший шарм. Птицы будто и не гнездятся в этой местности, но когда дождь снова стихает и единственным его напоминаем остаются стеклянные лужи и слабый запах петрикора — их пение вносит ещё больший вклад в моё наслаждение летней эстетикой. — Предъявите студенческий, — остановил меня охранник.       Я торопящим жестом, почти на лету, выудила из кармана заветный студак и поддержав его полсекунды открытым перед охранником, рванула к лифту, пока он не заметил подвоха. Уже в лифте принялась аккуратно отклеивать свою годовалую фотографию от ехидного «Соколов Дмитрий Андреевич», будто каждая секунда его инициалов у моего профиля превращала мою женственную натуру в транса. Жвачка, служащая до этого клеем, такой филигранной работе явно не способствовала, поэтому провозилась я с разъединением наших с Димасом личностей аж до шестого этажа. — Извините, — я неловко оттянула ткань кофты впереди стоящего парня, дабы продолжить разговор не с его спиной. — Вы второй курс?       Он не сразу меня заметил. Сначала дослушал другого парня в их мини-разговорной компании, а потом уже скучающе взглянул на меня. — Да, — высокомерно осмотрел снизу вверх и уже окончательно сепарировался от разговора одногруппников. — А ты кто вообще? — Алиса Вайсман, — м-да, Алиса. Ты бы ещё ему рукопожатие предложила. — Пришла на пару… А… Аронского, — выдавив из себя его фамилию, все же вспомнила, что юродивого деда зовут Анатолий. — Вайсман? Это ты, что ли, ту таблицу делала в шестьсот первой?       Прежде, чем я успела что-то ответить, к нам в разговор вклинился ещё один парень. — Да она слишком старая для такого, — он тоже осмотрел меня и замешкавшись, продолжил, — ну… таблица. Висит там миллион лет.       Они оба были высокие, бледные. Второй парень выглядел, будто оживший шкаф, а его небрежность во всем — во внешнем виде, поведении, разговоре — расстраивала и зачаровывала одновременно. Он расслабленно опустил локоть на плечо своего приятеля — худого, уставшего и явно недовольного такой фамильярностю флегматика, облачёного во всё темное. Неужто парни начинают догадываться, что чёрный цвет им пиздецки идёт? Ура.       Два шага назад — и я внезапно осознала, что наблюдаю за нашими с Катей альтернативными копиями. В крипто-математических декорациях, а как же. — Ты уверена, что тебе к нам? — он отлип от своего приятеля и, клянусь, долю секунды я была уверена, что подставкой для его локтя теперь окажется моя голова. — Если ты первокурсница, то… — Я тоже учусь на втором курсе, просто я… с другого факультета, — замялась, выбирая из всевозможных вариантов самый безконкретный и туманный.       И ведь не соврала. Учись, Катя! — Выглядишь, как одинадцатиклассница, — на секунду вклиниваясь в разговор, проговорил господин Заебанность.       Ядовитой стрелой и прямо в сердце. Фраза не была похожа на неуместное замечание, шутку или подкол. Это было прямым напоминаем о том, что тебе, Вайсман, здесь не место. — Ну-ну, зачем вы её обижаете, — как вездесущий воспитатель в детском садике, вдруг появился старший Аронский. — За два курса с девушками разучились общаться? — Да мы ж не серьёзно, — начал оправдываться человек-шкаф, пока я по-мышиному обиженно теснилась в углу. — А с дамами нужно только серьёзно, Исхаков, — загнал парня внутрь и перевел взгляд на меня. — Рад тебя видеть, Алиса. Ничего, что на «ты»? — Ничего. — Думал, придёшь на квантовую криптографию. — Да, но в последний момент решила, что разработка и анализ криптосистем поинтереснее будет, — он трепетно дослушал, улыбнулся и приглашающим жестом указал на дверь.       Здешние аудитории были по размеру с две наших. Одновременно восхищало и вызывало необъяснимое чувство тревоги, будто клаустрофоба вывернули наизнанку. Ужасное эхо, медленный стук моих каблуков слышался даже в другом конце зала. И неотвратимым казалось избавиться от такого раздражающего ухо звука. Пожалуй, надеть сегодня туфли было самым худшим решением за день. Даже ботинки Кати — как я их окрестила — не привлекали бы столько внимания. — Эй, Алиса Вайсман, — послышалось сзади. — Не хочешь к нам? — обратился тот темноволосый худощавый парень, показательно похлопав по месту рядом.       Ха! Не хочу. Но сидеть в неприкаянном одиночестве я не хочу ещё больше.       Не то что бы я была рада их компании, но я больше здесь никого не знаю. Если тот препирательский диалог в коридоре можно считать за знакомство. Сидеть одной тоже как-то заунывно и депрессивно, потому вариантов у меня не много. — Набоков, — изрек парень, протягивая руку. — Это, если что, не мой любимый писатель. Мой любимый писатель Достоевский. — Не любишь, когда тебя по имени называют? — неуверенно пожала и перевела взгляд на его более общительного друга. — Да. Оно дурацкое, — устало улыбнулся, протискивая ладони между колен. — Ты на каком факультете учишься? Высшая математика? — Астрономия, — с каждым разом озвучивать ложь сложнее и сложнее. — Как вам здесь учиться? Ну, в смысле… на кафедре криптографии, под предводительством Анатолия Аркадьевича? — Аронского? Не знаю, не плохо и не особо хорошо. Он милый дедуля, по сравнению с преподом по информационной безопасности. О-о-о, такая стерва. — Постоянно задает вопросы, которых нет в плане семинара, — вклинился к нам в разговор парень, которого Аронский прозвал «Исхаковым». — Я Влад, кстати, — тоже протянул мне руку для рукопожатия. — А ещё не разрешает пользоваться таблицами и калькуляторами на модульных и экзаменах.       Я сочувствующе кивнула, вспоминая Плисецкую и её загоны. На двустороннем письменном переводе она может доебаться до порядка слов в предложении, но даже к такой маразматичной бабке можно найти индивидуальный подход. Хотя отрицать не буду, что разговоры о доебистых преподах немного отбивают желание поступать на криптографа. — На какой теме мы остановились в прошлый раз? — наконец, послышался голос Аронского вдалеке. — На асимметричных криптосистемах, — копошась в телефоне, чуть не заорал Влад. Плохим решением было садиться вместе с ними. — Хорошо. Значит сегодня мы рассмотрим симметричные криптосистемы. Кто знает, как они ещё называются?       Все предательски молчали, образовалась вакуумная тишина. Да-а, от наших пар мало чем отличается. Им бы сюда аналог Сколкова, стеклянного педанта и картинного интеллигента. Чёрт, а что если я являюсь копией Сколкова, эдакой ученой-шлюхой? Так и манит ответить. — Криптосистемы с секретным ключом, — не выдержала. — Верно, — он довольно улыбнулся, а мне резко захотелось укрыться мантией-невидимкой, лишь бы все эти люди на меня не смотрели. — Называются они симметричными потому, что ключи, используемые в них для реализации прямых и обратных криптографических функций, чаще всего обладают определённой симметрией. Какие виды симметричных шифров вы уже знаете? — Сможешь и на это ответить? — наклоняясь чуть ниже, спросил, черт дери его фамилию, Набоков. — Да. Шифры замены или перестановки. Например, шифр Цезаря, Атбаш, моноалфавитная замена, Виженер… — Где же ты была раньше, Алиса Вайсман, — перебивая меня, проникновенно изрёк парень.       Кто-то сзади ответил на вопрос Аронского. Небывалое облегчение. — Я много знаю про классификацию шифров, но пока это бесполезно в самообучении. — Дешифровать тоже умеешь? — Учусь, — неловко ответила я. — Стой-стой-стой, — встрял переговорную Влад. — Ты всю-всю-всю таблицу наизусть знаешь? — Да что за таблица? — громче обычного спросила я, но, благо, Аронский моего раздраженного вопроса не услышал.       Набоков вынул из кармана телефон, суетливо просматривая содержимое своей цифровой галереи. — Вот.       Нехотя отдали телефон в мои руки, первые пару секунд придерживая сквозь мои пальцы. Размытое фото. Обычная, будто бы советская, схематичная таблица с возвышающейся отдельной огромной надписью «Криптосистемы». Содержимое таблицы вмещало те же элементы, что я видела в интернете и в книгах по шифрам, но эта казалась будто бы больше. Так и было. Под каждым компонентом краткие описания, формулы, принципы шифровки и дешифровки. Сделано более детально, с включением часто «опускаемых» и «ненужных» элементов иерархии. И снизу, строгими и аккуратными буквами было выведено.       «А. Вайсман». — Ты её всю знаешь? — перепугавшись моего тревожного молчания, спросил Исхаков.       Боже, будто бы… дежавю. Я всем своим существом чувствовала, будто причастна к существованию этой таблицы, к каждой букве на ней. Парни странно переглянулись и мне вполне хватило чужого замешательства, чтобы не застрять на чёрном и знакомом «А. Вайсман». — Нет, — так, вдох-выдох, ничего нового я не открыла. Дед мне свою дипломную показывал по разработке методов анализа криптосистем, логично, что он здесь учился. — Вот эти, эти и эти, — я ткнула пальцем в целые строчки элементов, — я не видела у себя в учебниках. А так её не сложно выучить. — Да тут почти тридцать ячеек!       Ох уж эти издержки лингвистики, я чуть не охуела от сказанного. — Они все взаимосвязаны. Это намного легче, чем учить тридцать отдельных друг от друга понятий. — Вот-вот, — поддержал меня Влад назло своему другу.       Во время лекции мало кто писал. Включенные диктофоны поверх тетрадей за первыми партами, еле уловимые шутки с задних парт. Аронский ещё иногда задавал вопросы, на которые сам же отвечал, подходил к арочным окнам, спрашивая у студентов, не будут ли они против свежего воздуха. Я заметила, что есть у него с моим Аронским что-то общее, но что — неясно.       Все радостно зашевелились, услышав об окончании пары. Моё тело по инерции направилось к следующей аудитории вместе с остальными, но осознав абсурдность действия — обратно к лифту. — Как насчёт кофе? — услышала у самого выхода голос, к которому успела привыкнуть за последний час.       Аронский, закончив с кем-то разговор, лениво перебирал какие-то бумаги, в последующем отдав их своему собеседнику. — Можно, — немного взволновано, переминаясь с носка на пятку, проговорила я. — К нам присоединится ещё мой коллега. Надеюсь, ты не против.       «Присоединялся» он очень долго, все это время пыльный батя Аронского успел официозно-фамильярно поговорить с двумя мимо проходящими товарищами, ответить на телефонный звонок и даже расспросить меня о том костлявом обучении от своего агнца и моего наставника. Скоситься с темы допроса было сложно, но мне в этом помог внезапно пришедший «коллега». — Алиса, это господин Меньшиков, преподает дискретную математику у нас на факультете, — представил появившегося в костюме деда Аронский. — Рада знакомству.       Господин Меньшиков молча кивнул, одарив меня каменным взглядом.       Кофейни здесь были редким сокровищем, все студенты толпились возле небольшого магазинчика с кофемашиной. После случайно проникшей в наш диалог фразы «с сахаром не так уж и плохо» я внезапно решила, что обойдусь сегодня без кофе. Преподавателей беспрепятственно пропускали вперед, да и не сильно возмущались, когда те вальяжно игнорировали очередь и вставали первыми. Мне повезло войти в эту читерскую компанию, ибо очередь размером с созвездие Дракона пугала не меньше ебала Димы после семи рабочих дней в книжном.       Та-ак, помимо кофе моё тело может впитать только алкоголь и воду с лимоном. Но второго здесь точно нет. — Ром-колу, — вываливая деньги на кассу, твердо заявила я. — Нет у нас, — женщина за кассой поморщилась, — ром-колы. Здесь тебе не паб, малолетка.       Кажется, я только что увидела своё будущее в книжном. И оно мне пиздец не понравилось. — Тогда колу, — подождав, когда она мне принесёт колу, договорила. — И ром.       О да, оно того стоило. Я сладостно упивалась своим величием, из-под приоткрытых век наблюдая за её нежеланием приносить мне Бакарди. Но выбора у неё нет, такая безысходность даже приносит садистическое удовольствие. Маленькая бутылочка рома отправилась в карман плаща. Я отпила немного колы и снова достала её, выливая почти половину содержимого в стеклянную бутылку. — Прирождённый криптограф, — с улыбкой кивнул Аронский на меня. — Видит несовершенство системы и указывает в найденную уязвимость пальцем. — Мало уметь препираться с необразованным кассиршами для изучения криптографии, Аронский. — Математический склад ума и обычное желание — всё, что нужно для её изучения. И у неё всё это есть, — ох, умеет он меня засмущать. Но вот его друг никак не унимался. — Если есть все перечисленное, то почему поступила на астрономию? — Я… ну, — если скажу, что завалила математику, то точно не поверят: в астрономии математика тоже нужна. Боже, думай, Алиса, думай, какой предмет нужно было завалить, помимо матана, чтобы так проебаться, — я завалила… английский. — Вот оно что, — грустно проговорил друг Аронского. — Не люблю иностранные языки, обременяют существование многих людей. — Почему? — доливая оставшийся ром в бутылку, спросила я. — Почему обременяют? Не сторонник ссылаться на библию, но помните историю про Вавилонскую башню? Появление разных языков — это не подарок Бога, а, наоборот, его трусливая немезида. И пусть Бога не существует, и библию написали две несведущие души, все же: даже в те времена люди осознавали, что не понимать друг друга — это то ещё наказание.  — Языки это не только средство общения, это и часть психологии, и культуры, и… — Представь, сколько переводчиков, лингвистов и филологов потеряет работу из-за твоей идеи, — смеясь, не дал договорить Аронский. — Займутся чем-то более полезным, чем разовым решением проблемы, — отмахнулся напыщенный дед. — Хотел бы я дожить до тех времен, когда люди введут один, универсальный для всех народов, язык. — Думаю… в лингвистике много нюансов, которые полезны и незаменимы в определённых ситуациях, — как я неожиданно встала на защиту всей этой неблагородной отрасли переводчиков. — Алиса права, — поддержал меня Аронский. — Нельзя просто так искоренить целую сферу деятельности человека. Сомневаюсь, что хоть десять процентов населения планеты откажется от своего родного языка. — Плюс уже существует английский, который в меру простой и универсальный. — И который ты не сдала, — с издёвкой подметил «мой будущий» «коллега». Так или иначе, подметил справедливо.       Нахлынул новый порыв, но моя совесть вовремя прервала весь запал, выдать который успели только жесты рук и взгляд. Я ведь всё-таки сдала английский. Сдала на отлично. Неправильным будет дальше поддерживать свою кривую пластиковую маску необразованного астронома, под которой неприятный данному обществу лингвист.       В голове, будто вынутые из маленького шкафчика, образовались недавние слова Аронского. «Представь, сколько переводчиков, лингвистов и филологов потеряет работу». Интересно, он знает, кем работает его сын? Он это бросил будто бы с насмешкой, презрением, понятным только ему. Ох-х, была бы тут Катя, она такие мелочи лучше меня расшифровывать умеет. — Все хорошо? — теплая рука Аронского легла на плечо, пока я апатично переливала оставшиеся капли ром-колы на дне бутылки. — Да, — расслабленно улыбнулась. — Но мне пора идти. Спасибо за компанию. — Тебе тоже спасибо, Алиса. Надеюсь тебя здесь ещё увидеть.       И я… надеюсь.