На Морзе

      Очередная книга по криптографии улетела в кучу таких же перегруженных информацией книг. Я их даже не читала, скучающим взглядом пролистывала по несколько страниц, как маленький ребёнок в поиске картинок. Правда, в моем случае — таблиц и схем.       Криптография в последнее время помогает мне не только отвлечься на что-то спокойное и близкое, но и избегать встреч с Аронским. Вернее, не искать их. Глядишь, так и вообще на него забью свой метафорический хуй, не преграждая дорогу любвеобильной Мире. Если Мире вообще что-то преграждает дорогу, помимо заунывных вопросов и советских вязаных кофт. Подозрительно и то, что я к ней совсем не ревную. Одно из двух: или иссыхание по Аронскому уже давно прошло, или я просто не чувствую в ней конкурента. Второй вариант безбожно поднимает самооценку моей уснувшей на плинтусе внутренней шлюхе, и, к сожалению для меня и для Миры, является более реалистичным. Нереалистичность первого варианта доказывает то, что я уже третий раз отвлекаюсь от своей задачи и тщательно рефлексирую чувства ко всей этой хуйне.       Я сползла ещё ниже на стуле, чуть ли не под кассовый стол, зарываясь с новой силой в удивительно скучный мир теоретической криптографии. Погружение вышло настолько глубоким, что даже звон дверного колокольчика показался чем-то обыденным. — Где второй консультант?       Какой-то знакомый мужской голос. Но так лень на него глаза поднимать. — А вам меня мало? — игриво съязвила я, скучающе отнимая книгу от лица.       Где там ножи для вскрытия коробок? Я внезапно осознала, что на роль картона подхожу не хуже. — Боже, прошу прощения, — моментально выровнялась на стуле. — Что за внеплановый визит, босс? — Первый и последний раз, Вайсман, вижу тебя в таком неподобающем виде и слышу подобное. Поняла? — Поняла. — И здесь тебе не библиотека. Ты их продавать должна, а не читать, — кивнул на не слишком аккуратную кучу книг поверх кассового стола. — Хорошо. — Где этот… — На складе, — мне пора в гейши: такой кротости позавидует любая женщина. — Я его сейчас приведу. — Не надо, я сам. Приготовь мне пока отчётность по прошедшим двум месяцам, — бросив ещё один пассивно-агрессивный взгляд на кассовый стол, добавил. — И убери это.       Вопреки наставлениям — первое, что я сделала, добравшись до рабочего места — позвонила Диме. По ту сторону кладовки царила та же гробовая тишина, что и пять секунд назад. Когда я приготовила поминальную речь и мысленно начала хоронить Диму — металлическая ручка двери плавно зашевелилась, раскручиваясь под пристальным взглядом Муна. Вышедший Димас сонно осмотрелся по сторонам, аки пробудившийся граф Дракула, но представший перед ним хозяин вернул в чувство не хуже стаканчика крови. — Ты что там делал? — Наводил порядок, — чуть не зевая, проговорил Димас. — Себя бы сначала в порядок привёл. Ох, ладно, чёрт с вами, — махнул босс, доставая телефон. — Я пришёл обсудить несколько моментов. Минуту.       Пробудившийся друид на двух шагах подлетел ко мне, с благодарностью кивнул, растирая сонное лицо. — Сильно плохо выгляжу?       Я в материнской манере убрала пыльную паутину с кофты, и пригладила волосы по бокам, оценивающе склоняя голову на бок. — Теперь нет.       Он, видно, что-то хотел сказать, но вернувшийся босс к рожденному ответу не располагал. — Алиса, где… — Вот.       Мун — он же босс — не единственный владелец нашего пристанища фанатов бумаги. Вернее, единственный, так как само «пристанище» записано на его имя, но вот номинально книжный являлся подарком для дочери по имени Женечка. Та на малоприбыльный бизнес благополучно забила после восьми месяцев ебли с издательствами и документацией, в чём, уж будем честны, её трудно винить. Я, в отличии от своих коллег, Женечку не застала, ибо пришла работать сразу после её самоувольнения, но воссоздать по рассказам портрет прежнего консультанта-владельца было задачей несложной. Дима говорил, что её увлечение работой в книжном больше походило на радужные бензиновые пятна в океане, по своей сути красивые и необычные, но поверхностно-плоские, мешающие истинным жителям биома — таким несчастно-отчаянным рыбкам, как мы. Я никогда не рвалась её защищать или осуждать, но спустя год работы в книжном начала понимать свою предшественницу.       Пока босс вертел тёплые бумажные страницы в руках, то и дело перелистывая с последнего листа на первый, мы затравленно оглядывали друг друга. Пальцы очерчивали нарисованную на обложке «Суммы Теологии» фигуру голубя, то и дело открывая первую страницу с надписью «в переводе А.А. Аронского». Понятия не имею, что она делает у нас в магазине, но держа её в руках, я чувствовала себя спокойнее. — Проснулся уже? — в ответ босс получил смущенный кивок. — Хорошо. Сядьте.       «Сядьте»? Настораживает. Особенно Диму. Если я лениво, но сдержанно свалилась обратно в рабочее кресло, то он аккуратно, нет, даже осторожно, присел на краешек стола. — Итак, дети мои, я с не самыми хорошими новостями. Мог позвонить, — он вознес телефон, как икону, — но, из уважения, решил сообщить лично.       Мы переглянулись. «Из уважения». Так и хочется повторить мерзкой интонацией, что я, безусловно, сделаю, когда Мун уйдет. — Что именно сообщить? — немного переполошился Дима, но под строгим взглядом босса сник. — Не секрет, что быть владельцем некоммерческого бизнеса, а книжный магазин — это определенно некоммерческий бизнес, — он устало потёр лоб, — сложно и невыгодно.       Я понимающе кивнула, Димас резко выпрямился. — Вы закрываете книжный?! — Да нет же! Дай мне договорить, — он нервозно начал вышагивать от двери к первому стеллажу. — Ничего я не собираюсь закрывать. Тем не менее, бороться с бесполезностью содержания этого места собирался и собираюсь. Первой попыткой, как вы знаете, были скидки и акции. Помогло? — Нет, — ответила я, смотря в проступающий на дешёвом плакате рисунок книг Оруэлла. — Вот. Не помогло, — вкрадчиво повторил Мун. — Книги, что без акции потенциальным покупателям не интересны, что с акцией. Второй попыткой была реклама. Помогла? — У нас была реклама? — Не помогла, — ответил Дима. — Меняли несколько раз ассортимент. Больше классики — не подошло. Больше модерна — никому нет дела. Такой вот парадокс: новые книги не представляют никакой ценности, а старые можно спокойно взять в библиотеке. И что тогда продавать?       Мы молча опустили взгляд вниз. — Правильно. Без разницы, что продавать. Потому что всё равно ничего не покупают, — звук брошенных на стол страниц отчётности больше походил на звук молота, которым судья завершает приговор. Эхо это ощущение усугубляло. — Возможно, я неправ, и улучшить финансовую ситуацию можно и другими способами, но буду честен. Я устал. И не вижу ничего лучше, чем сокращение одного из сотрудников.       Где-то на краешках сознания его слова были очевидными. Но напряженная пауза всё равно случилась. — Нас и так четверо работает. — И для магазина такого масштаба это уже много, Алиса. Достаточно двух.       Он нам пришёл сказать, что мы… уволены? — Не переживайте только. Сейчас никто отсюда уходить не будет. По крайней мере, до конца рабочей смены,  — он грустно улыбнулся и поочередно осмотрел нас. — Да и с плеча я рубить не люблю: посмотрим, как сокращение одного человека изменит нашу текущую ситуацию. Передайте мои слова остальным, чтобы они тоже были в курсе. — Может, вы, из уважения, и их почтите визитом?       Ну и ну, Вайсман, в какую же ты суку превращаешься из-за малой несправедливости. — Не паясничай, а то вылетишь первая. — Мы передадим, — закрыл меня собой Дима, будто мне сейчас лицо бить будут, а не отчитывать за обиженную иронию в адрес босса. — Отлично. Вдруг кто-то из оставшихся захочет уйти по своему желанию, — Мун достал телефон, но не успев его приложить к уху, снова обратился к Диме. — Ты чего, кстати, не уехал? — У меня появились другие дела. — Другие дела? Интересно.       Мун только ему одному известной улыбкой одарил сонного Диму, прежде чем ответить на звонок.

***

      Катя апатично перебирала содержимое чизкейка, мертвым хрустальным взглядом смущая рядом стоящий стул. Тот, видно, настолько оказался не готовым к пристальному вниманию, что через минуты три убрался на улицу, не без помощи бога и баристы. Я не сильна в человеческих эмоциях и чувствах, но выглядело так, будто Катька за неделю познала все прелести кризиса среднего возраста. А, учитывая, сколько ей ещё жить до кризиса среднего возраста — моя теория шла крахом, а вместе с ней и стратегии поддержки. — Если ты не собиралась его есть, то… — Да боже, забирай, — и тарелка с уже препарированным чизкейком оказалась передо мной. — Спасибо, — звучало это больше как проклятье, чем благодарность. — Всё хорошо? Ты в последние дни какая-то депрессивная.       Её манера молчать и отключаться, как телефон на морозе, уже начинала подбешивать. Поэтому не заметить такое было почти невозможным. — Просто много думать начала. — Многое объясняет. — Кто бы говорил, — лист с шифром вытащили прямо из-под руки. — Не надоело ещё? — Пока не расшифрую — не усну. Обычная целеустремленность. — Больше похоже на шизоидную манию.       Листок вернулся на стол, лег симметрично в центре, между стаканами из-под кофе. Катя развернула его обратно ко мне и указала в самый конец листа.  — А это что внизу? ROT-5… — Ключ к расшифровке, Аронский оставил. Сдвиг на пять букв. — Да уж, пиздецки сложный шифр. — Он не подходит! И сдвиги с другим количеством букв тоже не подходят, — провела пальцами по волосам, тяжело вздохнула, смотря на зашифрованное послание. — Это точно не шифр Цезаря. Скорее всего Виженер, но вот какое кодовое слово… — Спорим, ключом является слово «ключ», — с видом гения произнесла Катя. — Боже, Катя, ты прирожденный криптограф. — Правда? — Нет, — уже не так театрально, скорее с прогибающим реализмом. — Этот вариант я вычеркнула сразу после пробы ROT-5.       Катя не без прежнего энтузиазма снова ожила, но я ответила на её только зарождающуюся идею раньше предыдущего. — Слово «пять», «пятый», «пятёрка», его латинский, английский и итальянский варианты, прописанные латиницей и кириллицей я тоже пробовала, — скрестив руки на груди, договорила, — не помогло. — А он давал какие-то подсказки? — Вроде нет… не помню. Это было почти две недели назад, чёрт его знает, в общем.       Но… — Идея все же есть.       От украденного с деканата журнала, на странице с подсчитанными ранее оценками, всё ещё веяло моими духами. А может и не моими. Скорее, скучающему по тем дням разуму хочется в это верить. Фамилия седьмого в списке студента ключом к шифру не подошла, ровно как и предыдущие шесть. И, скорее, как и следующие двадцать. Я потратила на все предыдущие попытки ровно два дня жизни, и чем дольше я копошилась над задачей, тем сложнее было забросить. Снова оглядела шифр. «Кл нёбухйл, тддщ счжэъщёьфшьб фзш щеецдгд. Пизеурфл еэсё жъхушу оёгтф вбгие, аьежбьб ъюч фёцхжфййжд у ёисёсхн.

Ч»

      Что значит это «ч»? Какую букву вообще можно писать отдельно, не нарушая логики русского языка? И, главное, зачем? Может, это «я»? Даже нахождение одной буквы не поможет мне решить шифр, без помощи Аронского тут никак не разобраться. Если наша недельная разлука прекратится — надо доебаться к нему за этот мрак. — Алиск, можно попросить тебя о… ну типа помощи? — Можно.       Катя, аналогично господину Вронскому, скептично скривилась моему ответу, но секунду спустя продолжила так же мято, как и начала: — Мне сегодняшнюю ночь негде провести. Можно у тебя до утра засычевать? — У тебя две переменно-пустующие квартиры в центре, а ты хочешь завалиться ко мне на ебаный край города? — я подперла голову руками, как судья на заседании: теперь надменный скепсис стал моим покровителем. — Да, — без единой эмоции на лице ответила Катя.       Меня отчаянная уверенность настолько поразила, что я не раздумывая, ответила: — Ладно.       И мы в такой же тишине продолжили заниматься своими делами, будто прошедший разговор был будничным обсуждением погоды, а не договоренностью о беспричинной ночевке. И если Катю моя незаинтересованность более чем устраивала, то я спустя долгих тридцать секунд всё же охуела от своего безразличия. — Так, а почему ты вообще на одну ночь должна затеряться с радаров Тимофеева и родителей?       Катя тяжело вздохнула. Надежды, что я оставлю прецедент без внимания, рухнули, как карточный домик. — Я с ним поссорилась, — нехотя, ответила подруга. — С родителями тоже, и ты это знаешь. — Ты не думала… — Думала! Поверь, ни один из вариантов не кажется мне настолько же благоприятным, как свалить на сутки из квартиры! — вставая из-за стола и намереваясь уйти, сцедила Катя. — Если тебе так тяжело — не надо, я и сама как-то справлюсь. — Эй, ну ты чего, — я устало взмахнула руками, чуть не пролив недопитый кофе на записку с шифром. — Я всего лишь хотела напомнить, что родители тебе ничего плохого не сделали.       Безрезультатно — мои слова оказались услышанными только для баристы, не очень любящего споры в своем кофейном детище. Катя свалила из кофейни так же быстро, как и с нихуя взвелась. — Стоять, — Аронский заметил нашу славную компанию филигранно в тот момент, когда я собиралась выползти наружу за Катей.       Как же рада его видеть! И как же он, блять, не вовремя!       В самый последний момент преградил выход, так удачно выставив руку перед моим лицом. Если снова заставит отрабатывать оценку за словарь — я вскрою себе вены одним из листов его американской газеты. — Завтра приезжает Плисецкая, а мы так и не обговорили твою курсовую, — в этот раз я попыталась пролезть под рукой, но он опустил её ещё ниже. — Алиса, это дело нескольких минут. — Прошу, я ненадолго. Обещаю, что вернусь, — то ли его жалобная интонация скосила, то ли понял, что в данную минуту неправ — в общем, отступил в сторону, давая протиснутся к улице.       Катя твердой походкой шла в сторону остановки. Развевающийся плащ то и дело цеплялся за ветки высаженных вдоль дороги кустов, явно изъявляя желание остановиться и выслушать беспричинно обвиненную в предательстве Вайсман. Пиздец у нас детско-родительские отношения начались. Если после этого я не заслуживаю секс с её батей, то даже не знаю, ради чего стараюсь. — Эй, — я успела ухватиться за рукав плаща. — Я же не сказала, что отменяю приглашение к себе домой.       И с каких пор она стала такой истеричной инженю? Это дед на неё плохо влияет? — Правда? — ишь как светится, в приятных глазу виновато-благодарных оттенках. — Правда, блять, — я согнулась, укладывая ладони на колени. Всё-таки быстрая ходьба от бега отличается разве что неэффективностью.       Идеальный момент, чтобы извиниться, Васильева. — Дать тебе воды?       Я красноречиво взглянула на Катю, так и не определившись между «какой нахуй воды» и «себе по ебалу дай за такие стометровки». В отличии от колкостей — взгляды обычно многофункциональны. — Ты звонила бате? — Нет. И не собираюсь. — Позвони ему и скажи, что с тобой всё в порядке, — и под раздраженный вдох продолжила, — или это сделаю я. — Хорошо-хорошо, позвоню. — При мне, — пришлось повторить фокус с захватом запястья, лишь бы эта хитрая птица не упорхала. — Он всё равно до семи вечера занят, даже трубку не возьмет, — возмутилась Катя, но неестественно резко переключилась, прямо с какими-то похабными нотками во взгляде. — А тебя уже, наверное, заждались.       Как удачно, что ночью будет возможность придушить её подушкой. — Напишешь, как освободишься. Встретимся в университетской беседке.       Уже жалею, что решила её догнать. Но, с другой стороны, у меня появился шанс свалить и не прерывать наши с Аронским отношения на расстоянии. Что вообще произойдет, если я так и поступлю? Может ли он ещё больше во мне разочароваться? Не проверю — не узнаю. Ох, Вайсман, ты пообещала вернуться, всё, давай, иди.       «Заодно попросишь подсказку к шифру», — звучало больше как навязанный повод, обязанный угодить.       Достопочтенный А.А. сидел за дальним столиком, склонив голову над бумагами. Я недовольно уселась напротив, еле сдерживаясь от злобного пыхтения. — Всё хорошо?       Это у нас теперь вместо «привет». — Сильно плохо? — на его манер, но он непонимающе поднял голову, нахмурился. — Я про курсовую. — Нет, вполне достойно. — Вы точно мою читали? — Файл был подписан твоим именем, — немного насмешливо, немного наивно проигнорировал мою шутку Аронский. — Впрочем, открывая его, ожидал увидеть два пустых листа.       «Ожидал увидеть два пустых листа», — мысленно передразнила я Аронского. Ну конечно, где было видано, чтобы Алиса Вайсман шарила за лингвистику и, о боже, хорошо училась! Стипендию я, видимо, за кормление рыбок получаю. Уже второй раз за день успела пожалеть, что остаюсь добропорядочной и ответственной перед другими людьми. — Ты молодец, что взялась за исследование такой сложной темы, как машинный перевод, — вовремя решил исправится, я как раз придумывала что-то обидное про его заунывные пары. — Многие, поступая на переводчика, думают, что это исконно-гуманитарная дисциплина, не требующая особых познаний в математике. И, конечно, завидев в предметах вычислительную лингвистику — шарахаются, даже не пытаясь разобраться в теме. Но я рад, что ты не в их числе, Алиса, — Аронский удовлетворенно отложил ручку в сторону, доставая телефон. — У тебя есть сейчас доступ к курсовой? — А… зачем? — Чтобы сразу вносить правки, — я краем глаза заметила, как он заходит на почту и открывает файл с моими двадцатью выстраданными листами.       Точно, я же тоже могу пользоваться телефоном. В нашем условном договоре нигде не шла речь о том, что я обязана распечатать и принести девственную бумагу в жертву похотливому Богу Консультаций. Мой доисторический телефон — который с каждым днем падает в цене на цифровом рынке и поднимается на археологическом — хоть и не тянет новые, более комфортные приложения, но всё ещё способен предоставлять доступ к интернету, что нередко выручало на парах. Особо с ним манипулировать не выйдет — он еле онлайн-переводчик тянет — но с ролью мини-справочника, набитого хорошей музыкой, справляется. — Давай начнем со списка литературы, — устало протирая глаза, произнес Аронский. — Он оформлен не в алфавитном порядке и… Вайсман, ты меня слушаешь? — Да, сейчас, — торопливо отозвалась я, пытаясь скачать хоть какое-то приложение, мимикрирующее под Ворд. Но те высокомерно настаивали на ничтожности аппарата и сообщали, что скачивать их могут только телефоны поэлитнее.       Аронский терпимо наблюдал за попытками отыскать снисходительного претендента на весьма простецкое задание — побыть охуенным листом бумаги — видимо, уже жалея о моем явлении ему на глаза вечером счастливого вторника. Я старательно избегала массивных приложений и настроек, лишь бы мой малыш не ёбнулся от такого количества желающих в загрузку. Но телефон всё равно не выдержал такого унижения и на очередной попытке завис.       Ну вот… за что? Просто за что? Я хоть раз тебя подводила, кусок бездушного пластика?       Главное его сейчас не убить. Ну, телефон. Я уж слишком сдержанно и аккуратно отложила смартфон в сторону, подтянула к себе рюкзак и достала первую попавшуюся тетрадь с карандашом, который не успела отобрать Агата. Сидящий напротив миллениал моей неунывной выходке скорее воспротивился, чем удивился, но говорить ничего не стал — и, впервые, я была рада. — Алфавитный порядок в списке литературы, — повторила я слова Аронского, взяла карандаш в руку и не успев дописать первый же слог, сломала грифель.       Блять, ну что за… — Ничего, у меня где-то есть точилка, — голос звучал так изнеженно тихо, будто я сейчас разревусь, но по сути — истерично что-то расхуярю.       Я выпотрошила весь рюкзак в поиске злоебучей точилки, и если бы ему внезапно не надоело наблюдать за происходящим цирком — пошла бы выпрашивать у баристы нож. — Держи, — он положил передо мной свой телефон. — Исправишь ошибки и отправишь себе на почту.  — А вы? — Я примерно помню, что хотел сказать, — протирая очки тканью кофты, проговорил он.       Мой телефон полностью умещался на моей же девичьей ладони. Телефон Аронского же был исполинским металлическим прямоугольником, который я принимала обеими руками. Держать предмет, размером с гробик для ласточки, было то ли непривычно, то ли страшно, поэтому изначальные попытки его обхватить выглядели, будто я впервые слышу о мелкой моторике рук. Не хватало только звуков «Аыыыыыы, ВЕЩЬ». Ох, зря я ною — на нём гораздо удобнее печатать. — Надеюсь, со списком литературы разобрались, — подытожил Аронский.       Я кивнула. — К содержанию курсовой и «введению» у меня особых вопросов нет, но в заключении второго параграфа первой главы нет выдвинутых тобой тезисов в… — Аронский, ну надо же! — послышался за спиной женский голос.       Там, в дверях, уже приветственно простирая руки, стоял второй преподаватель по первому иностранному — Заречная. Видимо, не судьба нам сегодня… интимно консультироваться. Грифель карандаша не единственный, кто обломился за сегодняшний вечер. — Ты разве не домой ушла? — Нет, на мне же вечерники, — разлучив по-соседству стоящий стул с его деревянной семьей, Заречная мимолетно о чём-то сказала баристе, и присела между нами, поочередно осматривая каждого. — Алиса, давно не видела тебя на практических. Я так понимаю, проклятье прогулов первого иностранного теперь легло бременем и на мои плечи? — весело обратилась ко мне.       А я так понимаю, проклятье подъебов на тему прогулов первого иностранного вовсе не покидало мои, — хотелось ответить Заречной. Благо, мой личный психолог-консультант, о ирония, уловил омраченное состояние и перевёл тему: — Тебе помочь или просто составить компанию? — Ох, знаешь, не отказалась бы от всего. Можешь мне подсобить с сортировкой личных дел? — Конечно.       Я посматривала на происходящее с нескрываемым скептицизмом и надменностью. Будто ребёнок, лишенный внимания. «Если бы люди были числами, я была бы нулём», — мысленно ответила на один из концептуальных вопросов Миры, наблюдая за тотальным игнорированием моей персоны. Чужой телефон продолжал нагреваться в руках и вспомнила я о нём только тогда, когда он завибрировал. Владелец телефона этого не заметил. Решив воспользоваться отсутствием наблюдателя — без особых усилий открыла его почту снова.       Вряд ли он тут со своими любовницами переписывается — не настолько он старый — но всё же интересно, какие журналы по садоводству этот сыч выписывает, и в каких магазинах может платить на двадцать процентов меньше, чем я. Первое, что попалось на глаза — просто неимоверная куча писем от студентов. Я снова подняла глаза на уставший профиль Аронского, не слишком уж увлеченно перебирающего личные дела третьекурсников, и мне стало ещё больнее. Первое письмо не от студента я встретила на второй странице. Юнтикод! Одно из известных издательств, отказавшееся сотрудничать с нашим маленьким магазином, в отличии от той же «Феломены». Так-так-так, и сколько господин А.А. получает за свои способности переводчика?       Я пролистала письмо вниз, где обычно указывается предполагаемая цена за предоставление услуги.       Сколько, блять? С-серьёзно? Это потому что заказ сложный или потому что он пиздатый переводчик? Одно я знаю точно — квартиру в Итальянском квартале ему точно не дед-фашист снимает. Душит изнутри — это ему-то столько готовы платить? Мне такие деньги даже за полгода работы в книжном не скопить, а ведь не факт, что с переводом какой-то плевой книженции по философии я справлюсь хуже него. Он даже на письмо не ответил! — Не хочу тебя задерживать, — вдруг заговорил Аронский, — давай продолжим. — А мне потом за эту золотую консультацию не нужно будет расплачиваться дедовскими часами? — немного обиженно, немного насмешливо спросила я. — Ну, как «Юнтикоду».       Обижено — потому что неинтересными для тебя заказами можно делиться с остальными. Насмешливо — потому что он, в общем-то, и не обязан. Аронский вопросу не удивился — видимо к моему пытливому нраву все же адаптировался. С легкой, уставшей улыбкой снова обратился ко мне. — Не понимаю, зачем ты делаешь прямо всё, чтобы в следующий раз я тебе ничего из личных вещей не доверил. — Что за Юнтикод? — на секунду вклинилась Заречная.       И была полностью поглощена нашей назревающей перепалкой, пока не зазвонил её собственный телефон. — Потому что нельзя просто так давать свой телефон в пользование малознакомому человеку, — продолжила я препираться. — Я отойду. — Малознакомому человеку? — повторил Аронский. — Да. — Алиса, я тебе… лифчик в лифте застёгивал, — склонившись чуть ниже, низким и тихим голосом проговорил Аронский. — Боюсь представить, что пришлось сделать твоим друзьям, чтобы стать таковыми.       Несмотря на то, что в планах у меня было разозлиться или хотя бы обидится, подъеб Аронского моим отмирающим клеткам мозга показался смешным. А вот его мои слова, похоже, задели. Он старался держаться со свойственной ему выдержкой, но оттенки гнева чувствовались даже такому бездушному сухарю, как я. — Думаю, это она не только о себе, — произнесла Заречная, присаживаясь обратно на своё место. — Ну, про доверие личных вещей.       Я хотела ответить, но вовремя одумалась. Раскраснелась и отвернулась к окну, иногда поглядывая в телефон. Чёрт его знает, что Аронский понял по моему многозначительному молчанию, но продолжать тему явно не собирался. — Это издание, — прерывая напряженную тишину, ответил специалист по лифчикам. — Неужто то Московское? Они тебе ответили? — неожиданно насмешливо изрекла Заречная. — Да, — пассивно-агрессивно сказал господин Александр. — Моё первое письмо пятилетней давности они так и не прочитали, и уже два года, после выхода перевода Фомы Аквинского, стабильно присылают предложения поработать на их издательство, будто инициатива сотрудничества — изначально их идея, — раздраженно-устало пояснил Аронский. — Вот видишь, без перевода хоть чего-то мало-мальски известного никому я не нужен.       Мы с Заречной синхронно отвлеклись и беспокойным взглядом вникли в существо последнего, обиженно перебирающего содержимое своего бумажника. Он это заметил, одновременно недовольно и непонимающе нахмурился. — Работайте давайте, я сижу с вами не потому, что мне нечем заняться.       Какой же он… — Ты добавила недостающие тезисы в заключение первой главы?       Я растерянно приоткрыла рот, но так и не придумав что сказать, кивнула.       Волей-неволей, а в файл с курсовой вернуться все же нужно. Разительно он изменился после моей непродуманной нападки. Прямо таки холодом повеяло, что ещё три часа назад, в душной аудитории, мне показалось бы отличным изменением.       Заречная ещё несколько раз пыталась вывести Аронского на разговор, и тот со всем своим неиссыхающим дружелюбием ей отвечал. Но длилась беседа преподов по первому иностранному недолго, реплик так семь-восемь. Я себя из-за этого лишней чувствовала. Виноватой и лишней. Надо терпеливо дождаться конца исповеди На… Натальи, вроде, Викторовны и вежливо отпроситься пораньше, чтобы не портить ламповую обстановку ролью студента.       Внутри себя я злилась. На кого — пока неясно. Не то чтобы было много вариантов — всего три — просто… ох, сложно. Если к Мире я чувствовала что-то вроде материнской жалости, то Заречная… ну, уж будь честна, Алиса, она ему больше подходит, даже больше, чем всё женское звено нашей группы. Они с Заречной на одной волне, хорошо знают друг друга и долго вместе работают. О том, что у них не такая уж и большая разница в возрасте — вообще молчу. Что ж, это даже к лучшему. Чем меньше у меня шансов — тем быстрее я спускаюсь обратно на землю, перестаю тайно воздыхать по секс-символу нашего факультета и прихожу в свою извращенную норму. — Сколько сейчас времени? — поинтересовалась Заречная. — Двадцать минут седьмого, — смотря на наручные часы, ответил Аронский. — Я, пожалуй, пойду. — Напиши, как будешь дома.       «Напиши, как будешь дома», — передразнивать Аронского уже входит в привычку. Не хватает только слащавого «солнышко». Я сползла почти под стол, когда мсье А.А. вновь обратил на меня внимание. Мы три секунды мрачно и молча смотрели друг на друга, пока я снова не поднесла телефон к лицу, делая вид, что что-то печатаю. — У тебя нет третьей главы. — Я её… ещё не закончила. — Плисецкая знает? — Нет, — неловко как-то. Я, надеялась, что до консультации успею дописать. И, уж тем более, до приезда Плисецкой.       Аронский, неожиданно, без нотаций, возмущения или надменности, спросил: — Говорить ей об этом? — Не стоит.       Хотелось добавить «спасибо». А после ещё «за всё». Сомневаюсь, что за консультацию ему заплатят или хотя бы отблагодарят. Тем более, Плисецкая. Ровно так же сомневаюсь, что ему пребывание в моём вечно недовольном обществе доставляет удовольствие. Пора заводить блокнот и каждый раз, после очередной встречи, задавать вопрос «насколько сильно вы заебались сегодня, господин Александр? По вашим новоприбывшим морщинам, смею предположить, что на семь из десяти». Я явно его не заслуживаю, ни как студентка, ни как приятель, ни как… влюбленная.       Экран погас — и в отражении показалось алеющее лицо. Ко мне протянули открытую ладонь и я, нехотя, вложила в неё перегретый и немного мокрый телефон. Что после такого говорят? Тоже «спасибо»? После тех слов как-то лицемерно. Что ему было бы приятно услышать? — Я хотела сказать, что… что стать моим другом не так уж и сложно. И не обязательно для этого застегивать мне лифчик или давать телефон, — неловко произнесла я, вытирая ладони друг о друга. — И что для этого нужно сделать? — Просто быть хорошим человеком, — смущенно улыбнулась я, поднимая глаза на Аронского. — Я с этим справился? — Уже давно.       И в ответ получила такую же измученную, но искреннюю улыбку. — Пойдём, проведу тебя до остановки.       Дважды предлагать мне не нужно — я проведусь до остановки даже с условием, что мне в противоположную сторону.       Правда, заговорить с ним о наболевшем шифре удалось только у самой остановки, к которой я не спешила спускаться по ступенькам. Отсюда трамвайная дорога выглядела живописнее, да и было несколько тише, чем в толпе ожидающих транспорт. Аронский остановился ниже меня на четыре ступеньки, заметив, что я за ним не плетусь. — Вы говорили, чтобы я не боялась просить помощи, если будут проблемы с шифром, — неловко начала, скользя пальцами по металлическим перилам лестницы. — Можно подсказку? — Именно подсказку? — Да. Все же остальное хочется решить самой, — немного хмуро отозвалась я.       Он задумчиво уставился мне на туфли, затем, всё так же не глядя в лицо, озвучил: — Телефон. — Я его уже отдала. — Свой телефон, — он ответил снисходительным взглядом и легкой улыбкой. — Если, конечно, твой моральный кодекс доверия не считает меня малозна… — Ну хватит, я раскаиваюсь, — не дала договорить и вложила телефон в протянутую ладонь.       Он его с новым интересом приступил изучать, будто до этого никогда не видел: покрутил в руках, осмотрел заднюю и фронтальную части телефона, прежде, чем проникнуть самое сокровенное — содержание. Я спрыгнула с последних двух ступенек и пристроилась под боком у мсье Сыча, вставая на носочки и находя опору в виде перил.       Ох, если бы всё было так просто. — Ты просила подсказку, а не констатацию решения, — мягко напомнил человек-Загадка и, опустив руку с телефоном, выждал моих трёх шагов назад.       Я внимательно следила за всеми движениями, но так и не поняла, что он сделал с моим телефоном. А он что-то делал — галерея с фотками спящего Светоса, плейлист с тонной ретро-музыки и даже скрины результатов изучения всего итальянского за одну пьяную ночь в Дуолинго ему были не интересны, что я поняла по пристальному, изредка скользящему взгляду. Провозился он недолго — значит, ничего не устанавливал и ничего не скачивал. Что-то написал? Вряд ли. — А на словах подсказать никак? — первым делом я просмотрела вкладки, но этот пидр их предусмотрительно закрыл. — Я за тебя половину работы сделал, а ты ещё и недовольна? — проехидничал Аронский.       Половину работы… он где-то оставил ключ? Я устало протёрла глаза и одарила его ещё одним жалобным взглядом. Господин А.А. тяжело вздохнул и, видимо, сжалившись, заговорил: — Повторение — мать учения, Вайсман, — натягивая плащ и докуривая сигарету, снова сказал он. — Пользуйся теми знаниями, которые уже получила.       А затем, по-дружески приобняв на прощание, ушёл.