На Морзе

      Я не помню ни одного неловкого взгляда, ни одной волнующей душу улыбки, ничего. Ни слепого восхищения, ни агрессивной преданности, даже момент, когда всё перечисленное должно было начаться — не помню. Ничего, что по незримым и неписанным канонам предшествует первой в жизни любви. В школе возвышенные чувства по отношению к Игорю были абсолютно прозрачными: если бы мне вздумалось посмотреть на них рациональными, бесстрастными глазами — я бы даже не просила протереть стекло. Что-то схожее на текущий эмоциональный хаос я начала чувствовать ближе к завершению отношений. Если элегантная боль вообще входит в набор «чувства».       Я бы ни за что не сказала в лицо Аронскому, что мне напоминают наши с ним, застрявшие в рамках социальных ролей, взаимоотношения. Но сейчас — это мутная и неспокойная океанская вода, которая не дает разглядеть ни своё отражение, ни морское дно. Мои слова его вряд ли расстроят. Скорее всего, он бы обворожительно улыбнулся, сказав, что всегда можно нырнуть под воду.       Как хорошо я его знаю. Или это подсознание разговаривает со мной ароновскими метафорами? — И, последнее, — сдержанно проговорила Катя, облокачиваясь на перила беседки. — Кто кого отправил во френдзону? Ты его? Он тебя? Ты сама себя?       И как тут глаза не закатить? — Вот только не надо глаза закатывать, — после сказанного я уже не сдержалась.       К вопросу дружбы с Аронским мой разум подошёл более прагматично, чем Катька. Во-первых, некая определенность в наших скомканных студенческо-преподавательских отношениях все же не помешает. Во-вторых, добро пожаловать на короткий поводок, дорогая Вайсман! И я сейчас обращаюсь к той части, которая, кажется, добивается любви людей какими-то своими извращенными паттернами. Когда знаешь, более того, понимаешь своё место в этой нелегкой системе, то все надежды, а вместе с ними и неосознанные попытки привлечь внимание, легче подчинить и контролировать. В-третьих, привилегии дружбы невероятно удачно совпадают с привилегиями отношений между студентами и преподавателями. И я сейчас говорю не о циничных просьбах простить мне все пропущенные пары по первому иностранному, нет! Хотя, чего уж греха таить, отношения, а в моём случае «дружба», с преподом — это не только закрытие детского гештальта на латентное влечение к бате. Было бы приятно, разреши мне Аронский отработать все практические семинары, допустим, до августа. Но сейчас речь о привилегиях сугубо созидательных. Конечно, что подразумевается под «созидательными привилегиями» я пока сама не разобралась, но и не занести их в «плюсы» было бы кощунством. Кате всё это пересказывать бессмысленно, потому: — Я сама себя, — тяжело вздохнув, сдалась.       Она хотела сказать что-то колкое, но в последний момент передумала, видимо. — С другой стороны, всякие отношения начинаются с дружбы. — Что-то я не помню деда-француза в наших дружеских алко-похождениях, — изнеженной издевкой напомнила Васильевой. — Потому что ты обычно в хлам, когда он все же приходит, — такой же ядовитой шуткой облизала меня Катя. — Идём. — Бухать? — К тебе домой, Вайсман, — и бросив короткий взгляд на бутылку у меня в руках, сказала. — И хватит пить, твой любовник вряд ли оценит. — Сомневаюсь, что ему будет хоть какое-то дело, — раздраженно пробубнила и вознесла бутылку, но реинкарнация Кэрри Нейшн её отобрала раньше, чем я успела присосаться к холодному стеклу. — Надеюсь, деньги за неё ты отдашь?       Васильева одной рукой выливала содержимое бутылки на университетское дерево, а второй, не глядя, доставала деньги из кармана. Мы оба смотрели на тонкий стебель декоративного алкоголика, и, только подняв голову, я узнала в тёмном знакомом кипарис. Тогда-то я и уязвилась. Ебаные кипарисы, мало им принудительного размножения, так их ещё сдабривают недешёвым бухлом. Видимо, чтобы не ломались перед сексом. Буквально.       Катя, не отдавая мне пустую бутылку ром-колы, подошла к урне рядом с беседкой. Ну да, Вайсман ведь и к пустой бутылке присосаться может, в надежде слизать последние три капли. Как хорошо она меня знает. — Всё. Теперь можем идти, — резюмировала Катька, однако, повела меня не в сторону остановки, а в старую часть парка, плавно переходящую в сосновый лес. — Может, всё-таки на трамвае? — Он делает охуенно-огромный круг, дорого стоит, и вмещает в себя огромную кучу воняющих тел, едущих домой после рабочего дня, — скороговоркой перечислила Катька, на всякий случай загибая пальцы. — Один-ноль в пользу тихой палеозойской тусы. — Там опасно. — В трамвае тоже. Знаешь, сколько несчастных исходов с участием трамваев случается?       Если она не перестанет говорить со мной, как с ребёнком, то статистика пополнится ещё одним человеком. Я устало простонала, ментальными силами сдерживая негодующий внутренний голос. Проще согласиться, чем начать философскую дискуссию на тему «Что лучше: идти безлюдным лесом больше часа в сумерки или весело прокатиться на трамвайчике?».       Основная часть леса разграничивалась от парка вытянутым пустырём с линией электропередач. Закат тревожным оранжевым светом пробивался сквозь ветки старых вытянутых сосен и сетчатый узор чёрных, металлических вышек. Его лучи осязаемым контуром падали ниц и рассеивались над травой, оставляя её в вечернем полумраке. Где-то вдалеке слышался стук колёс поезда о рельсы, а рядом — карканье лесных ворон. Я последним взглядом окинула небо, потому что когда мы выйдем из леса — оно уже будет лиловым.       Благо, протоптанные тропинки в лесу не успели зарасти за то время, что меня здесь не было. Да и запах хвои удивительно быстро свёл мою заебанность на «нет». Про то, что замша туфель любвеобильно притягивает к себе упавшие наземь еловые иголки, я предусмотрительно старалась не думать.       Катя уверенно, даже воодушевленно шла впереди меня — а может, это я медленно плелась — и разговаривала с отцом по телефону, так спокойно, сдержанно и размеренно, что я невольно засомневалась в сказанных ранее словах. Не верится, что их конфликт так быстро себя исчерпал. Или это лесная обстановка благоприятно влияет? В любом случае, развить тему отцов и детей я не успела. Катя оперативно поравнялась со мной и продолжила лить кислоту на затягивающуюся рану под названием «Аронский». — Почему он вообще тебе нравится? Он же такой нудный иногда. — А иногда не нудный. Поэтому и нравится, — неохотно ответила я. — Почему бы не влюбиться в парня, который постоянно не-нудный? — Катя, — раздражение узнавалось неизменно тихой болью в висках, — если бы это было в моей власти — я бы вообще не влюблялась.       Васильева задумчиво умолкла. — Он эмпат, — ровно и чисто прозвучало в лесном шуме спустя несколько секунд. — Заботливый и понимающий. Поэтому и нравится тебе. — Да плевать, по каким причинам он мне нравится. Самого факта это не отменяет. — А вот и нет, — педантично продолжила Катя, как учительница на уроке. — Его качества — твои потребности. Потому ты к нему и тянешься. — Хочешь сказать, если найду заботу и понимание где-то ещё, то он мне резко перестанет нравиться? — я иронично выгнула бровь, переступая через поваленную ветку сосны. — Не знаю.       Ожидала, что она продолжит бесцветным «сама ответь на этот вопрос», но Катя молчала и отрешенно смотрела то вперед, то по сторонам. Поэтому закончила разговор я, лаконичным и подавленным: — Сомневаюсь.       Повисшая тишина растянулась на долгую минуту. Мы вспомнили о существовании друг друга только возле кирпичной стены заброшенной водозаборной станции, украшенной или изуродованной старыми граффити. Все же удивительно, в какой гармонии пребывают элементы современного мира — природа и промышленность. Им обоим, на удивление, старость к лицу, в какой-то момент они даже стали неотделимыми друг от друга. Видимо, когда о последнем забыли люди. — Что это? — указала Катя на выглядывающую из-за кирпичной стены водонапорную башню. На фоне высоких сосен она и вовсе выглядела игрушечной. — Один из старых гидроузлов города. Сейчас обычные руины. — Как он работал? Рядом ни озер, ни выхода к морю. — Под лесом находится одна из крупных сетей подземных вод, — коротко ответила я, ударив каблуком о землю несколько раз. — У вас что, в школе об этом не рассказывали? — Я, знаешь ли, не помню все шесть классов географии. — Ты серьёзно? Это же ландшафтная биография нашего города! — Вайсман, не души. — Ещё скажи, что вас в западную часть леса не водили на экскурсию.       Катя оценила мои познания одним раздраженным закатыванием глаз. И пока я вспоминала уроки Антонины Андреевны по водным ресурсам — воспользовалась возможностями лесной обстановки, коварно развязывая Третью мировую. Ай-й, это что, бой на шишках? Я его принимаю!       Вовремя пригнулась — над головой ощутимо быстро пролетел ещё один смертельный снаряд. — Теперь понятно, почему тебе нравится Аронский, — ловко уклонившись от моего броска, рассмеялась подруга. — Вы оба занудные. — Сама напросилась. Про трамваи-то я нихуя не знаю, — запугивая Катю шишкой, словно это граната, усмехнулась я.       Ох, и никакое дерево тебе не поможет скрыться от зоркого глаза, Васильева! Я предупредительно бросила ещё одну, и та чуть ли не со свистом пролетела рядом с рукой подруги, врезавшись в массивный ствол старой сосны. Не знаю, сколько летальных исходов происходит с участием шишек, но хорошо, что её не задело. — Сдаюсь, — прямо как по методичке, вышла из укрытия с ровно поднятыми вверх руками.       И всё же справедливости ей не избежать — я слабым броском отомстила за своё раненное плечо. Катька поморщилась, но возмущаться, а уж тем более продолжать, не стала. — Я никак не могу понять, почему ты так лоббировала за поездку, когда эта дорога домой занимает, ну, максимум, час. — Не люблю ходить через лес. — Почему? — Просто не люблю.       Васильева неудовлетворенно отвела взгляд в сторону, о чем-то думая. Видно, впервые проявляющаяся загадочность кое-кому пришлась не по душе. Зато теперь она понимает. Ну, что чувствую я, когда от меня таким же увиливающим образом скрывают личное.       Честно говоря, временное запечатывание тайны происходит не из-за желания насолить Катьке её же методами. Есть… вещи, в которые попросту не хочется посвящать посторонних, хоть и близких людей. Ожила и, кажись, что-то осознала она, увидев на горизонте серые, поросшие и покошенные неаккуратностью могилы. Во время войны их устанавливали не сильно заботясь о красоте порядка и могильном этикете. Поэтому некоторые «валенки» и другие надгробья даже не входили в территорию кладбища — так, устало валялись у подножья высокой, трёхметровой ограды. Некоторые даже интимно впритык. Одним словом — ужасно. — Так поэтому ты… — Не совсем, — нехотя ответила я.       Мы благоговейно обошли выпирающий угол кладбища, на котором расположились две теснящие друг друга могилы. Их, как и остальные, в такой же озабоченной суматохе, небрежно бросили друг на друга, возвращаясь к остальным безымянным умершим. — А почему? Вроде обычное кладбище. — Не обычное, — я колебалась, говорить Кате или нет, но незаконченная мысль не оставляла мне иного выхода. — Еврейское.       Она недолгих пять секунд задумчиво молчала. Сложив всё воедино, громко заорала: — Тут могила твоего деда?!       В ответ на бестактный вопрос мне осталось только кивнуть.       Господи, Дева Мария, Иисус, я прочитаю все существующие еврейские молитвы и бенедикции, если мы молча пройдём мимо могильных сосен и старых скрижалей, не продолжая разговор. Я даже выдержу неловкое, напрасно сочувствующее безмолвие, которым обычно одаривают скорбящих людей. И, прекрасно зная Катю, я была обманчиво уверена, что все мои немые просьбы не поднимать тему смерти она почувствует и поймет, но чем ближе мы подходили к входным готическим воротам кладбища, тем чаще я замечала её блуждающий по могилам взгляд, которым обычно выискивают знакомых в толпе.  — Зайдем к нему?       Вопрос был скорее риторический. Потому что одной рукой Катя уже приоткрывала ворота. — Ты… серьёзно? Это же ебаное кладбище! —На котором твой родственник. Разве не хочется его навестить? — Хочется, но это не место для прогулок!       И, не дожидаясь координат, двинулась по первому ряду могил, на ходу читая имена и всматриваясь в портреты, когда те изредка появлялись среди надгробий. А меня повели на кладбище, в прямом смысле, за руку. — Мы не будем тут гулять, — успокаивающим тоном озвучила Катька. — Особенно, если ты соизволишь показать дорогу, — и приглашающим жестом, отступила в сторону. — Тебе-то это зачем? — Мне просто интересно, — криво, но искренне. Но и не то что бы повод был верхом благородства. — Да и тебе духовное единение с родственниками не помешает.       «Да и тебе духовное единение с родственниками не помешает», — переозвучила слова подруги более подходящим, противным голосом. Хуй её выведешь сейчас из кладбища, верно? Ну и раз мы зашли, то может… действительно стоит его навестить? Ему, наверное, там грустно одному.       Боже, Вайсман. Мёртвым не может быть грустно. Просто проведай его и всё.       Я вырвалась из хищной хватки и, колеблясь секунды две, свернула вправо. Катя, на удивление, выбрала верную дорогу, хоть и не самую короткую. Остановились мы на небольшом холме, возле древнего каменного склепа с деревянными дверями, обделенного даже табличками. Поросшего чем-то зелёным. Наверное, мхом. Вокруг не было ни деревьев, ни других построек — только высокая трава и тонущие в ней старые надгробные плиты. Могила дедушки находилась недалеко от кладбищенского забора, и я, кажется, вижу её даже отсюда, но вот пробираться туда через эти неухоженные заросли как-то не хочется. Чем дальше мы уходили из старой части кладбища, тем чаще плиты с витиеватыми рисунками деревьев, львов и подсвечников сменялись обычным изображением погибших. Значило это, как правило, что могилы новые.       Наконец, протоптанная дорога превратилась в гравийную, гравийная — в каменную, а каменная — в бетонную. И только-только появившийся звук цокающих каблуков снова затих, когда ноги донесли меня до знакомой кованой ограды.       Я нехотя выудила из плаща связку ключей, мизинцем поддевая самый маленький из них. — А где твоя бабуля? Они разве не вместе арендуют нежилплощадь?       Плохое решение брать на кладбище Катю. — Они же развелись. — Точно, — Катя первая шагнула на огражденную территорию, грустно осматривая траву вокруг. — И далеко она отсюда?  — Её могила за тем деревом, — я указала на подростка-хвою, одиноко стоящего левее меня. — Твоему деду очень повезло. — Ты бы знала, как долго он этот участок пытался перекупить. — Наверное, даже готов был убить за него.       Воистину плохое решение брать на кладбище Катю. — Как хорошо, что они рядом, — кряхтя и переступая через сидящую на коленях меня, сказала Катька. — Пойду посмотрю на второго твоего анцестора, — и перепрыгнув через невысокое ограждение, оказалась уже на небольшой бетонной поляне.       Возможно, это к лучшему. В такой обстановке любой человек — лишний. Особенно, Катя.       Та-а-ак, что тут у нас по расписанию? Ежесезонное умывание. Я выудила из ящика под лавочкой тряпку, брезгливо вытряхнула её от пыли, чтобы после провести по чёрному ребру надгробной плиты. Хоть меня давно не было на кладбище — могила выглядела достойно, невзирая на дождевые разводы и брошенную пауком паутину. Не знаю, нуждаются ли вообще бездушные чёрные камни в такой трепетной заботе, но что мне вообще остается делать? Столько раз была здесь, но всё равно не понимаю, что должна ощущать, стоя вот так на коленях, перед надгробным памятником дедушки. Это ведь первый человек… свидетелем смерти которого мне довелось стать. И самое несправедливое — невероятно близкий человек. Я даже не успела привыкнуть к тому, что люди вообще смертны.       Достала из ящика свечу, второй рукой сворачивая и возвращая обратно тряпку. Затем поставила у подножья плиты, перебираясь с холодной земли на скамью. Он на портрете так гордо смотрит вперёд, будто подбадривая любого пришедшего к нему гостя. Так… предусмотрительно с его стороны. Странно, что я заметила это только сейчас. — «Анастасия Фриш» звучит более пиздато, чем «Анастасия Вайсман», — Катя появилась настолько неожиданно, что впору было бы копать могилу уже мне. — Не думала взять девичью фамилию своей бабули? Вы, кстати, очень похожи. — Ты о чём? — Забудь. По ней тосковать не будешь? — кивая в сторону дальней могилы, спросила Катька. — Бабушку при жизни я не застала. Так что она для меня как чужой человек. — Странно. Могила выглядит ухоженной. — Её иногда навещает Агата, — поправив кончиком туфли зажженную лампаду, продолжила. — Свечи покупает тоже она.       Очень… мило с её стороны. Несмотря на то, что просьба об услуге исходила от меня. — Понятно.        Стоило, наверное, вспомнить и рассказать что-то хорошее о дедушке. На своей могиле он просил ничего, кроме даты рождения, смерти и скромного «Александр Вайсман» не писать. Сказал, что чего-то истинно важного он не достиг, поэтому тешиться малыми заслугами не намерен даже посмертно. Это, наверное, благородно, но немного странно. Даже у бабушки на надгробии указаны её заслуги в области криптографии, а она была обычным радистом. Неправильно как-то. — Когда ты была здесь последний раз? — спросила Катя. — Примерно месяца три назад. — Надо же, — я вопросительно на неё посмотрела. — Думала, ты чаще сюда заглядываешь. — На первом курсе я почти каждый день сюда заходила, — меланхолично озвучила я, огладив деревянную поверхность скамьи. — Обычно, когда шла с университета обратно домой. — Не тяжело?       Такой праздный, пустой вопрос, что невольно хочется съебать. Ещё и с тем сочувствием, которое обычно адресовано пролившим кофе, потерявшим кошелёк или карту, но никак не единственную опору в нескончаемо ужасной жизни.  — Конечно тяжело, ты бы знала, как на каблуках неудобно по тем гравийным дорожкам возле… — Ну хватит, ты меня прекрасно поняла. — Что за глупый вопрос? Естественно, тяжело! Это же как ежедневное напоминание о том, что, вот, Алиса, единственный человек, который хоть как-то ценил тебя в этой жизни, лежит под землёй и никогда больше не будет тебя поддерживать. И ты этого никак не исправишь, хоть приходи к нему на могилу лет сто.       Я сделала глубокий вдох, закрыла глаза. — И самое обидное, что не приходить сюда — тоже тяжело. Потому что никто, кроме тебя, больше не будет заботиться и помнить об этом человеке. Вернее, о том, что от него… осталось…       А затем обняла себя. — Рада, что ты осознала, насколько это истощает, — неожиданно положив мне руку на плечо, сказала она.       Я старалась выглядеть собрано, но давалось это тяжким трудом: после очередной «встречи» с дедом, неудивительно, что ощущалось это, будто меня расклеили надвое. Молчание стало той единственной возможностью сохранить спокойствие и видимое равновесие, но Катя не была бы Катей, если бы вместо тихого созерцания безоблачного горизонта, она не начала отвлекать своим трёпом. — Я думала, он будет похож на Аронского, — я закатила глаза и поднялась, отряхивая юбку. — Хотя, его зовут Александр.       Удивительно, но возможность выговориться пришлась кстати. Некое удовлетворение приятно накрывало. — Пойдем. — Уже? — Да. Или ты хочешь тут заночевать?       И первые два шага помогли окончательно прийти в себя.