На Морзе

      Первым делом, добравшись до квартиры, я ставлю телефон на зарядку. Истязания во имя науки довели бедолагу до цифрового инсульта, и он отключился, в прямом смысле, у меня на руках. Весьма не вовремя — обыскивалась как раз галерея с фотографиями. И не подведи он меня во время консультации с Аронским, я бы даже пустила скупую поминальную слезу в честь разряженного, а так бросила в коридоре близ обитающей розетки, собираться с силами для ночных пыток.       Как бы я не пыталась взломать свой же телефон — ничего нового не находила. Под большим сомнением находился раздел контактов, куда можно непримечательно всунуть незамысловатый номер, а социально-активная шлюха Вайсман этого даже не заметит. Боже, и зачем мне столько людей? Я что, даже доставщика пиццы подписала? А номер раввина мне зачем? Я даже в синагогу не хожу! Ох, кто бы мог подумать, что в этой мёртвой цифровой куче мне ещё придётся копаться. А если его подсказка удивительным образом совпала с уже существующим номером? Проще их все проверить. Обидно будет, если ничего не найду. — И в какой комнате я буду спать? — Катя, как ребёнок, въехавший на новую квартиру — восторженно заглядывала в каждую открытую дверь, лапала руками все фарфоровые фигурки и криво ставила их на место. — В моей.       Кто-то снова там рылся, кстати. Поняла это по слабому сквозняку на лодыжках. Агата-Агата, даже дверь не додумалась закрыть. Видимо, для неё обыск чужих комнат не представляет собой занятие моветонное, раз ликвидировать улики она не посчитала нужным. Снова искала, чем отпереть западную комнату. Похоже, бессмысленный поиск ключей — это семейное. — А ты где будешь? — Скорее всего, в комнате деда, — хоть я не очень любила её, но изгонять туда Агату вариант ещё более скверный: как для Агаты, так и для комнаты. — С тобой в четырёх стенах мне как-то страшно спать. — Боишься, что начну к тебе приставать? — игриво спрашивает Васильева, будто действительно прижмёт к стене и засосет прямо в коридоре. — Ещё как. — Если ты думаешь, что мне составит труда пробраться в покои твоего деда… — Не выйдет. Ключ от этой комнаты только у меня, — я выудила из внутреннего кармана плаща одинокий ключ, махая им перед лицом Катьки.       Не идиотка, чтобы держать его в связке с другими, и уж тем более оставлять в квартире один на один с Агатой. К счастью, лазить по карманам чужой верхней одежды ей пока что неловко. Ключевое, забавно, «пока что». Скоро придётся с этим ключом спать.       Вот до чего ты докатилась, Вайсман, — мысленно продолжила я. — В твоём возрасте спать бы с парнями, а не с ключами.       Ну, или с Катей…       Кхм, о чём это я? А, да, пора проинспектировать кухню. Давно я там не была. После обоснования в квартире Агаты — в ней все реже и реже стала появляться я. И если спальню и ванную довольно-таки сложно компенсировать в уличных условиях, то вот кухню эта участь не обошла. Ну, а что мне там делать? Холодильник с банками колы, во имя бога Ремонта, выставили в коридор, кофе я пью вне дома, а готовит — преимущественно для себя — только Агата. В общем, все моё птичье питание, как я уже говорила, происходит на улице, иногда даже за счёт небезразличных. Скоро и спать здесь перестану — интуиция.       Деревянную дверь с потрескавшейся белой краской и запачканными ею же стеклами заменили новой, гладкой и изящной дверью, на сей раз решив разнообразить кристально-чистым витражом. Но я это уже видела. Интереснее то, что стекло, обычно окрашенное дневным светом в скучный серый, на сей раз светилось оранжевым. — Уютненько, — протискиваясь мимо охуевшей меня, буднично прокомментировала Катя.       «Уютненько» — это с позиции стоящей на самом верху пирамиды материального достатка Васильевой, отец которой буквально рассекает по городу на кабриолете. Я же такие кухни видела только в каталогах Икеи. Мебель вроде неброская, даже плитка какая-то выцветшая, но вот ткани — живые. Клетчатые шторы, а цвет что-то вроде расплавленного закатного солнца, смешанного с самым элегантным фиолетовым. Не удивлюсь, если в чек-листе они так и назывались. Что ж, тут одно из двух: или Агата спустила половину оставленных в наследство денег на самого лучшего в городе дизайнера, или она сама… шарит за интерьер. Боже, тут даже подушки дивана с цветами в вазе сочетаются. Маниакальный перфекционизм, дизайнера бы с такими симптомами уже давно забрали в лечебницу. Хорошие новости для Агаты, плохие — для меня. — Сделать тебе чаю? — ох, вау, я что-то сказала. — Давай.       Свет исходит из огромной винтажной лампы, которая и окрашивает кухню в тёплый свет. И потискав настенный выключатель, поняла, почему комната спит в таком жарком полумраке. А сменных лампочек нет. Видимо, чай придётся пить при ритуальных свечах Катьки. Или в спальне, на моих белых простынях.       Ох, а в темноте хуй разберешь, какой из этих пакетиков с малиновой заваркой, а какой «просто чёрный». Благо, Катя не привередливая в чайных вопросах, чем и избавила меня от потребности возвращаться в коридор, снимать телефон с зарядки, и светить им вглубь повешенного верхнего шкафчика. Надо купить себе фонарь. Прямо как у Аронского. Ну или спиздить у упомянутого. Будет платой за те морально-противные шифры. — Ты уверена, что это чай? — Катя так низко наклонилась над кружкой, будто собралась мне руки целовать. — Уверена, — неуверенно ответила я.       Подобные вопросы в чём угодно заставят сомневаться. Но вряд ли это специи. Они же не окрашиваются в чёрный. Или окрашиваются? — Надеюсь, у тебя в комнате есть свет, — а я, надеюсь, что нет. — Чем займемся?       Интуиция даже здесь её не подводит. Мою комнату она безошибочно определила с третьей попытки. — Хочу дописать третий этап курсовой, — аккуратно поставив кружку Кати, на всякий случай, подальше от неё же, сразу же завалилась на кровать и подтянула к себе ноутбук.       Рискованно включать тут свет. Максимум, прикроватную лампу. Не хочу, чтобы эстетические чувства Катьки поцарапались о мой утренний бардак. Хотя… тут даже порядок порядка не создаст. Все те вещи, которые я маскирую последние лет пять новогодними гирляндами, давно нуждаются если не в ремонте, то в элементарной покраске. Наверное, раньше белый интерьер, выбранный бабушкой, действительно смотрелся по элегантному просто и со вкусом, но единственная проблема: белый цвет прекрасен только тогда, когда он, блять, белый. Бездушным старым дверям такую истину никак не объяснить, поэтому они продолжают демонстративно сбрасывать верхний слой краски, как последняя змея чешую. Грех их в этом винить. Но вот так взять, посреди всего того хаоса, что происходит сейчас в жизни, и начать перекрашивать полкомнаты тоже абсурдно. — Какая ты нудная. Встречи с Аронским на тебя плохо влияют. — Встречи с Плисецкой, при недописанной курсовой, будут влиять на меня ещё хуже. — Всё равно останешься скучной. — А вот живой — не факт. — Так вот почему рядом с могилой твоего деда удивительно-свободный пустырь, — нырнув на дно ящика с вещами, ставшими мне ненужными после ремонта, отшутилась Катя. — Зачем тебе кошачьи ушки? — Положи на место. — А хвост к ним есть? — не унимается, пиздец.       Так, сосредоточься на курсовой. Будет обидно, если твоего возлюбленного тоже третируют за двухнедельное ебланство. Твоё, Алиса, двухнедельное ебланство.       Стоит заглянуть на раскопку в черновики. Если повезёт, то могу найти не только кладбище мёртвых идей, но и что-то вполне актуальное. Не зря же гравировала рефераты по машинному переводу на первом курсе, наивно считая, что быть лингвистом — моё новое призвание. Хоть где-то мне пригодилось слабоумие. Надеюсь, я не успела им наследить в своей же научной деятельности. — К просмотру аниме готова, — ну, естественно, она их надела. — Ты реально сейчас курсач будешь дописывать? — Да. — Неужели это так важно? — Даже не представляешь, насколько.       Хоть фраза и не имела подтекста «смирись», но подействовала не хуже. — А где твоя маман? — Наверное, ещё на работе. — Она работает? Кем? — Вроде, юристом.       Не знаю, совпадение это, или Катя натренировалась за выходные вызывать демонов, но из коридора послышались два глухих удара двери о стену.       Агата, — устало подумала я. — Агата, — радостно ожила Катя, насильно вплетая мне кошачьи ушки в волосы. — Пойду ей погадаю.       Раз, два, три. Три разных звука шагов. Значит, помимо Агаты и Кати, в коридоре ещё кто-то. И этот «кто-то» предусмотрительно молчит, не вмешиваясь в разговор двух преисполненных. Вот что этот «кто-то» тут забыл? Время не ремонтное, значит пришёл конкретно к Агате. Или, что ещё хуже, ко мне?       Ох, да плевать. Я никого к себе не звала. Значит, выходить и гостеприимно светиться не обязана. Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься. Курсовая сама себя не допишет. К сожалению. И пока никто не мешает, стоит воспользоваться этой… — Алиса! Почему ты не предупредила, что к нам придёт Катя?       Надо поставить счётчик у двери. Счётчик, сколько раз Агата врывалась сюда без стука. — Меня бы кто предупредил. — В следующий раз, пожалуйста, скажи об этом заранее, — дверь под влиянием Агаты плавно начала закрываться, но когда я уже было облегчительно выдохнула, замерла в трёх сантиметрах от дверного косяка. — Не хочешь выйти? — Не хочу. — Там, между прочим, тебя ждут. — Кто?       Агата лишь ехидно ухмыльнулась, закрыв дверь. Ох-х, умеешь же ты заинтриговать.       Ладно, я выйду, всего на две минуты. И вышла. Сразу зацепившись взглядом за оставленные сандалии между моими туфлями и кроссовками Катьки. Что-то мне подсказывает, что «инкогнито-гость» — это никто иной, как утрированно немодный Саня. Или кандидатура похуже. Не знаю. Правда не знаю, случайность это или организованное Агатой свидание, но мало сказать, что моё самолюбие задето. Мы, конечно, не обсуждали недовольство австралопитеками в сандалиях, но разве это и так не ясно? Тут по глазам читать не нужно, потому что на него противно даже смотреть. Подытожим одним лаконичным вопросом: стоит ли вообще идти на кухню? Я его ещё за унижение своих туфель не простила. Чёрт, там же Катя. — Вы… знакомы?       То что они мирно общались, пока фанат сандалий Саня своими наверняка грязными ногами взбирался на один из новоприобретенных стульев Агаты, одним словом «знакомы» не опишешь. Господи, конечно знакомы. И хорошо, если исключительно «знакомы». Некультурно будет спрашивать «это случайно не тот Парень-Одиннадцать-Минут, про которого мы говорили на втором иностранном в недалеком прошлом?», поэтому приходится использовать выражения помягче. Да и есть ли вообще резон спрашивать? Я бы не дала ему и пяти минут. Боже, да я бы просто ему… не дала. И Катя, надеюсь, тоже. — Да! Представляешь? Мы в одной школе учились, — радостно ответила Катька. — Не думала, что снова встретимся, особенно в твоей квартире. — Алиса, подашь мне лампочку? — он так по-томному отвратительно излился вопросом, что взять в руки искомый предмет показалось чем-то мерзким. — Почему не Катя? — У меня руки заняты, если не заметила, — ну да, посвети мне фонарём в лицо. Я же ни разу не на грани.       Хоть мне хитро удалось зафиксировать лампочку строго между тремя пальцами, этот петух всё равно нашёл способ полапать руку целиком. — Вы учились вместе? — Нет, я на год младше, — пояснила Катька, рассматривая карты Таро. — Но мы часто общались, особенно на общих уроках физкультуры.       Хоть бы только общались… — Не только общались, — сказал Саня настолько низким голосом, что я чуть не зарыдала монашескими слезами. — Катю всегда звали играть в нашей команде.       Я облегченно выдыхаю. Если новость об отношениях с Тимофеевым чуть не свела меня в могилу, то… боже, он что, лампочку в другую сторону закручивает? — Да. Я была популярной не только в своём классе, — прервала моё мысленное охуевание Катя. — Со мной вообще многие хотели дружить. Не то что сейчас. — Почему? — Я была отличницей, авторитетом и просто красоткой. — Это да, — подтвердил самовлюбленную речь Васильевой Саня. — Всем парням в нашем классе нравилась.       О, боже. И кто его за язык тянул. — Тебе тоже? — не флиртуй с ним в моей квартире, умоляю. — Ну ты ничего такая, — говорят они, а стыдно мне. — Но стерва стервой.       Вау, а это что-то новое. Катя была стервой? Совсем на неё не похоже. Она же такая… ну… хорошая? Быть стервой вообще не в её органике. — Это да. Я много хуйни наделала, — потерев шею, сказала Катька.       Выходит, это всё-таки правда. — Ты была в меру безобидной. — Ты многого не знаешь, — подняв взгляд, в первую очередь, она посмотрела на Саню. — Помнишь Лиду Зайцеву? — Зубрилу тощую в очках? — спросил Саня. — Не говори так. — Кто это? — вмешалась я. — Моя одноклассница. Мы были единственными отличницами в группе. Школа отправляла нас на все олимпиады и конкурсы, поэтому мы даже неплохо ладили в младших классах. Но в старшей школе каждая пошла по своему пути, и, так уж вышло, что я стала душой компании, а она — изгоем. — Ты её травила, да? — брезгливо спросила я, на своей шкуре убедившись, чем подобные истории заканчиваются.       Катя нервно забегала глазами по всем близстоящим чашкам. — Да, — и с каждым «да» становилась всё грустнее и грустнее. — Она по тебе неимоверно сохла, кстати, — обратилась уже к Сане.       Он поморщился. — С чего ты взяла? — Это было… очень заметно. Она, конечно, говорила, что записалась на дополнительные по волейболу, потому что хочет хорошую оценку, но все в классе знали, что ходит она туда только ради тебя. Один раз спрашивала, есть ли у нас что-то. Ещё весь урок сидела на лавочке и постоянно смотрела, как мы играем. Ну, естественно, никто же не хотел брать её в команду, — с меланхоличным укором прохрипела Катька. — А я… ну… подростки же наглухо ебнутые, особенно в десятом классе, решили воспользоваться этими наблюдениями: сказали, что ты предложил ей встретиться после уроков в раздевалке. Она туда пришла, а мы её… закрыли, — ох, как мне это знакомо. — Чем все закончилось? — Выпустили, конечно, — что-то она недоговаривает. — Спустя полчаса рыданий. Но вышла она не сразу. Тогда мы сами открыли дверь и, боже, она сидела в углу, свернувшись, как кошка, и озверевшими, красными глазами смотрела в пол, иногда всхлипывая. Затем кинулась на меня и чуть не расцарапала лицо, — да уж, я своё заточение перенесла более флегматично. — Никто, на удивление, не стал жаловаться родителям и это, пожалуй, единственное, за что я её сейчас ненавижу, — она лихорадочно вытерла шею ладонью, больно смотря в окно. — Повезло, — резюмировал Саня. — Неприятно это. — Что? — снова спросила я. — Чувство несправедливости. Я была действительно виновата, и если бы меня за это наказали — не было бы так паршиво сейчас. — Ты бы хоть прощение попросила, — её раскаивающаяся интонация заставила меня произнести эти слова чуть мягче. — Думаешь, не просила? В школе, на выпускном, она меня за это извинение облила шампанским, а год назад, когда мы случайно встретились возле университета, назвала шлюхой и послала, сказав, что никогда не простит. Что странно, я думала, она меня снова обольет пивом, — претенциозно закончила Катька, но потом спохватилась и перешла на старый-добрый раскаивающийся тон, поджав под себя колени. — Ну, в общем, имеет право.       Я промолчала. Противоречивые чувства. Поддержать не могу из-за сочувствия Лиде — мы обе невольные жертвы подростковой жестокости. Осудить — потому что… ну это же Катя, милая добрая Катя, которая извиняется за слишком крепкие объятия. Выбрать одну сторону — будет неимоверным лицемерием. Да и стоит ли вообще что-то комментировать? Судя по всему — нет. Да и выводы могут быть не однополярными — спасибо за это общению с Мирой.       Я подытожила всю информацию и неожиданно изрекла: — Знаешь, Сань, я тоже стерва.       Вдруг сработает. — Не ври, — какие у нас проницательные строители пошли. — Нет, правда, — с напускной самоуверенностью сказала я. — Ты бы видел, как я одну мнительную вошь в архитектурной комнате закрыла… — Когда я впервые тебя увидела, ты выглядела как затравленное животное, — отреагировала почему-то Катька. — Что? Нет! Я тогда пришла со своим лучшим макияжем в жизни, Аронский подтвердит. — Я не про… — О, вы вернули свет на кухню, — ну только тебя на кухне не хватало. — Спасибо, что не отказал в помощи. Может, присоединишься на чай? — обратилась Агата к Сане, закончив щёлкать выключатель. — С радостью, — о, ирония, уж слишком безрадостно прозвучало.       Мы долго молчали. И без того напряженная беседа усугубилась за счёт четвёртой души. Но Агату тишина не пугала. Она расслабленно перемещалась по кухне, тревожа то ящик со столовыми приборами, то коробки с чаем. Закончив, плавно присела рядом с Саней, напротив меня. — Кто такой Аронский? — начал первый Саня. — Наш преподаватель, — сказала Катя, мучая чашку и всех присутствующих меланхоличным звоном посуды. — Чем-то похож на денди. — Скорее, на яппи.       И, по милости Васильевой, все собравшиеся выжидающе подняли глаза на меня. — На приставку? — вопросительно посмотрел Саня сначала на меня, а потом на Катю. — Не знала, что ты такая эрудированная, Алиса, — у Агаты даже похвала звучит с пластмассовой иронией.       «Не знала» — обычный трафарет повседневного общения, но такой издевательски-неуместный в наших семейных отношениях, что невольно начинаешь ухмыляться. Естественно ты не знала. А что можно узнать о человеке, с которым ты не виделась с его трёхлетия? И, какая ирония, что фраза «не знала о твоей проницательности» могла начаться с «не думала», «не догадывалась», «не обращала внимание», описывая тебя в позиции матери более удачно. Чуть больше двух лет прошло с того момента, как умер дедушка. И чуть больше двух лет — как здесь живёт Агата. Нахожу забавным, что за это нещадно огромное время я успела познакомиться с Катей, Димасом, Мирой, Аронским, да даже ебаным Тимофеевым, возвевшим меня в категорию «зажатых», но никак не с родной матерью. — Дедушка научил, — ответила я с самой оскорбляющей улыбкой.       Агата скривилась. Фраза, походившая на волка в овечьей шкуре, сработала не хуже надрессированного хищника. — Да, дедушка тебя многому научил, — вернув себе нечеловеческое самообладание, сцедила Агата. — Увы, не только хорошему. — Интересно, по чьей милости? —Я твоё пьянство не поощряю,  — вкрадчиво, сцепив руки в замок, боже, как настоящий судья. — И через силу закрываю глаза на многое, Алиса. — На что? — я нервно рассмеялась. — На моё нежелание делать ремонт? — На негласную трату тех денег, которые я даю тебе на психолога. Думаешь, я не знаю? — Я их не трачу! — Точно, копишь на новую квартиру, — поправила Агата.       Воздух невидимым насосом набирался в легкие сам, и едва я решилась продолжить выстроенные контраргументы голосом, первой встряла Катя: — Давайте я кому-нибудь погадаю?       Зазвенела вся посуда на столе. Потому что я встала на прямых ногах, выйдя из навязанного общества сначала морально. Затем — и телом. Уже у двери в комнату вспомнила, что завещала её Кате, и как-то обреченно обернувшись, уставилась на потресканные доски второй спальни. Все же вернуться в свою стоит: если не за ноутбуком, то ключами.       Как же меня сейчас колотит. Даже деньги свои пересчитать не может. Да что там пересчитать — лично мне об этом сказать! «Через силу закрываю глаза» ох-х, ну естественно. С закрытыми-то глазами хуй увидишь, что мне такой психолог и даром не нужен! Она меня сплавила к ней не потому, что хочет помочь избавиться от проблем, а чтобы её считали заботливым родителем, которому не безразличны переживания дочери. Вот только такие сложные роли до конца нужно доигрывать, Агата. Хотя, тебе-то откуда знать: с амплуа матери ты знакома весьма посредственно, судя по всему.       Второй раз я оказалась в коридоре уже с намотанными на запястье проводами. Хлопнув дверью второй раз, по случайной бездарности сильнее, чем предполагалось, обсуждение на кухне агрессивно утихло. Боже, прямо как дети, замолкающие при виде негласного изгоя. Как же всё-таки забавно, что за эти два года я так и не переросла клише отшельника, даже в семейном кругу. И как удобно, что окружение я выбираю соответствующее.       Так, вдох-выдох. Оно того не стоит.       С прошлого раза в комнате деда стало посвободнее. По крайней мере, пройти от двери к кровати и обратно можно не поднимая ноги, как грациозная цапля. Я устало сажусь в самом изголовье кровати, липко подтягиваю к себе ноутбук и, потупив в него взгляд секунд десять, закрываю обратно. Всё настроение испортили. Да простит меня Аронский.       Дверь противно скрипнула, не сразу открывшись. — Эй, ну ты чего, — тихо сказала вошедшая Катя, — двуличная.       Зря она пришла. Не хочу на ней злость срывать. — Почему это? — Меня заставляешь с батей идти на компромиссы, а сама тут холодную войну против матери ведёшь. — Да никакая она мне не мать. — В том то и дело, что мать. — Твой отец классный, — с искренней завистью прозвучало. — Не бросал тебя на четырнадцать лет, и не делает сейчас вид, что у вас классная семья. — Со вторым я бы поспорила… — Агата ни разу со своего приезда не извинилась за то, что её не было дома несколько лет. Мы как будто живём в двух разных вселенных: одна дотошно-ламповая, где она не бросала меня и деда на попечительство друг друга, а вторая — реальная, где я не хочу её видеть и считать своей матерью, на что она снисходительно, — о, ирония, — закрывает глаза. — Она пытается все наладить. Проявляет внимательность, интересуется твоей жизнью. Ничего плохого тебе не сказала, пока ты не начала. — Мало пытаться. Прежде, чем предпринимать попытки что-то исправить — нужно сначала признать проблему, а не игнорировать её.       Катя поджала губы и вздохнула. Подсела ещё ближе и серьёзным тоном сказала: — То, что она вернулась — уже признание своей ошибки.       Я снова нервозно усмехнулась. — Нет. — Да. — Нет. — Пидора ответ. Алиса, завали ебало, — не выдержала Васильева. — Чего ты от неё хочешь? Чтобы она каждый день начинала со слов «Доброе утро, извини, что съебала на четырнадцать лет?». — Я хочу, чтобы она убралась из моего дома! Всё. — О нет, моя хорошая, если бы ты вправду этого хотела — не ныла бы сейчас, как тебя задевает её безразличие к прошлому. — Да что ты в этом вообще понимаешь? Тебя-то родители постоянно поддерживали, чем бы ты не занималась. Даже танцы, боже, Катя! Кто тебе их оплачивает? Отец! Думаешь, мне кто-то оплачивал репетиторов по математике и английскому языку? Шахматную школу? Или обучение в академии? — и даже подлинные зачатки гнева превратились в жалость к себе. — Меня не задевает безразличие. Меня раздражает материнская забота, которой она не в пору начинает кичиться. — Алиса…       О, будь моя воля, я бы правда постаралась понять её переживания о родителях. Ну, те, которыми она с напускным равнодушием, раскрывалась после ссоры с Тимофеевым. Зачем я вообще это вспомнила? Чтобы Катя сейчас не делала, использовать инструментом её же откровение — ещё бесчеловечнее, чем шутить на кладбище. Но чёрт, какая разница, восхищается ли твой батя танцами, если уже их оплачивает? Если тебе нравится танцевать, то не плевать ли, что думает об этом кто-то другой? Ну да, конечно. Всяко лучше искренний интерес родителя к глянцевой лингвистике, ставшей наказанием не только для строителей Вавилона. — И хватит навязывать мне чувство вины. Уж что-что, а отношения с Агатой я не портила, — и секунду подумав, добавила, — по крайней мере, намеренно. — Я не навязываю тебе чувство вины. И мне жаль, что всё так вышло.       Пальцы лихорадочно вцепились в старое колючее покрывало. Проведи по нему ладонью — и сразу пожалеешь о содеянном: оно, будто набитое иголками, ничего кроме пыли и памяти о бабушке в себе не содержит. И зачем дед мучил себя им при жизни? Сознание, будто порезавшись этим вопросом, отступило назад. А зачем им мучаю себя я? — Что бы ты сделала на её месте? — серьёзным тоном озвучила Катя, надеясь, видимо, поставить точку в не самом приятном разговоре. — Я бы не была на её месте. — Не уходи от вопроса. — Не знаю, — все же принялась думать. — Определенно, не делала бы вид, будто ничего не произошло. И всё-таки рассказала, чем таким охуительно-важным занималась в своё декадное отсутствие. — И всё? — перебила Катя. — Для начала, — продолжила я.       Васильева, всё это время обжимавшая свои гадальные карты, отстранено начала их перебирать, смотря неживым взглядом сквозь. Затем, с этим же взглядом, поднялась на ноги, и, ещё раз осмотрев комнату, ободряюще улыбнулась. — Сделай мне одолжение. — Какое? — Поговори всё-таки с Саней, как не будешь занята. Он очень ранимый.       Я, с секунду подумав, согласилась.  

***

      Номера я проверила ночью, по предыдущему опыту, начиная с не-семёрок. Промучилась с телефонной книжкой аж до самого утра, только под конец вспомнив, что намеревалась закончить пытки над измученной курсовой. Так, в общем, и уснула — с недописанным абзацем о методах разработки машинного перевода. Однако, готовилась к самому худшему я зря — Плисецкую курсовая интересовала настолько же, насколько меня современная одежда. Ну, то есть, где-то даже в минус. Наверное, не хотела портить себе настроение: все же к курсовой у неё будет больше претензий, чем у Аронского. Ввиду отсутствия маразма у последнего. Такая удача любому проебщику настроение поднимет, но сегодня обязательно нужно будет закончить, ибо не факт, что участь злопыхающей бабки лингвистика обошла нас с Аронским в равной степени.       Я неловко помялась, встав перед Димой. Он моё присутствие вроде должен был ощутить, но упрямо игнорировал, раскинувшись на лавочке, как спрут на суше. — Ну, ты долго ещё молчать будешь? — переворачивая страницу какой-то лингвистической брошюры, скучающе спросил Дима. — Надо же, ты меня заметил. — У тебя очень громкие каблуки, — наконец, складывая кусок бумаги в неровный прямоугольник, ответил мой собеседник. — А где Катя? — На консультации с дедом, — я неловко потёрла щеку, глядя в сторону кафедры. — Ты бы это, не сидел так вызывающе расслабленно прямо в коридоре. Если забыл, он тебя не очень возлюбил. — Он меня любить и не должен. Доебется — скажу, что пришёл к тебе, — наконец встал и размялся. — Ты что-то хотела или мне показалось? — Да. Дай студенческий, — я вытянула руку, а Дима нехотя вложил в неё небольшую книжечку. — Опять академию штурмовать будешь? — Верно.       И пусть только попробует подъебать меня за возможную причину повторного визита на кафедру криптографии. Пробует. И я раздраженно отворачиваю его рожу от себя, параллельно радуясь билету в мир разумных технарей. — Пришла бы хоть раз на наши репетиции. — Зачем? — Из нас троих ты единственная, кто шарит за французский.       Вот и помогай после этого Васильевой на экзамене по второму иностранному. Хотя напрасно возвожу себя в альтруистический абсолют, меня уже давно сдвинул с этого поста Тимофеев. Жаль только, что вину всё равно будут вешать на Вайсман — покровительницу всех напрасно завышенных пятёрок. А ведь на французский меня затащила Катька — я то планировала немецкий изучать. Эх, сейчас было бы больше поводов встречаться с Аронским — немецкий язык, так-то, тоже он ведёт. Но если подумать, то именно из-за Аронского аморфная чаша весов склонилась не в пользу немецкого. Ладно, за французский гнать на Катю не буду. Буду гнать на себя и своё бездарное избегание проблем, ставших причиной изучения «языка любви» и его брата-уродца верлана. — Вы же как-то пели без меня, — недоверчиво покосилась на Диму, но слух уловил что-то поинтереснее. — «Как-то», — насмешливо передразнил Дима. — Эксплуатируя превосходное контральто Кати и песни Нины Симоне, — он ухмыльнулся, но увидев, как я медленно удаляюсь к одной из дверей аудиторий, затревожился. — Эй, ты куда?       Вопреки ожиданиям Димы, заходить посреди пары внутрь я не планировала: наши три унылых семинара с ехидно смотрящей на меня Заречной и только-только вернувшейся Плисецкой успели закончиться ещё минут тридцать назад. Я, убедившись в громкости своих каблуков, замерла на несколько секунд, и только тогда заглянула в щель.       Сегодня он в тёмной кофте, светящейся на солнце, словно морская вода на горизонте. Что-то плавно выводит мелом на доске, пальцами второй руки проводя по уже написанному. Видит Бог, вся эта академическая атмосфера ему идёт: даже злополучные очки, способные испортить самую горячую человеческую физиономию, ему невероятно к лицу. Часы, закатанные рукава, пряжка ремня в виде солнца — всё, абсолютно всё, на своем месте. Длинные белые пальцы несколько раз вычерчивают дорогу от начала предложения в самый его конец, а потом и вовсе исчезают в ткани какой-то тёмно-зеленой тряпки. Господи, он даже руки вытирает красиво.       Дима, последовав дурному примеру, тоже заглянул в щель приоткрытой двери. — А-а-а, вот оно что, — у него даже шёпот громкий. Я невольно отпрянула от двери, боясь, что Аронский нас услышит. Но по неподвижной реакции Димаса поняла, что на его голос не обратили внимания даже студенты. — У тебя превосходный вкус на мужиков. Он так шикарно сегодня выглядит. — Аронский всегда шикарно выглядит. — По средам, видимо, как-то по особенному, — продолжал смотреть Дима. — Что-то в нём такое есть. Не могу объяснить. — Не выдумывай, — я прижалась спиной к двери, закрывая глаза и вслушиваясь в его речь на фоне. — Он не менял причёску? — Нет. — Погладил одежду? — Дима, заткнись. — Ну извини, он мне очень нравится, — я устало разомкнула глаза перед потолком. — Пытаюсь понять, почему. — Он просто выспался, — вклинился в наш разговор посторонний голос. Мы с Димой синхронно вздрогнули, но опознав в неизвестном Катьку, облегченно выдохнули.— Привет.       А вот и возвращение легендарного треугольника, где все углы — тупые.       Повисла тишина — не только в коридоре, но и в аудитории. Димас радостно посмотрел на Катьку и хотел было что-то сказать о её появлении, но первые звуки подала… дверь. Громко захлопнувшись руками человека извне. И по одиноким удаляющимся шагам не трудно угадать, кто это был. — Я вас ненавижу, — уж слишком обыденно прозвучало. — Ой, да ладно тебе. Если он и разобрал суть нашего разговора, то глаза мы ему вряд ли открыли. — Ты ещё и издеваешься?! — Пойдем репетировать? — Катя, аки пастух, отвела нас подальше от двери, по направлению к лифту. — Алиск, ты с нами? — Нет. — Да, — несмотря на то, что вопрос предназначался мне, Дима — как же он заебал — встрял со своим ответом, своевольно решая мою участь на ближайшие два часа.       Продолжение спора стало более отчаянным, когда меня увели подальше от выхода. — Мне нужно в академию, — запротестовала, но мою тушу уже насильно тащили в сторону актового, прямо как сумасшедшего в палату. — А нам кровь из носу нужно твоё участие, — взяв меня под руку грубее нужного, ровно проговорил Димас, пока Катя открывала двухметровые двери. — Не ломайся. А то студенческий заберу.       Я негодующе сдалась, с заупокойными стонами повиснув на Диме, как на вешалке. Он, не ожидая такой резкой нагрузки, накренился влево, но быстро нашёл опору в стене, где меня и бросил.       Актовый встретил тёплыми, немного закатными лучами, в которых лениво кружилась пыль. Тёмные бархатные шторы на арочных окнах неестественно ярко подсвечивались, будто горели элегантным бордовым пламенем. Пыли на них было не меньше — лучи подсвечивали и её, словно это были рассыпанные блёстки. «Немного закатными», — неожиданно вспомнила свои слова. Это значит, что после тренировки по вокалу с Катей, в академию, на занятия, уже не успеть. А даже если академия не перестает функционировать после пятой пары  — второго репетитора, что иронично, тоже с фамилией «Аронский», там уже не будет. С другой стороны, если я поприсутствую на репетиции — закончиться всё может намного раньше. И это прозвучало бы мстительно, будь я на двадцать процентов злее. — Хорошо. Но ты снова звонишь бате, — раздраженно ткнула в Катю, и та, словно под влиянием указательного пальца, презрительно скривилась, — а ты во вторник подметаешь пол вместо меня, — перевела заколдованный негодованием палец на Диму, но тот, похоже, магии неподвластен. — Кстати, хотел об этом с тобой поговорить, — но его переменившаяся физиономия мою веру в магический иммунитет начала разрушать.       Что это с ним? Он всё-таки… решил уйти из книжного что ли? Или его уволил босс? Нет-нет-нет. Мун, конечно, тот ещё мудак, но даже он не будет вот так, без предупреждения... тем более, Диму… — Не слишком ли высокая плата за уроки французского? — проехидничала Катька. — Тебе виднее, — ответила ей ироничной улыбкой.       Все разошлись по своим задачам: Дима — разбираться с динамиками, Катя — распеваться, я… Ну, я заняла почётное место в первом ряду и принялась за обыденные дела учителя французского языка — решение криптограмм с заведомо ложным ключом. Да, педагогические реформы многое изменили в сфере преподавания, что тут поделать. Если серьёзно, то самое лучшее, что я могу сейчас сделать — это провести время с пользой. Естественно, для себя. Раз уж вся моя помощь заключается в исправлении ошибок поющей на французском Катьки, то идеальней момента для решения шифра Аронского и не найти. На парах записку с задачей просто отберут, дома заниматься криптографией некогда, а на работе… меня, похоже, оттуда скоро уволят, так что тоже не вариант.       Итак, господин Телефон, в какую из ваших систем поместил тайну господин Сыч? Сообщения, о которых я почему-то вспомнила только прочесав контакты, тоже оказались пустующими. Все приложения, видимые и невидимые, то бишь, не находящиеся на рабочем экране, следов работы Аронского так же не имели. Точно! Следы! Боже, я ведь могла осмотреть отпечатки пальцев на стекле, когда он только-только отдал мне телефон. Ох-х, а ты его ещё и протёрла потом, Вайсман. Единственная зацепка — и то утеряна. С другой стороны, вряд ли мсье А.А. предполагал такой метод поиска подсказок, так что у меня есть все шансы найти его ебаную «половину работы» и без махинаций с отпечатками пальцев. — Ты бы это, хоть ради приличия, открыла блокнот с текстом песни, — ловко подметила. — Уже, — не разрывая зрительного контакта с телефоном, достала первую попавшуюся тетрадь из рюкзака.       Все слова из песни я вроде знаю. Если услышу что-то похожее на изнасилование аксанов — подниму руку и исправлю. А скрупулёзно всматриваться в слова и сверять каждую букву со спетым на сцене — избавьте. Я всё-таки у Тимофеева французскому училась, а не у Плисецкой. — Готова? — к сцене подлетел Димас, недовольно окинул моё залипающее в телефон существо и снова посмотрел вверх, на Катю. — Да, — прозвучало радостно. — Алиск? — Всегда на страже вашей хуевой артикуляции, — и жестом руки показала, что могут начинать. Возможно, это выглядело как «отстаньте» — в таком случае даже понятно, почему перед включением музыки мне дали прослушать два раздраженных вздоха.       Может, мне и аудиозаписи проверить? Конечно, вряд ли я там что-то найду, но поискать стоит. Хотя бы для того, чтобы исключить плеер из списка программ, потенциально содержащих ключ. Ох, а их всё меньше и меньше: я не исследовала разве что калькулятор, переводчик и словарь. Может, стоит ещё и браузер проверить? Надеюсь, как раз его он не открывал, там… кхм… хроника поиска его… предыдущего ключа, состоящего из одиннадцати символов… — Эй, — я резко оторвалась от телефона, смотря на Катю. — Повтори-ка последнюю строчку.       Засыпающий Димас переполошено выключил музыку. — Qui luttent contr le vent, — милозвучно пропела Катька. — В слове «le vent» буква «т» не читается. И у тебя призвук «ы» между «т» и «р» в слове «contre», — не приебаться было бы нечестным по отношению ко всем тем девкам, у которых был шанс спеть на французском вместо Катьки. Поэтому было принято решение указывать на самые прозрачные ошибки, на которые даже Тимофеев иногда закрывает глаза.— Попробуй добавить «e», должно смягчить звук. — Сonter? — В конце, а не между буквами, — кажется, у Кати в глазах отразилось всё сожаление о решении позвать меня на репетицию. — Сказала бы сразу, что в конце.       Видимо, в этих отношениях на языке любви говорит только Тимофеев. Вот что бы он сделал, услышав попахивающее латынью «conter»? Бросил непутёвую Катьку? Катя-Катя, лучше бы пошли на немецкий. Там хотя бы произношение слов совпадает с их написанием. И песни поинтереснее. — Я ещё скажу, — решил вставить свою монету критики Димас. — Давай попробуем спеть медленно. И без музыки. — Но ведь песня… — Знаю, быстрая. Потому-то у тебя появляются ошибки. В плавном темпе будет проще научиться произносить слова правильно. Когда снова перейдем к естественному темпу песни — не нужно будет думать над верным произношением, что значительно упростит тебе задачу, — успокаивающим ровным тоном проговорил Димас. — Я буду отстукивать ритм. Не бойся, всё получится. — Ладно.       Наверное, только последние слова Димаса не дали Катьке расплакаться. А то она прямо на грани. — Давай с начала, — радостно произнёс Димас, начиная хлопать в ладоши. Настолько иронично медленно, что я подняла голову в попытке убедиться: он так по-злодейски пафосно стебёт пение Катьки или правда заменяет умственно-отсталый метроном.       Затем задним шагом, не переставая хлопать в ладоши, сел рядом со мной. О нет-нет-нет, если он начнёт… — Спасибо, что всё-таки пришла. Как видишь, твоя помощь неоценима.       Глаз с Кати не сводит, будто она не поет, а акробатические трюки исполняет. — Да я ей только на нервы действую, — лучшим решением будет снова углубиться в поиски ключа. — Потому что сама нервная, — кто-то, похоже, пробуется на роль третьего психолога. — Что-то случилось?       Ну где же он? Я была готова к тому, что с ужасной удачей найду комбинацию цифр, букв, не знаю, символов в самом последнем приложении. Но то, что я вообще его не найду — невозможно! Я проверила все — все, блять — программы, где можно оставить хоть какие-то, да символы. Даже часы и календарь! Последнего я даже тщательно пролистала до двадцать второго века, вспомнив только сейчас, что листать можно и в обратную сторону. Ну не верю я, что он так глубоко посадил этот ебаный ключ. Но моё хрупкое неверие ломает то, что всё очевидные и легкие пути были протоптаны дважды. Тут два варианта: или я что-то, да упустила, или Аронский снова издевается над моим доверием к каждому слову. — Боже, от шифра к шифру чувствую себя тупее и тупее. — А, так вот в чём дело, — Димас смотрит на записку, на мои записи, снова на записку, а затем на меня. — Не много ли ебли? — Он спросил то же самое, когда я показала ему исчисления предыдущей криптограммы. — Что, слово в слово? — ох, в этом весь Дима. — Попроси его о помощи. —  Попросить его дать подсказку, чтобы найти подсказку? Дима, имей совесть, он меня только уважать начал, а ты предлагаешь мне снова достать лопату и с головой закопаться обратно в землю у него на глазах.       Что ж, если шифр я так и не решу — оказаться под землёй будет не таким уж и плохим решением. Он, по крайней мере, не увидит, насколько мне стыдно.       Так, соберись. Что у меня есть? Выращенный руками Аронского ключ где-то в телефоне и «Повторение — мать учения, Вайсман». К чему это было? Ключ как-то связан с теми записками, которые я уже решала? Ах, а если ключ — это Виженер? Буквально! Фамилия известного криптографа. Но зачем ему тогда был нужен мой телефон? Надо пойти от обратного: что на нём гарантированно есть? Все сторонние программы, такие как переводчик, словарь, социальные сети, дневники сразу отпадают. Ключ находится в какой-то заводской программе, которая обязана быть на каждом телефоне. Хорошо, а что можно сделать только на телефоне? Отправить сообщение? Он скорее отдал бы мне ещё одну записку. Галерея? Уже проверила — пусто. Позвонить? Ох, а историю звонков я не проверяла. Может, он набирал какой-то номер? «Пользуйся теми знаниями, которые уже получила» — Аронский уже использовал комбинацию цифр в качестве номера, вот оно! — Сомневаюсь, что если ты не решишь шифр, то он перестанет тебя уважать, — тихо обращается ко мне и переходит на громкое указание Васильевой. — Ещё медленнее! — Нет! — громко простонала я, роняя голову на колени с телефоном. Катя после этого и вовсе петь перестала. — Ужасно. — Ужасно? Мне не петь фальцетом?       Ничего! Просто ничего! Ни номеров, ни букв, ни символов, ни-че-го. Телефон девственно чист на предмет нужных мне ключей шифрования. Поверить только — два дня упорного штурма смартфона, и всё безрезультатно! — Я… не тебе. — Вайсман! Ты издеваешься? — Но, справедливости ради, слово «l'inertie» ты тоже неправильно произносишь, — хороша: если не доведу Катю до нервного срыва, то до моего убийства точно.       Есть такое неосознанное действие, когда тебе стыдно и страшно одновременно — прикрыть лицо руками. Так вот сейчас я и вовсе жалею о существовании такой исключительной вещи, как лицо, ибо сотворенная оборона из ладоней не спасает от прожигающего взгляда Катьки. Страшно представить, что бы сделал человек, выступление которого прервали пустяковой хуйней, но меня от подобной участи спасла открывающая дверь актового.       Посланные Богом три девушки осмотрели нашу агрессивно молчащую компанию и, шагнув внутрь, спросили: — Вы тоже репетируете?       О, кто-то уже начал готовиться к танцевальному конкурсу. Но что-то я их не помню на предыдущих «лихорадках». Первокурсницы? Похоже на то. — Мы уже заканчиваем, — первым отозвался Дима, разделяя со мной лазерный взгляд Кати.       Фух, аж дышать проще стало.  — Пока мы исключили музыку из подготовки, можно репетировать где угодно, — добавил он тише, обращаясь уже к нам. — Поэтому предлагаю перебраться в другое место. — Да, ты прав, — устало, нет, даже заебанно, остудилась подруга. — Можем пойти на восьмой этаж. Там, правда, ужасное эхо… — О, это уже без меня, — готова поспорить, кто-то из них облегченно выдохнул, пока я моргала.       За дверь нас изгнали, как душных родителей, обсуждающих взрослые дела в комнате ребёнка. И хоть лаконичное «вы ещё долго тут будете стоять?» никому из нашей сплочённой искусством триады не понравилось, возмущаться и упрямо стоять перед сценой в закрытом кругу было делом дурацким. — Я её проведу, а ты иди, — указал он сталинским тоном Катьке, ухватывая меня за локоть и поступательными движениями разворачивая к лестнице. — Через десять минут обещаю быть наверху.       Катя комментировать ситуацию не стала: лениво завернула за угол, к проходу между первым и вторым корпусами. А жаль, ведь была надежда, что вопрос «с какой стати?» задаст как раз она. — Ну и зачем? — Поговорить с тобой нужно, — безэмоционально отвечает Димас, первым спускаясь с последних ступенек.