На Морзе

      В окне уже виднеются серебристо-золотые тучи, заволакивающие дальний горизонт. И море в их цвете выглядит ртутным, отображая каждую молекулу облака. Ну, я так думаю. Берега-то из главного корпуса не видно, как не изворачивайся у блестящих стекол. — Хочешь сказать, он меня уволит?       Я не особо много где работала за свою короткую жизнь — всего-то в книжном, куда меня с первой попытки протащил Димас, едва увидел в пыльных стеллажах с единственной книгой по криптографии в руках. И увольняли меня в два раза реже — никогда. Наверное, за отсутствием такого опыта обычно и скрывается неверие человека в очевидное. Увольнение видится таким же пластмассовым сюрром, не способным свалиться на голову без справедливо-предшествующих причин. Как первое расставание с парнем, потеря нового телефона, или даже… человека. Ох, и почему так равнодушно? Разве не должно возникать ощущение, будто мне вот-вот ампутируют левую руку?       Своеобразные механизмы ментальной защиты у человека, однако. Немного паники перед увольнением не помешает.       Дима заботливо достает мне банку колы из автомата, снова опускаясь за своей. — Скорее всего, — неприятно ему дается разговор. — Сама посуди: ты просто стоишь за кассой. На мне каталоги, договоры с издательствами, закупки, сортировка. На Лехе разгрузки, доставка заказов, другая тяжелая работа. Света… ну… она нравится боссу. И на ней вся отчётность. — Отчётность вообще-то на мне. — Да, но по документам — на Свете, — щелкнув меня по носу, милой издёвкой напомнил Димас. —  Плюс ко всему, мы работаем в книжном с открытия. А ты — нет. И не забывай, что неполный рабочий день тоже только у тебя. Боссу это не выгодно. — «Боссу это не выгодно», — противно повторила, прислонившись виском к автомату. — Прекрасно.       Спасибо, что решил не дизморалить перед репетицией. Но, видит Бог, не сильно помогло.       Это было очевидно. Ещё с самого прихода Муна в злосчастный понедельник. Не по счастливой случайности же он выбрал дату, совпадающую с моей сменой? У-у-у, мудак, виноватым себя чувствуешь? И правильно. Я всей своей нуарной душенькой вкладывалась в эту книжную империю. Хоть рекомендательное письмо хорошее выйдет.       Дима вторым печальным взглядом окинул мой профиль, будто Мун собирается меня не уволить, а убить. Потом спохватился и вернулся в роль непоколебимого наставника. — Не мне давать советы по трудоустройству, но рекомендую заняться поиском работы прямо сего… — Алиса! Привет!       Мы синхронно умолкли. И уставились на восхищенно шагающего парня.       Подозрительно восхищенного парня. Боже, будто моя комнатная швабра ожила, такой же тощий и длинный. С растрепанными волосами, одеждой, на размера два больше его самого. Необыкновенно оптимистичный: по выражению лица, походке, грязному рюкзаку с яркими нашивками и другой радужной хуйней, догадаться не трудно. В руках огромная, старая книга по синтаксической фразеологии — не узнать её после факультативов Плисецкой чревато смертью — которую он сразу же убрал в рюкзак, завидев меня. Ещё один языковед. Но точно не лингвист, у нас учебники всё-таки посовременнее выглядят. Тут одно: или это неунывающий филолог или обычный торч. Или два в одном. Всё-таки неунывающие филологи сами по себе редкое явление. Но вопрос в другом…       Кто это? — Кто это? — шёпотом повторил мои мысли Дима, смотря как опасно-дружелюбный парень приближался в нашу славную компанию. — Не ебу.       Самое время съебаться в тень. Димы. Филолог — как я успела его окрестить — интровертного намёка не понял, и, как ни в чём не бывало, обошёл последнего, снова разводя руки для объятий. — Эй-эй-эй, дружище, погоди обниматься, — наконец нас, на отцовский манер, разделили выставленной вперед рукой. А то он прямо не останавливался без физических препятствий. — Ты меня не узнаешь? — Нет.       Зато честно. Или стоило сказать, что просто не помню? — Ну ты даешь, — он запустил руку в волосы, неловко отступая на шаг назад. — Мы же это… ну, — о да, истинный языковед, — тусили недавно на пляже ночью. Ты ещё с подругой была, ну… такой… знаешь, — он неопределенными жестами начал показывать что-то у себя над головой, и через секунд пять мимства я узнала в этих движениях высокую шевелюру Катьки. — Она не представилась? — Нет. Назвала только твоё имя, — ох, анонимная Васильева опять за своё. — Что, без аркана и прочей шизотерики? — то ли отшутился, то ли серьёзно удивился Дима.       Я будто не заслуживаю знать правду, да, Катя? Какой смысл было выжимать из себя ту влажную речь про тайны, если этих слёз не хватило даже на откровенное «мы на пляже бухали с ожившей спичкой»? Вот просто что. Какая хуйня могла произойти, что такая элементарная часть события превратилась в секрет? — Андрей Несмешной.       Зачем-то протянул руку. — Его вообще-то Дима зовут.       Он непонимающе дернулся. — Это фамилия моя.       А Дима обиженно посмотрел на меня. — Чёрт, — неловко. — Вайсман, — я тоже протянула ему руку, надеясь на рукопожатие, но он её… ыгх, поцеловал.       Что-то слишком много людей последнее время, неожиданно обыгрывающих свои фамилии. Но после господинов Аронских моё искушённое охуевание тяжело удивить. Пока оттирала тыльную сторону ладони, воспоминания из унылой пьянки понемногу начали собираться воедино. — Погоди, — выуживаю из кармана скомканный косарь с неразборчивой подписью, и аккуратно расправляю. Страшно ненароком порвать. — Это, случаем, не твой? — Да! Мой, — снова засветился, как ожившая новогодняя гирлянда. — Вспомнила?       Я отрицательно закивала, сворачивая купюру в аккуратный прямоугольник и отдавая незнакомому. Что-то мне подсказывает, что дали её в долг на ещё одну бутылку спиртного. Хоть где-то отмирающее благоразумие служит верой и правдой. И не потраченный косарь тому подтверждение. — О нет, эти деньги заслуженно твои. — Чего? — В следующий раз бери больше, Вайсман.       Рука уже надрессированным жестом убрала ебало Димы из обсуждения. — Ну, не говори так, — Несмешного шутка задела даже больше, чем меня. А это, в свою очередь, наложилось вторым слоем негодования на мою не-шлюшью натуру. — Она их выиграла в споре.       Вне сомнений, пьяной меня не хватит даже на банальное раздеться, и не настолько много бутылок рома я впитала, чтобы пуститься во все тяжкие с филологами. Но слова Димы и подозрительное молчание Катьки мою уверенность немного подпилили. Нет-нет, я точно была занята изучением итальянского. Сова из Дуолинго мой свидетель. — На что мы спорили? — На то, засосёшь ли ты свою подругу, — ладно, не самая лучшая альтернатива. — Кстати, где она? — Наверное, уже дома, — ожидаемо соврал за меня Дима. И почему ты его ответу про засос не удивлен, а, блять? — Жаль, она классная, — алло, её высочество Васильева ещё, увы, жива. — Передай ей, что она отлично танцует, — уходя в обнимку с рюкзаком, лучезарно произнёс парень.       А мы так и остались стоять потерянно в коридоре, смотря ему вслед, как восковые статуи. — Он мне не нравится, — первым ожил мой «благовестник». — А мне нравится, — убирая купюру обратно в карман, сказала я.       Итак, обсуждение долбоебов на сегодня окончено. Вернемся к «незабинтованным ранам».       Ещё пять секунд тишины. Мы то ли вспоминали первичную тему разговора, то ли рассуждали, стоит ли к ней возвращаться. — В общем… — Думаешь, ему правда хватит духу кого-то выгнать? — А ты думаешь, нет?       Мы заткнулись, обдумывая слова друг друга. Не верю я, что увольнение одного из сотрудников — это крайнее решение. В конце концов, не всё перепробовано. Может, стоит предпринять что-то менее радикальное? Ограничить расходы на новую литературу или… зарплату снизить? Хотя, в таком случае, я уже сама уйду… — Алиса, — рука Димаса опускается на плечо. — Я просто предлагаю подстраховаться, ничего более. — Ладно-ладно, — скинула его лапу и снова присосалась к автомату с колой. Но машина, подавившись новыми монетами, снова их выплюнула. О да, вижу, не одна я скоро останусь без работы. — Поищу что-нибудь сегодня или завтра. — Помочь? — Не стоит, — и, уже развернувшись на каблуках, вспомнила. — Ты мне должен кое-что.       Протянула руку. — Ах, да, — он вложил туда шершавую книжечку. — Можешь его забрать. Ну, на совсем. — Тебе не нужно? — А какая от него польза? Только скидка на билеты в кино и проезд в трамвае, а я, — он помялся, взъерошив волосы, — уже давно в кино не хожу, да и на трамваях не катаюсь.       Как-то… слишком грустно. Он будто с куском прошлого прощается, а не со студенческим. Ох, сюда бы Катю. Не умею я людей поддерживать. Она, в общем-то, тоже, если вспоминать нашу прогулку по кладбищу. Но хоть не будет растерянно молчать.       Я несколько раз открывала, то закрывала рот, подбирая подходящие слова и снова отрекаясь от них. Но ничего лучше вопроса… — Что? Скидка в кино?       …мне так и не пришло в голову. — Ну, да. Привилегия всех студентов. — Серьёзно? — Да, — ему порядком надоело. — Твой студенческий, кстати, тоже. — Не-е-ет, — я достала, покрутила свой, осматривая содержимое. — Это же просто пропуск в университет.       Дима осмотрел меня, как полоумную. — Ты два года им вообще не пользовалась, да? — Нам об этом никто не говорил!       О-о-о, да ладно. Я же столько раз у вас на глазах вытряхивала карманы в поисках монет, демонстративно убирая студенческий подальше. И никто мне и слова не сказал! — Почему я вообще узнаю это от человека, который не учится в университете? — Катя им пользуется, я видел, — продолжает издеваться. — Ох, Вайсман. Знаешь, какая там скидка на фильмы? Надеюсь, ты не часто ходишь в кино. — Ой, заткнись. — Ты могла два года бесплатно ездить в университет. — Я первый год вообще не пользовалась общественным транспортом. — И снять потом шлюху, — ещё и нагнетает. — Возможно, даже двух. — Ну всё-всё-всё, хватит. Спасибо за студенческий и до встречи в книжном, — скоро попрощалась, пока шутки про шлюх не перетекли в семейный контекст.       И да, море сегодня действительно ртутное.

***

— Поделитесь на пары для синхронного перевода, — скомандовал Аронский, вальяжно усаживаясь за стол.       Коллективно-расстроенное «у-у-у» спугнуло даже чаек за окном. Или умные птицы в прошлой жизни были студентами-лингвистами, познавшими всю боль работы синхронистом.       Больше синхронного перевода можно ненавидеть только холокост. Со всем уважением к предкам, но не удивлюсь, если во время Третьей мировой им и будут пытать евреев. И это даже не шутка: все некрещёные здесь — то бишь двое — его не любили. Аронский после сказанного сам невольно скривился, будто данная новость настигла его только сейчас. Не любил синхронный перевод по своим садистическим причинам: данное действо занимало всю пару, дефицитную в условиях окончания семестра. Но он, в отличии от меня, мастерски свою нелюбовь скрывал. Выдавало его разве что безучастно-грустное лицо, иногда посматривающее на наручные часы. Ну и переход на исконно-русский язык, что нечасто случается на парах. Видимо, для базара на английском деду нужно вдохновение. — Если никто не изъявит желание быть первым — пойдем по списку, — он как раз начал его искать. Дело хуевое, я там третья. — Ну так что? Кто пойдет? — Мы, — послышалось справа от меня. — Васильева и Вайсман, — в такие моменты жалею, что скорешилась с Катей. — Отлично.       Едва наши несчастные лица добираются до преподавательского стола, он продолжает. — Вайсман читает, Васильева переводит, — ещё повезло. — Выбирайте число от одного до двадцати. — Девятнадцать. — Шесть.       Журнальный дед вопросительно смотрит сначала на меня, потом на Катю. — Эй! Кто читает, тот и рандомит статью.       Она спорить не стала. Ибо священные законы Синхронного Перевода не на её жалкой стороне. Аронский понимающе кивнул, пролистал журнал почти в самый конец и лениво отдал его мне. Хоть бы что-то маловесное, без политических терминов и прочей хуйни.       Статья, на самом деле, оказалась легкой. Что для перевода, что для вычитки на оценку. Но Катя не была бы Катей, если бы не безбожно тупила. А статья про фермерство в Америке не была бы статьей про фермерство в Америке, если бы не огромное количество дат и пятизначных чисел, ехидно поджидающих в центральных абзацах. Перестать сыпаться на циферках мы, конечно, должны были ещё после первого семестра, но получалось это с переменным успехом, у Кати так точно. Я, вроде, ещё нигде не проебалась, хоть и была очень и очень близка. Скрупулёзная манера прописывать все химические элементы, используемые в минеральном удобрении настолько выводила, что иногда побуждало пропустить абзац так один-два. Но Аронский не дурак, может заметить. Если не по смысловым пробелам, то по моему хитрому ебалу.       Когда Катя не справлялась с числами — я отстукивала их каблуком. Слова, в общем-то, тоже. Никто не придавал значения нашим немного дёрганным замашкам, никто. Потому что поверить в такие номера сложно даже их создателям. В чём суть представления известно только двоим — тут от фокусов очень многое. И плохо играющий театрал в плаще, и наивная ассистентка под скверно заточённой пилой первого. Но одна наблюдательная пара глаз в «зале» все же нашлась. Аронский недовольно залипал на мои каблуки, разглядывая их, как выставочную картину в музее за красной лентой. Настолько пристально, что в конце у меня откровенно дрожал голос.       Но читала я намного лучше, чем тогда, на восьмом этаже. Смущает пытаться понять, почему. Ох, да кого я обманываю — страх выглядеть плохо перед Аронским распространяется не только на часовой выбор помады или рубашки. Надо чаще пускать в дело такую сторону влюблённости. Полезно. — Вайсман, пять. Можешь садиться, — натягивая обратно очки, размеренно проговорил Аронский. — Катя, останься.       Ну почему её по имени, а меня безбожно по фамилии. — Зачем? — Для оценки за лексический минимум, — он ещё раз недобро глянул в мою сторону, будто в этой проверке была моя вина. — Я называю слова, ты переводишь. — Ну… ладно.       Начал принципиально в момент, когда я села обратно. — Species protection.       Катя быстро соображала. Мне не приходилось отстукивать больше пяти букв, чтобы Аронский услышал свой ответ. Но последнему сообразительность подруги, в связке с абсолютно дегродской манерой затыкаться на несколько секунд, не нравилась от слова «совсем», и когда мы уже было отработали слаженную схему, начали работать, боги, какая ирония, синхронно — он встал из-за стола. Плавно уходя вглубь аудитории, будто у него по расписанию плановая прогулочка. Шёл между вторым и первым рядом, и добравшись до пятой по счёту парты — нашей — остановился. О, нет-нет-нет… — Я сяду? — всё-таки услышал.       По-хозяйски растекся рядом, под охуевающий взгляд вовлеченных одногруппников. Ну только тебя здесь не хватало. Мира меня и так ненавидит. — Еnhance soil fertility, — обратился снова к Васильевой. Та с умирающей надеждой посмотрела на меня.       Аронский заметил. И тоже с надеждой посмотрел на меня. С каким-то прямо противоположным посылом, звучащим как «не лезь». И, господи, как им обоим угодить? Чувствую себя ребёнком на грани развода родителей. Зависимым и главным в равной степени. Катя, поняв, в чём заключается внутренний конфликт, отвернулась к окну. Неуверенно, своими силами, начала подбирать слова, часто моргая. Прямо как сломанный фонарь. Точно!       Кто говорил, что на Морзе можно общаться только звуками? Вот вся красота криптографии — скрыться можно даже от человека, хорошо знающего шифры. Осталось только уведомить о новом канале связи Катю. Боже, надеюсь, сообразительность выведет её, в конце-концов, к моим моргающим глазам. Так. Произвольные буквы? Три «ы» самое то для сложившейся ситуации. Первый круг. Не видит. Второй. Тоже ноль внимания. На третьем хмурится, явно в замешательстве. Благо Аронский не торопится со следующим словом. На четвёртом повторе Катька медленно кивает, не отводя взгляда. Наконец поняла, но, боже. Ты бы ещё приложила ладонь ко лбу, всматриваясь вдаль, подруга. Не наблюдаешь, кто рядом сидит?       Снова слово на английском. Я мельком смотрю в словарь, что не ускользает от Аронского. Мы секундно сверяем друг друга опасливыми взглядами и снова возвращаемся к главной фигуре всех коллизий — Васильевой. Неужели эта та ситуация, где мы в одинаково зависимом положении? Не верится, что я его перехитрила. Хоть и ненадолго. — Что, солнце глаза слепит? — какой-то угрожающе заботливый тон. — Да, — неуверенно ответила я, протерев глаза. Прощай хороший макияж. — Очень ярко.       Чёрт, всё-таки заметил.       Ну и плевать, нет? Если уловить и физически запретить стучать по парте пальцами ты, в общем-то, можешь, то к морганию уже не подкопаешься. Ха! Боже, какая я умная. Целовать мои криптографические руки за это.       Вероятно, накажут меня обычным порицанием, что не очень радует влюблённую душу, но не критично. В конце концов, когда будет следующий синхронный перевод с Аронским?       Он тоже понял, в насколько неуязвимом положении я оказалась. Паузы между называемыми словами стали длиннее, взгляд — ещё сосредоточеннее, отрешеннее. Он долго думал, и когда, как мне показалось, уже смирился с новым способом общения, рядом, тихо, почти что вкрадчиво, донеслось: — Посмотри-ка на меня.       Очень тихо. Очень пугающе. И не выполнить требование соизмеримо нахождению в горящем здании: да, прыгать с третьего этажа очень больно, но сгореть заживо не лучше. Я, нехотя, поворачиваюсь к нему, и сразу же жалею, что не притворилась глухой. Ебаный Аронский, ломает последние каналы связи: как на куклу, нацепил мне солнцезащитные очки, ехидно попросил их не снимать. — Теперь должно стать лучше.       Так, ладно. На этом способы шифровки закончились. Я ещё секунд пять злостно пилю его взглядом, пытаясь понять, насколько они матовые. Даже бровью не повел. Ох, похоже пиздецки матовые. Настолько, что королева на h5 может пососать.       Смотрю на Катю. Катя смотрит на меня. Очень грустными глазами, полными боли и страха. Я — с сожалением и немой поддержкой, но хуй она это заметит. И выгляжу, наверное, отстойно, осуждающий взгляд Миры в подтверждение. Отстойно и глупо. Потому что, как животное, верчу головой, в попытке найти приемлемый угол для подсказок.       И, естественно, затонированный очками еблет долго не мог оставаться вне поля зрения внимательных. Классический вопрос времени. В моём случае, остальным хватило минуты, чтобы заметить, всмотреться и удивиться наглости тянки, сидящей в солнцезащитных очках рядом с божеством кафедры. Я, наверное, выгляжу ещё строже, чем Аронский. По крайней мере, это можно предположить, всматриваясь в охуевшие лица Сколкова и Власовой, как в чистое отражение зеркала. — Хорошо, садись, — сам он встал и плавно двинулся к своему столу. Я, потерпев поражение, сняла с себя очки Кати, отрекаясь, как от белого флага. — Четыре тебя устроит? — Я же почти всё перевела, — обиженно промямлила подруга, игнорируя все мои невербальные сигналы заткнуться. — Ты?       Перепалка у них была приватная, но некоторые всё равно вслушивались и пытались понять систему оценивания Аронского. Некоторые солидарно возмущались с Катькой. Хотя, насчёт последней я уже не уверенна. Она, как по щелчку, умолкла, наконец осознав, что была поймана с поличным. Буквально, за отстукивающую руку. — Четыре так четыре.       Не очень классно быть вначале журнала — это я поняла ещё в школе — но благодаря решительности Катьки нам дозволено заниматься своими делами целый час. Она воспользовалась этой возможностью более прямолинейно, чем я считала. Сразу же съебалась за дверь после чьего-то несвоевременного звонка. Видимо, у её деда окно. Мне тоже хочется выйти за дверь следом, подальше от Аронского и его навеки увековеченного разочарованного взгляда в сторону нашей парты, но единственный дед с окном, которого я могу себе позволить, лучезарно попивает чай на обложке каталога мебели, который я случайно отобрала у Агаты, перепутав со своей тетрадью по первому иностранному. — Мира, давай ты, — приглашающим жестом подозвал её Аронский, решив идти по журналу после трёх парочек-энтузиастов.       Слева противно скрипнула дверь. А вот и Катя. Видимо, дед кофе не осилил. Лох. — У меня нет пары. Можно я с вами?       Вот почему я всеми силами открещиваюсь от своих чувств. Группа после подобных, вполне безобидных высказываний, начинает перешептываться и многозначительно охать. И хорошо, если не свистеть. А что будет, когда эта фраза станет однозначной? Любовно-семантической? Смерть от стыда, не иначе. — Я в оценке не нуждаюсь, поэтому нет, — он подтягивает к себе журнал и пролистывает на одну страницу назад. — А вот другие…       Мира разочарованно отвернулась, нетерпеливо ожидая. Ну да, а чего ты ожидала? Что ему лень искать прокажённую душу? — За прошлый синхронный перевод у двоих нет оценок. Выбирай: Вайсман или Троцкая. — Троцкой сегодня нет. — Тогда Вайсман, — я на услышанном попыталась притвориться мёртвой, но Аронский, как лассо, кинул мило-приглашающее «иди сюда». — Алиса читает, ты переводишь. — Можно всё-таки с вами? У неё акцент… — Нет у меня акцента, — я нахмурилась.       Давай. Семь минут унижения и дело с концами. Судя по тем рассказам с выпускного, тебе не впервой.       Аронский раздраженно вздохнул, цепляясь за журнал с картинками. — Число? — Девятнадцать, — попытка не пытка.       Ясное дело, понял прикол не сразу. А когда понял — раздраженно посмотрел уже на меня. Сам выбрал статью — восемнадцатую — и вручил глянцевый увраж мне. И это успех, что не бросил в лицо после тех айкью-игр на лексическом минимуме Катьки.       Мира переводила на одном уровне с последней. Но от Кати отличалась неумением признать свой слабый уровень английского, вместе с вытекающими ошибками. Иногда уточняла слова, с таким охуеть-важным видом, будто мы формулу создания чёрной дыры переводим, а не плевую статейку про те же фермы. Аронский строго напоминал, что в синхронном переводе такое взаимодействие оратора и переводчика невозможно, но если бы это помогало. Мира всё равно просила повторять предложения, говорить громче, тише, шёпотом. И когда я замедлилась, начала прожевывать каждое слово настолько чётко и чеканно, что это даже пугало, Аронский устало прохрипел: — Достаточно. Я продолжу, — ну всё, мы разозлили деда. — Где остановилась?       Пальцем указала на предпоследнее предложение одного из абзацев, даже не финишных. Он меня благодарит, поправляет очки и продолжает. Совсем не церемонясь, не останавливаясь, что позволяют себе благосклонные студенты, в том числе и я. Читает своим восхитительным бархатным английским, немного раздражённым, еле уловимо быстрым. В сдержанном, ровном тоне, как настоящий оратор. Был бы тут Дима, у него бы точно встал. — Переводи, — претенциозно закончил Аронский.       Мира растерялась ещё на втором предложении. Ну ещё бы, он впервые ведет себя… так. Весьма заслуженно, спасибо высшему еврейскому правосудию. После трёх невнятных попыток воссоздать идеально прочитанное предложение, Аронский перебил тем же холодным «достаточно». — Садись, — выдохнул, глядя мне в глаза. — Четыре тебя устроит? — Сильно же моя артикуляция деградировала за пять минут. — Что да, то да, — он прикола не понял, чем и задел. Вероятно, что наша ситуация с Катей, что ебланство Миры его сильно заебало. — Ещё раз услышу «organic» через русское «р» — поставлю три. — Устроит, — ладно, его можно понять. Получить одну пятёрку за синхронный перевод уже непомерная блажь. — На следующем синхронном переводе напомнишь, что в прошлые разы читала. — Хорошо.       Катя начала говорить со мной, едва я села за парту. — Давай выберем песню для танцевальной лихорадки. — Прямо сейчас? — Почему бы и нет? Мы уже своё отвоевали. Ты аж два раза.       Глаза предательски возвращались к кафедре, где стояла и впитывалась слезами Мира. И хоть лицо у неё было сухим, я знала: такая критика от возлюбленного её вряд ли порадует. Ох, ну они точно друг друга стоят. Оба какие-то каменные на первый взгляд, а на деле обижаются, когда не признаешь их другом. Что-то Власову как-то…       А схуяли я её жалею? Она злостную вычитку заслужила. Сама-то даже диграфу «th» выговорить нормально не может, а это вообще в школе проходят. Ух-х, тёмную бы ей устроить. — Садись. Три — твой потолок за сегодняшнюю выходку. — Но… — Садись, — чуть вкрадчивее повторил Аронский.       Она всю пару на него старательно не смотрела. Не знаю, сколько усилий это стоило, но не восхититься подобным я не могла. Не сдалась даже после звонка, первой подходя к преподавательскому столу со стопкой рефератов. А когда перед тобой стоит и протирает свои очки главная фетиш-икона, принципиально не лорнировать ей в глаза катастрофически невыполнимо.       Ох, конец пар — хорошая новость. Ни репетиций, ни консультаций. Аронский точно не захочет звать меня на кофе после сегодняшнего ебланства. Не сказать, что рада, но свои плюсы определённо есть. Наконец успею в академию. Я разобралась, что делать с тем шифром. Просить помощи у более компетентных мастеров! А именно у шершавого деда из академии, если он не откажет. Это, конечно, не очень честно. Но в своё оправдание скажу, что и так достаточно намучилась с ебаным «ROT5» и невидимой подсказкой на телефоне. Свежий взгляд всяко поможет переосмыслить методы поиска ключа. Или ключей. Я уже ни в чём не уверена. — Вайсман, солнце, останься, — не нравятся мне эти гневные нотки вместо запятых.       Ставшая свидетелем такого ласково-угрожающего обращения Мира, кажется, вторую часть моего семантического анализа не уловила. Замерла в проёме на пару секунд, и всё-таки вышла. — Не могу, извините.       Нужно быть законченным долбоебом, чтобы не сообразить, за что меня оставляют после уроков. Ишь, а Катя по-умному съебалась. Ловко. Надо перенимать её опыт. — Ещё как можешь. Я много времени у тебя не отниму.       У нас уже в привычку входит перекрывать мне дорогу рукой. Но в этот раз я, уже наученная опытом, пролезла под ней ещё до того, как господин Сыч это предвидел. К нашему всеобщему несчастью, Аронский не растерялся и, тоже наученный опытом, с тяжелым вздохом разочарования захлопнул у меня перед носом дверь. — Давай обсудим успехи твоей подруги в английском. Или твои успехи в шифровке? Как тебе угодно это называть? — Никак.       Аронский, похоже, поймав себя на медленно вскипающем тоне, успокоился. Боже, как быстро он отходит. Золотой человек. — О чём мы договаривались, когда впервые обсуждали криптографию? — Что я не пропускаю пары? — Что вы не общаетесь на Морзе во время семинара, — учтиво напомнил.       Значит, на экзамене можно? Нет, ладно. — Нужно ли мне говорить, какую вредную услугу ты оказываешь подруге, таща её за руку по учебной программе, как родитель неопытного ребёнка? — Это просто помощь! — Ты ж моя Мать Тереза, — я закатила глаза. — Услуга не есть помощь. Услуга есть вред. — И где нам ещё общаться на Морзе, если не на парах? — В свободное от учёбы время. — Это неинтересно. — Кому? — я на секунду замялась, не понимая вопроса. — Тебе неинтересно? — Ну… больше, наверное, ей, — мне всяко шифры интересны. — Что, мне теперь с собой на Морзе общаться, раз она не хочет? — Мои шифры тебе на что? — Это… не то, — ох, что-то снова говорю, не подумав. — Конечно, тоже интересно. И сложно. Но как-то… односторонне, что ли?       Как я закончила, перестал увлечённо смотреть. Едва уловимо приподнял голову, будто что-то понял. — Если вопрос касается только пособничества… просто не делай так. Помощь предполагает совместные усилия, а не единственно твои. А одолжениями научить можно только беспомощности. Будет хуже не только ей, но и тебе, — ага, а как же. Пока единственными проблемами являются такие вот разговоры. — Если вопрос касается практики… то я тебя услышал. — Как великодушно — услышать. Жаль, что посвящения в детали я, как обычно, не дождусь, — что-то этот разговор мне напоминает. — Зачем вы вообще учите меня шифрам? — Потому что тебе нравятся шифры, — так обыденно проговорил, будто это с рождения его обязанности. — Нравилась бы лингвистика — учил бы лингвистике.       И ушёл к своему столу. — А вы что с этого получите? — Не знаю, — я ещё больше нахмурилась. — Скорее всего, ничего. — Тогда какая выгода помогать?       Мои вопросы порядком надоедали. — А она обязательно должна быть? — Ну… да.       Он отвлёкся от документов, что держал в руках. Посмотрел с такой смесью грусти и непонимания, что стало неловко. В который за сегодня раз. — Слышала историю «Неогранённый Алмаз»? — Да её только глухой не слышал.       Такую «классику» настолько часто вторят детям, что к моим скромным восемнадцати годам сюжет про слепого ювелира, доказавшего своё мастерство обработкой драгоценного алмаза наощупь, можно было выучить наизусть. История и правда милая, в своей меланхолично-вдохновляющей атмосфере — в детстве даже радуешься Георгу, убеждающего хозяина камня не выгонять талантливую Ару и дать её рукам шанс — но когда твоя учительница английского имеет честь повторять её каждые полгода, сравнивая себя с наставником ювелира, помогавшим столичной сосочке закончить работу над бриллиантом, что «веками удивлял своей искусностью каждого посетителя музея», как-то скептически воспринимается сама притча. — Тогда вопрос исчерпан?       Так, стоп-стоп-стоп. А при чём тут «Неогранённый Алмаз» и твои подозрительные мотивы? Нихуя он не исчерпан. — Люди, рассказывающие эту историю, постоянно забывают, что Георг помогал Аре потому что у них была общая цель — бриллиант, а не потому, что он классный наставник и ему нечем заняться. — Алиса… — А вы сами говорили, что отношение к шифрам у вас прямо противоположное моему, — почему-то дословно запомнила, — и между криптографией и лингвистикой, не раздумывая, выберете второе. — Алиса, история куда проще и прозаичней. Она не про снисходительное добро наставников к своим ученикам, и не про их общую цель как ориентир. Это история о людях, которые видят огромный потенциал там, куда другие и не смотрят. То, что мне нравится лингвистика не значит, что увлечения шифрами я не поддерживаю. Напротив. Это твой, раз уж мы говорим в контексте притчи, индивидуальный способ огранки драгоценного алмаза, которым ты и являешься. Вот о чём эта история, и вот о чём мои мотивы.       Ладно, да. Под таким углом я ещё не смотрела на «Неогранённый Алмаз». Сколько раз за сегодня мне было неловко? — Я ответил на твой вопрос? — Да.       Выходит, он верит, что я смогу поступить на криптографа после университета?       Надо же. Я была готова, что меня будут сравнивать с Арой, но никак не с ебаным камнем. Ох, это всё так… никто со смерти деда не считал важным считаться с моими намерениями, несмотря на готовность работать во их достижение самостоятельно. И впервые за всё это время — такое искреннее «давай попробуем», не лишенное чего-то странного. И ему не в тягость. Что ж, ответ явно ожидался… другим. И в односложность полученного поверить сложно. Люди вокруг настолько часто воспринимают криптографию не как серьёзное увлечение, а обычное хобби, что не своими мыслями уходишь всё дальше и дальше от давно намеченной цели. Стоит, наверное, сказать спасибо за безоговорочную веру в такой «способ огранки алмаза», потому что, боже, ему правда не в тягость. Сложно поверить, что кто-то занимается подобным по собственной воле. Другие даже не находят в себе сил на банальное «ладно».       Аронский выжидающе уставился на меня. Нет, даже оценивающе. Потому что под такими взглядами появляется желание выйти за дверь. Или в уже открытое окно. — Можешь идти. — Спасибо.       Но в дверях вспомнила о записке. — И ещё.       Взяла у него со стола ручку, сверху, над шифром, написала «6×5 Е/Ё-И/Й», чтобы этот еблан не запутался в квадрате, и передала сверхгениальное «Хфхцфчпшм хфтфюв ижт и чсмлщдапп ишфцупр» Аронскому в руки.       Он аккуратно принимает записку, сразу же развернув её. Плавно двинулся к столу, внимательно всматриваясь в буквы. Теперь как-то и уходить не хочется. Но вряд ли господин А.А. оценит иронию моего нахождения здесь. — До встречи, — закрыла дверь, не дожидаясь ответа.