На Морзе

      Я не успела переступить и три деревянные доски, когда чья-то рука утащила меня за первый же угол. — О чем вы говорили?       Боже, так и до смерти довести можно!       Катя! Неужели не свинтила? Дождалась меня, слившись с белой стеной на повороте. Как раз одной плоскости.       Что удивительно — явно не её почерк. Мне ли не знать: стоит отстающей в учебе Вайсман задержаться в аудитории с преподом хоть на пять минут, лицезреть Катю можно будет только через окно, уже заползающую в свежий автобус. А ещё выпадает возможность почувствовать себя глубоко одинокой и брошенной, прямо как в школе. Но со временем, и к старым ощущениям привыкнуть получится. Конечно, потом приходит извинительное письмецо с просьбой простить, но я к тому моменту уже уныло тащусь с трамваем в своё советское гетто. Потому и удивительно. Чего в этот раз не укатила на танцы? Причина, должно быть, крайне веская. Нарушение уже отлаженной схемы «ты задерживаешься — я съебываю» даже немного задевает. — Про подсказки, да? — Да.       Конечно, говорили мы не только об «услугах» — противным голосом Аронского вышипела я, — но вспоминать вторую часть разговора лишнее. Что вообще значило это его «я тебя услышал»? Чёрт, стоило задать этот вопрос несколькими минутами раннее, а не сейчас, в глухом коридоре, таращась на Катю. Я выглянула из-за стены, на дверь, из которой минуту назад вышла. Туда уже другие студенты стекаются, не выйдет нормально вернуться. Да даже если бы там никого не было — вот так возвращаться совсем не поэтично. Ладно, хуй с ним. — Пизда мне? — Нет. Но у него на парах больше не общаемся шифрами, — я взглянула на часы. Чёрт, надо ещё в академию успеть. — Но как? Экзамен по первому иностранному тоже он принимает. — С экзаменом разберемся позже, — кто бы мог подумать, что я захочу соскочить с темы про шифры. — Пойдём. Надо тебя допросить про Андрея Несмешного. — Про какого Андрея? — Несмешного, — ох, да ладно, неужто не запомнить такого долбаеба?       Она три секунды хмурится, будто думает, шучу я или нет. — Кто не смешной, о чём ты вообще? — воздух снова набирается в легкие, но прежде, чем я успеваю разразиться очередным уточнением, Катя раздражённой скороговоркой продолжает. — Слушай, мне собаку нужно выгулять, она меня и так на полчаса дольше ждёт. А её в пустой квартире надолго оставлять нельзя, ты знаешь. — От лишних пяти минут с ней ничего не станет, — ох, вы только посмотрите, в кого я превращаюсь. — О-о-о, не сомневайся, станет. Ты занята сегодня? — Я планировала зайти в академию. — Можем встретиться в парке через час, я буду там с Живаго. Проведем тебя до академии, а ты спокойно расскажешь про своих несмешных друзей.       Охуеть ты, мать, мой день распланировала. Катя, самолично утвердив программу на вечер, кивнула, и двинулась к лифту. Явно не настроенная на дальнейший разговор. Я двинулась за ней, чтобы хоть время оспорить, но на меня, как на инвалидную рыбу, накинули ещё одну сеть. — Вайсман, стой, — я сбавила шаг, нехотя разворачиваясь. — Аронский попросил отдать тебе журнал. И ещё нужно, чтобы ты расписалась в инструктаже по безопасности. — Ладно, давай. Завтра отдам. — Что «давай»? Ты шутишь? Я тебя с ними не отпущу домой. — Да нужен мне твой… о-ох, хорошо.       Так, ладно, видимо, «проклятый журнал» — не просто красивый оборот речи. Иначе я не могу объяснить, почему за ним, как тёмная душа за гримуаром, таскается Мира. Стоило хотя бы удивиться той скорости, с которой Аронский передал право подделывать его подпись. Ебаный Аронский, сверяющий каждый абзац реферата с электронной библиотекой, и готовый удушить за любые махинации с документами. Неудивительно, Мира заебет своим существованием даже человека без перцепции.       На восьмом этаже она все же догадалась сбавить шаг и отлипнуть от моей цветной тени: вместе с этим избавилась и мнимая тревожность, что раздражением липнет к спине, когда кто-то молчаливо плетется сзади. Я, не нарочно уронив журнал по безопасности себе на туфли, расписалась в нём, едва подняла с кафеля. Затем отдала уже недовольной Мире. — Этот я занесу в деканат сама. Что-то ещё? — принципиально не буду перед ней подпись подделывать. Ещё декану донесёт. — Интересно, с какой стати тебе отдают журнал. — Чтобы я посмотрела, какие пары нужно отработать.       И хоть мы не обговаривали с Аронским мнимую легенду, я лихо выкрутилась. Миру, конечно, она не очень убедила, но и подкопаться не выйдет. Власова, небрежно кинув плащ и рюкзак на диван, упала в кресло рядом. — Он тебе нравится?       Я запнулась о своё же недальновидное высокомерие. Резко подняла глаза и спросила: — Кто? Журнал? Твой статус старосты? — Не прикидывайся дурой, — низко прошипела Мира. — Аронский. — Если ты думаешь, что мы в отношениях… — Ох, поверь, не думаю.       Ну хватит напрашиваться на тёмную за гаражами, я себя и так еле сдерживаю. — То, что он влепил тебе трояк — не моя вина, и даже не совпадение. Ты эту оценку заслужила. — Да знаю… я, — гнев в голосе за несколько букв снизошёл до стыда, а сама Мира, как бумага, смялась втрое. — Не в обиду тебе, Вайсман. Я просто хотела переводить в паре с ним. — Ты вообще слышала себя? Зачем? — Потому что нравится он… мне. И статью бы я выбирала, а не ты.       Не то что меня признание удивило — не заметить влюбленность Миры так же сложно, как сдать синхронный перевод на пять. Ну, то есть, в каком смысле даже невозможно. Но сам факт того, что она с подозрительной легкостью говорит об этом… мне? Зачем? Я, что, правда похожа на господина Заебанность, и она просто репетирует? — Знаешь, как скрипки не меняй, играть на них не научишься, — вспомнила я охуенную поговорку, пытаясь как можно быстрее замять неловкое признание. — Вот не знаешь — не говори. Я… видела эти журналы на кафедре, перед синхронным переводом. Несколько статеек успела прочитать и перевести.       Не мне ей нотации про честность читать, но… квалификация бывалого архиплута позволяет почитать нотации хотя бы про хуевое исполнение академических махинаций. — Просто… не надо было злить всех своими высокомерными замашками. Фразами «ты можешь нормальной интонацией цитаты экологов читать?», — не удержалась от уничижительного передразнивая, — ты сделала хуже не мне, а себе. — Да потому что ты меня бесишь! И твоё отношение к учёбе! Боже, два года пропускать пары первого иностранного, и под конец семестра вот она — наша всезнающая Вайсман — заискивающе вьется у ног господина Аронского на синхронном, и выпрашивает журнал для… чего? «Исправления» плохих оценок?       Ой, да не настолько я умная — ставить себе пятёрки в пустые клеточки. — Тебя злит, что я начала ходить на пары? — Нет. — Что я на них не ходила? — Меня злит, что ты ходишь на них потому, что тебе нравится препод, а не сама лингвистика, — обиженно выпалила Мира, поддавшись вперед. — Два года! Два года, Вайсман! Из которых ты была на парах Аронского дней десять, от силы. И ты всё равно на бюджете! Разве это честно? Что такие люди как я, как Катя, должны платить за учёбу, когда такие как ты — и бесплатно на неё не придут?       Ну не скажи, пары Плисецкой я не пропускаю. А Аронский всего лишь доцент. Очень горячий, не спорю, но доцент. — Я выиграла бесплатный семестр обучения на олимпиаде. Кто виноват, что тебя там не было? — Знаешь, что? Не моим решением было отправить на олимпиаду «отличницу» из параллели, что к одиннадцатому классу не могла отличить Present Perfect от Present Perfect Continuous, — судя по снисходительной и агрессивной интонации, Мира, в лучшем случае, её ненавидит. — Что забавно — история повторяется. Университет, как и школа, не поощряет тех студентов, что хотят учиться на лингвиста и работать переводчиком. Они поощряют зазнавшихся заучек, вроде тебя, Вайсман, что поступают в университет просто потому что «так надо».       Я хотела возразить, но в самый последний момент поникла. Как бы стервозно Мира себя не вела — она права. Я тоже пошла на олимпиаду, потому что об этом попросила Татьяна Викторовна. И мои высокие оценки по английскому никогда не гарантировали ни мне, ни школе, что я бы с радостью воспользовалась шансом учиться в университете. Просто так вышло, что… на криптографию дорога оказалась закрытой. Да меня бы и на переводчика не взяли — всё-таки, завалить математику и надеяться, что тебя возьмут на специальность с курсом вычислительной лингвистики — весьма наивно. Но победа на олимпиаде позволила закрыть глаза на неудовлетворительные оценки по матану, и вот я здесь, как в греческой трагедии, поднялась с низов рейтинга на стипендиальный бюджет, через кровь, боль и бессонные ночи. — Я правда стараюсь сделать всё, чтобы занять хотя бы пятое место в рейтинге. Но от того, что мне нравится лингвистика, что я стараюсь из последних сил, она не перестает быть сложной. И обидно, что на этом пятом месте в рейтинге постоянно ты, Вайсман. Потому что Плисецкая, не глядя, ставит тебе хорошие оценки за двусторонний перевод, Тимофеев разрешает не приходить на экзамен, потому что участвуешь в какой-то бесполезной университетской самодеятельности, а твой любимый Аронский легко закрывает глаза на фамильярное и фривольное поведение, на то, что у тебя нет словаря, что ты совсем не ориентируешься в учебной литературе, что ты… господи, два года не ходила на пары первого иностранного, — она подняла стеклянные глаза к потолку, вонзив ноготь второй руки в «сердце» открытой, судорожно сжимающейся ладони. — Разве это честно? Что тебе такие вещи прощают, а мне — нет? Что ты будешь учиться на переводчика дальше, а я — нет? — Мира…       Я хотела возразить зеркальным «не знаешь — не говори», но осеклась, едва открыв рот. У неё на глазах, как осколки витража, таким же красным заблестели слёзы. Она испуганно закрыла рот рукой, будто её саму эти эмоции застали врасплох. Но, не обращая внимания ни на слёзы, ни на оторопевшую меня, продолжила. — Мои родители не смогут оплатить третий курс а я… боже, да мне даже стипендия не нужна. Я просто хочу учиться здесь дальше, — она поднесла ребро ладони к нижним ресницам, раненным взглядом смотря куда-то в сторону.       Стеклянная дева с ягненком под рукой издалека наблюдала за нами. Её «Experientia est optima rerum magistra» на свитке выглядело неуместным издевательством сейчас. В этом ведь и главное отличие? В наличии опыта? — Слушай…       Я не успела даже придумать, что сказать дальше: Мира захлебываясь слезами, поднялась с кресла, взяла свои вещи и ушла так же молча, как и оказалась на восьмом. А я осталась в растерянности смотреть на наш журнал, не зная, что делать: пойти за ней и попробовать успокоить или оставить в покое.       Звонок Кати привел меня в чувство и я, подделав подпись, поплелась обратно на седьмой.

***

      Вполне чётко было сказано то, что мне хотелось с ней обсудить. Но проникновенная речь Миры так же стремительно изменила мои планы, как морской ветер поворачивает прибрежный флаг к городу. Настолько странным было состояние после разговора на восьмом, что в парк я дошла без наушников. Эти незавершенные двадцать минут просто перематывала в голове разговор с Мирой, от начала до конца, пытаясь отстраненным взглядом сверху понять неясное. Ей будто… некому выговориться? Похоже на то. А я стала первой, по нелепой случайности, не самой лучшей мишенью для наболевшего. И «стрелы» у неё довольно-таки острые оказались. — Привет, Живаго, — потрепала я собаку, нивелируя её желание меня всесторонне облизать. — Бархатный король и тебя в свою семью принял? — Нет, я его только выгуливаю, — Катя устало появляется где-то за домашним животным, залипая в телефон. — И хорошо. Тимофееву далматиновая шуба вряд ли пойдет, — Живаго моё внимание было приятно, но спустя несколько секунд внимания он все же вернулся к ногам хозяйки, завиваясь с поводком у её ног. — Ну хватит вокруг меня круги наматывать, — наконец вылезла из телефона Катя. — За что мне всё это…       Я присела на лавочку рядом и нарочито тихо похлопала рядом с собой. Могла бы сказать очевидное «садись», но слегка подавленное состояние сказывалось тяжелым нежеланием говорить. — Ты чего такая грустная? Что-то случилось?       Я сцепила руки в замок у себя на коленях, смотря в пустоту. В голове промелькнула мысль «А стоит рассказывать?» но исчезла так же неожиданно, как и появилась. — Внезапный приступ вины перед Мирой. — Что? Почему? — Она не может перейти с контракта на бюджет из-за меня. Поэтому её раздражает, что я не хожу на пары при возможности бесплатно учиться в университете. — Алиса, это твой выбор. Мира… просто… ох, ну как это сказать? Любит перекладывать вину на других людей, что ли? Никто же не запрещает ей учиться лучше тебя, верно? — Катя, она права, — я закрыла лицо руками, согнувшись вдвое. — Я хорошо учусь не потому, что мне интересна лингвистика, а потому что не умею по-другому. — Алиса… — Зачем я вообще пошла на олимпиаду? Потому что меня попросила учительница? Я никогда в жизни не планировала работать переводчиком. И наверняка забрала у какого-нибудь человека возможность выучиться на лингвиста. А почему? Просто потому, что не смогла поступить в академию? — Ты не знаешь наверняка. — Вот именно, не знаю. Боже, как гадко. — Слушай, я тоже была на той олимпиаде. И заняла шестое место. Если бы заняла пятое — получила бы неплохую скидку на обучение. Но я же не виню в этом тебя или человека, который обошел меня по баллам. Олимпиада для того и нужна — найти сильных и отсеять слабых. Верно? — Да, но олимпиада… не определяет «лишних» людей. В аудитории не сидит охуенно крутой психолог с тестом на профориентацию, и там нет вопроса «Вы правда планируете работать переводчиком после окончания обучения?» перед эссе. А зря, потому что… потому что ты бы заслуженно получила свою скидку на обучение, а Мира поступила бы на бюджет. — Ну, хватит. Не убивайся. Своим отчислением ты ей не поможешь, — она убрала с моего лица упавшую прядь и подозвала собаку мелодичным свистом. — Аронский занимается организацией олимпиад, можешь подкинуть ему идею с психологом на следующем свидании. — А если она реально уйдет из университета из-за меня? — Не твои проблемы, что она не рассчитала силы и решила прыгнуть выше головы. — Но… — Пойдем.       Ох, Кате не понять. Она как раз на своем месте. Хоть на первый взгляд и не скажешь, что настолько дезориентированный в английском языке человек планирует работать переводчиком.       Я тяжело вздохнула и поднялась с лавочки. Ждала, пока Катя закончит пристегивать пса обратно на поводок. Собаке явно не нравилось идти намеченным маршрутом и она всё порывалась сбежать с каменной дороги обратно в парк, но стоило ей отойти на метр от хозяйки — поводок натягивался и отдергивал животное обратно к ногам подруги.       Как я тебя понимаю, Живаго. Ты вообще показательная метафора того, как я себя чувствую в университете. Та же не-своя дорога, тот же короткий поводок, не разрешающий сойти с мостовой. Но я всё равно люблю те руки, что удерживают и ориентируют меня в неверный горизонт, что роднит с домашним животным ещё явственнее. Предать их так же тяжело, как и оставлять свою душу на поводке. И в итоге, единственно компромиссным вариантом становятся пять минут примитивной свободы, пока эти «руки» заняты составлением нового навязанного маршрута. Ладно, хватит на сегодня самоуничижительного. — Вернёмся к более важному обсуждению, — мы много прошли, через ветки деревьев уже виднелись окна академии. — Ты о чем? — Про Андрея Несмешного. — Чего? Что за Андрей?       Она что, серьёзно? — Парень, который с нами на пляже тусил. — После прошлогодней сессии?       Так, это уже не смешно. — Недавно, боже. Он ещё косарь… — А-а-а, этот… шутки у него и правда так себе.       Я поймала за рукав ту поправляющую часть себя, что неуместно часто встревает с лишними объяснениями. Ох, ну не до таких мелочей сейчас. — А что тебе рассказать? Ты с ним не взаимодействовала. — А ты?       Катя смутилась. Я её что, на измене сейчас ловлю? Ох, так вот оно что! Многое объясняет, кстати. И тот диалог с Тимофеевым, и отстранённость Катьки. Не самый её верный поступок, особенно если вспомнить ебало Несмешного. Но и деда не жаль. В каком-то смысле, даже предсказуемо. — Если вы с ним… — Боже, нет! Ты совсем что ли? — Ну, знаешь, логичное предположение после всего произошедшего. — Мы с тем парнем просто мило поболтали. Про музыку, танцы, учёбу, про то, какого хуя ты учишь итальянский во время пьянки, — ох, ну хватит уже вспоминать. — И я поняла, насколько скучаю по всему этому… не знаю, молодёжному, не возвышенному: простым разговорам, тупым шуткам, банальным поцелуям на спор, объятиям. В общем, стыдно убиваться и тосковать из-за вещей, что раньше были противны. — Так вы с Тимофеевым не… — Да с чего ты взяла? Мы даже не целовались. Боже, Вайсман, ты такая отвратительная. — Я? Он тебе квартиру снимает! Хочешь сказать, по доброте душевной? — Да! Не все люди корыстные, видишь ли, — становилась горячее с каждым словом. — Я рассказала, что у меня проблемы с родителями, он решил одолжить ключи от второй квартиры. Что, неожиданно? Не такое он и вселенское зло, как ты думаешь. — По моему, это ещё кошмарнее. — Что? Что нам приятно общаться? Что меня в первую очередь ценят как человека, а не как женщину?       Ладно, туше. Но моего непонимания это не отменяет. — Что ты принимаешь его условия отношений, и живёшь не в своей органике, — вымученно достала я из себя, наконец сформулировав все пришедшие за последние пять минут мысли воедино. — Меня это устраивает, — что-то не похоже. — Господи, ты бы знала, сколько у меня было отношений. И всегда одно и то же: два месяца неловких разговоров про что угодно, кроме отношений, чувств, потребностей. И в лучшем случае, неплохой одиннадцатиминутный секс. Всё так поверхностно, бездушно, мимолётно, и неудивительно, как меня занесло в платонические отношения. — Ну, как видишь, это просто другая крайность.       Катя хотела возразить, но отвлеклась на навязчивую собаку. Она всё-таки прорвалась к кустам, и чуть не утащила за собой хозяйку. Катя привела её в порядок двумя сухими командами, механично потрепала по голове и поднялась обратно на ноги. Что-то не давало ей покоя, и разговоры о прошлом, похоже, её ещё больше расшатали. — Да, — прозрачным взглядом уставившись куда-то вперед, проговорила Катька, — вижу.

***

      Я растеряно вилась у расписания. Постоянно оглядываясь по сторонам, но тёмный пустой коридор от одного взгляда не одушевится толпой студентов. Что одновременно радовало и расстраивало: с одной стороны, минимум внимания только на руку человеку, что находится в академии не под своим студенческим билетом, а с другой — в пустых помещениях мало приятного.       Сразу, кстати, ощущается среда обитания сверхлюдей: тут умнейшие догадались подсветить расписание занятий небольшой горизонтальной лампой сверху. Не приходится светить фонарём в стекло, которое премерзко его отражает. Наши унтерменши мало того, что не эволюционировали до такой, буквально, светлой идеи, так ещё умудрились сделать стенд с расписанием в самой неосвещенной части этажа. В общем, академия нравилась больше университета на самом базовом уровне: от курса изучения естественных наук до банальной люминесцентной подсветки важных коридорных бумажек. О, а ещё у них есть звонок. — Алиса Вайсман! — с объятиями поприветствовал меня уже знакомый парень. — Набоков! И… — чёрт, забыла как его зовут, — ты! — Влад! — второй парень так же восторженно обнял мою мелкую тушу, будто мы знакомы лет пять, а не видимся второй раз в жизни. — Какими судьбами на шестом? Пары здесь? Или к нам пришла? — Не совсем, — я помялась, думая, просить ли их о помощи. — Помните, вы рассказывали про таблицу криптосистем?       Набоков вопросительно поднял брови, пока Влад клеился с крепкими рукопожатиями к другим студентам. Нравилось, что они держатся вместе, хоть и самобытные сами по себе. — Мне нужно её сфотографировать. — Все аудитории уже закрыты. Последняя пара только что закончилась. — А ключи… — На вахте или у декана.       Ну чёрт. Ключи от аудиторий студентам даже на нашей кафедре не выдают. А я по легенде вообще с этажей «повыше». — Вы же можете их взять? — Прости, вахтёры охраняют ключи, как Священные Граали. Нам их даже под дулом пистолета не выдадут. — А если у кого-нибудь из преподов попросить?       Набоков тяжело выдохнул, скрещивая руки на груди. Ну, нет-нет-нет, не отказывай мне. Я молящим взглядом уставилась в глаза, наблюдая, как невидимая просьба завязывает его моральное право отказать. Наконец криптограф, не выдержав давящего молчания, раздражённо поднял руки и сдался. — Ладно, пойдём.       Влад, краем глаза заметив наш уход, лишь вопросительно нахмурил брови. Видимо, искать таблицу пойдет только Набоков.       СДА просьба показалась странной. Он дважды переспросил нас о целях открытия аудитории, скорее из формальности, нежели интереса. Попросил подождать пару минут неотложного разговора по телефону, затем, закончив что-то печатать на ноутбуке, подошёл к столу со стационарным телефоном (боже, они ещё существуют) и быстро набрал заученную комбинацию цифр. Мы, неловко стоящие перед входом на кафедру, как вампиры, которых не пустили за порог дома, наблюдали за этим с давящим ожиданием, что выведет на раздражение даже животное. Но Аронский всё равно не торопился завершать свои дела, совершал каждое действие настолько неторопливо, что я невольно начала засыпать. — Какая аудитория?       Набоков переадресовал вопросительный взгляд мне. — Я… не знаю? — выглянула из тёмного коридора.       Аронский тяжело вздохнул, усевшись на стол рядом с телефоном. Набоков на секунду вынырнул из кафедры и тихо обратился ко мне: — Какая таблица тебе нужна?       У них тут что, они как картины в Лувре? — Таблица базовых элементов криптосистем.       Что-то прикинул в уме и запросил у СДА ключи шестьсот третьей аудитории. Через несколько минут какой-то парень в очках притащил их на кафедру. Лаборант, наверное? — Зайдешь ко мне позже, хорошо? Заодно и вернешь ключи, — возвращаясь обратно к ноутбуку, проговорил Аронский. — Но спрашивать если что случится, я буду лично с тебя, Ипполит. — Да понял я, — раздраженно проговорила чёрная тень у входа. — Тебя зовут Ипполит? — Пойдём, — меня за рукав потащили подальше от кафедры.       Коридоры опустели от тех немногих заучек, что приняли стоическое решение не уходить с пятой по счёту лабораторной. Да, я выучила их расписание наизусть. Могу теперь повеситься вместо него в коридоре.       Ладно-ладно. Но странно, что у них последняя пара на полчаса раньше заканчивается. Мы в это время ещё заунывно посматриваем в окна семьсот первой, потому что только её не закрывают после четвертой. Ах да, первая пара же на восемь тридцать, а не на девять, как у нас. Тогда всё логично. Аронский, в таком случае, тот ещё позёр, со своим сонным ебалом вместо лица. Эти бедолаги вообще в семь утра встают.       Набоков с нажимом прокрутил два раза ключ в замочной скважине, и с грохотом потянул на себя ужасно скрипучие доски. Я в манере кошачьих пролезла в приоткрытую щель, не дожидаясь, когда дверь отворится до комфортного одного метра в ширине.       Тут я ещё не была. Но от предыдущих аудиторий эта отличается мало чем: цветом стен, доской, возможно, занавесками. Те же два входа — один снизу, у подножья трибуны, а второй наоборот сверху, с уже открытыми дверями — те же арочные деревянные окна с виноградными лозами, кафедра, стол препода. В общем, по-тёмному мило. — Какая сокращенная форма имени? Полит? Поль? — Набоков, — низко повторил парень, прикрывая напрасно распахнутую дверь. — Эта таблица?       Я отследила его взгляд.       Да, вот она, на параллельной ступенькам стене. Огромная, за стеклом, с знакомой мне подписью «А. Вайсман» в углу. Много взаимосвязанных ячеек, что кропотливо отрисовывали в советское время. Понимаю, почему её не снимают: мало кто возьмется за переоформление такой внушительной таблицы. Ну и конечно местные криптографы её не знают, какой толк учить то, что можно преспокойно увидеть, повернув голову влево. — Твой родственник? — Думаю, да.       Я достала телефон, по нелепой случайности уронив его на одну из ступеней. Набоков благодушно поднял его для меня, аккуратно протягивая одной рукой. — Надеюсь, с ним всё хорошо. — Да что ему станется, — немного раздраженно пробубнила я.       Я на телефон самую малость зла. Как бы глупо это не звучало по отношению к неодушевленной вещи. Если раньше он просто садился в неподходящее время и кошмарно лагал на модульных, то теперь к причинам ненависти можно отнести недостижимый ключ Аронского. Будет забавно, если он по неведомым причинам самоудалился из телефона, и я уже неделю ищу мёртвое. Так, что-то я отвлекаюсь. Мне нужна камера, а я добрую минуту листаю вкладки меню, по чистым рефлексам выискивая приложение, где может быть ключ. Из-за ебаного шифра скоро с ума сойду. Если ещё «не».       Прежде, чем задокументировать таблицу, приходится вернуться в галерею для удаления нескольких фоток. Ебаться с лагающей техникой такая унылая пытка для человека со слабой нервной системой, и не будь у нас временных рамок, я бы не торопясь переписала таблицу в блокнот, но, увы, временные рамки есть. И Набоков вряд ли рад находиться в академии лишние минут тридцать. Я несколько секунд жду, когда до телефона дойдет суть моего приказа, и обращаю его к схеме. Советская таблица, освещенная мягкими закатными лучами, на секунду окрашивается в ярко-фиолетовый, и снова возвращается в приятный оранжевый. — Что это?       Набоков вопросительно смотрит на мои руки, пока я хмуро разглядываю телефон. Точно, да, я же… скотч с камеры забыла содрать после расшифровки записок с ультрафиолетовой ручкой. Пальцы покрутили телефон, как это пару дней назад делал Аронский, и наконец… о, боже…       Просвещение. Я ведь не включала вспышку на телефоне.       Все тщетные попытки моментально превращаются в кусочки пазла. Ну конечно! Вот что он оставил у меня в телефоне. Поэтому я не могла найти ключ, поэтому ему понадобился именно мой телефон и вот что значит это расплывчатое «я сделал за тебя половину работы». «Пользуйся теми знаниями, которые получила», — какими, Аронский? Включать ультрафиолетовый фонарь? Клоун.       Я, так и не сфотографировав таблицу, подлетела к своему рюкзаку, выуживая записку с шифром. Отыскав её между страниц с конспектами, разблокировала телефон и включила фонарь, свет которого перманентно окрасился в фиолетовый, и осветил невидимые чернила. Над «ROT5» сияло уже знакомое мне «ультрамарин», так аккуратно написано, что даже завораживало. Чёрт, идиотка. Могла же догадаться и без ультрафиолета, что он старый ключ зашифровал в пять сдвигов. Какой умный, столько лазеек.       Если посмотреть на все мои прошлые попытки взломать записку Аронского — становится стыдно. Решение было на такой поверхности, что неудивительно, как я его не заметила, ползая по дну этой криптографической загадки. — Алиса? — Набоков тенью навис над письмом. — Это шифр, — наверное, не самое подходящее время я выбрала. — Прости, я просто… уже неделю пытаюсь расшифровать эту записку. — Круто. У нас расшифровки совсем по-другому проходят. Скука смертная. — Знаю. Этот парень, — я указала на записку, над невидимым «ультрамарин» вырисовывая его сдвинутую на пять букв копию, — давал мне задачи из вашего учебника на частотный анализ. Долго и неинтересно.       Наверное, поэтому к программе академических криптографов мы обращаемся значительно реже. Чёрт, а таблицы Виженера у меня с собой нет. Составлять её заново долго будет. — А что насчёт… — Ах, да, — я повернулась к таблице на стене, попутно сдирая скотч с камеры.       Да уж, было бы неловко запалиться с ультрафиолетом на паре Аронского. Повезло, что он не давал нам фотографировать свои настенные письмена в последнее время. — Спасибо, — я последним взглядом окинула таблицу и поплелась за Набоковым. Что-то тревожно мне ключи возвращать. И главное, почему я? — Помнишь, где кафедра? — Да. — Тогда удачи, — он разжал руку с последними над моей ладонью и удалился в темноту коридора.       Так, а где кафедра? Господи, я же совсем не следила за дорогой. Ох, ладно. Там где-то недалеко был информационный стенд с «Энигмой», сейчас найдём. Судя по номеру, она недалеко отсюда. — Ещё раз здравствуйте. Я пришла вернуть ключи, — помахала ими из коридора, пока не получила приглашающий жест войти. — Сфотографировала то, что нужно? — Да, спасибо. — Не за что, — СДА взял ключи и вальяжно отправил их на дно ящика в столе. — Можешь составить мне компанию? Мои товарищи уже ушли.       Как-то это… странно? Хотя почему бы и нет? — Хорошо. — Тогда через пару минут, мне нужно перенести оценки в журнал, — он ещё одним приглашающим жестом указал на стул напротив своего стола, и я послушно села рядом.       Я ещё минуту гордо залипала на почти решенный шифр, преисполненная немым восторгом. Аронский как раз завтра должен попросить меня остаться, если узнал в криптограмме квадрат Полибия. Ох, хочется побыстрее его решить. Надо попробовать отвлечься.       Зацепилась взглядом за разбросанные книги и документы на рабочем столе Аронского старшего. Он, не обращая внимания ни на беспорядок, ни на свисающую седую прядь волос, сгорбившись выводил оценки в журнале, временами возвращаясь глазами к исписанным листам. Пока он погружено переключался между листами и ноутбуком, я тихо стащила к себе на колени какой-то криптографический журнал со стола. Он выглядел «сыро», каким-то незаконченным. Не скреплённые воедино листы, на страницах карандашом оставлены какие-то пометки и символы, что читались намного интереснее уже оцифрованного материала. — Это наш журнал, — перебив ещё до начала вопроса, сказал СДА. — Я его главный редактор.       За него заплатить уже великая честь. Глянцевый, чёрный. Так хорошо подходит к моему лаку. Всё, ладно, надо выглядеть серьёзнее. —«Сессах»? Что это? —Ты не знаешь? — он искренне удивился.       Я отрицательно мотнула головой. — Это «Вавилон» на атбаше.       Моя привычка всё перепроверять не дремлет даже в пустяковых ситуациях. Я, позалипав пять секунд в окно, уверенно ответила: — Нет.       Он рассмеялся. — Надо же, как быстро. Тебе бы с такими способностями к подстановке синхронным переводчиком работать, — я смутилась. — Да, ты права. Адаптирующие библию, увы, атбаш не признали. И перевели топорно, по каждой букве, — он наконец закончил с оценками, о чём уведомил, громко захлопнув сначала ноутбук, а потом журнал. — Однако, история с атбашем в библии для криптографии довольно знаковая, не нуждающаяся в пояснении, поэтому отлично подошла для названия журнала.       Атбаш в библии? Неожиданно. —Твоя правда.       Ох, я сказала это вслух? — Название журнала должно было казаться знакомым людям и при этом оставаться загадкой. Мы же криптографы или кто? — он отшутился. — Поэтому решили взять одну из первых задокументированных криптограмм.       Я пролистала до половины и снова вернулась на первую страницу. — В академии есть личное издательство? — Да, там журнал и выпускается.       Насколько странно этот вопрос звучит от студента, что обитает этажами выше? Думаю, подобное незнание вполне может присутствовать. Я только вчера узнала, что мой студенческий дает скидку в кино, поэтому не знать про личное издательство академии — это ещё по дилетантски. — Я никогда его на прилавках не видела. — Естественно. Именно купить, а не заказать, его можно только в магазине издательства, — ох чёрт, хоть бы его моя неподкованность не смутила. — Не очень, пожалуй, удобно людям, учащимся в других вузах. — Почему нет поставок в другие точки? — уж слишком профессионально задала я этот вопрос. Журнальный дед постарше удивился. — Я работаю в книжном, поэтому… — Ах, вот оно что, — он улыбнулся. — Криптография не популярна у «людей с улицы», и покупать литературу, связанную с ней, они точно не будут. Вот, пожалуй, основная и решающая причина.       Ох, ну не проверишь — не узнаешь. А они явно не проверяли. — Не желаешь пройтись к столовой на первом этаже? Там неплохой кофе, — соблазнительным баритом проговорил Аронский, выждав, когда я сфотографирую ещё одну таблицу, на сей раз в журнале. — Думаю, можно.       Как-то… неловко с ним наедине. Ему что, не хочется побыстрее домой? Странное предложение от очень занятого профессора, но отказывать тоже невежливо. Особенно, по очевидно надуманным причинам. Ну и оценить здешний американо дело чести.       Круто, они не делают кофе из кипятка. Можно сразу пить. Я смущенно покрутила стаканчик, не зная куда деться от его взгляда. Он будто что-то ждёт от меня. Но что? — Как продвигается обучение криптографии? — Неплохо. Я немного освоила компьютерный код. Могу теперь отличить публичный ключ от секретного. — Замечательно. Теорию кодирования ты бы уже сдала лучше, чем половина моих студентов.       Ой, льстит. Не думаю, что с такими преподавателями тут выйдет поебланить. — Грустно, что я больше… по старым шифрам. Здесь они вряд ли используются в практике. — Ну почему? На первом курсе им уделяется достаточно внимания. Элементарные шифры сравнительно простые, с их помощью легче понять основные принципы криптографии, кодинга и декодинга. Ну а на четвёртом курсе они уже и... не нужны, — он прокашлялся, как каноничный дед, засыпая в стакан второй пакетик сахара. — Так что… успеешь наиграться. — Основные принципы криптографии? — Да, как она работает, — не слишком заинтересованно пояснял Аронский. — Есть такое упражнение, на изучение основных закономерностей криптограмм. Значит, есть два человека — абоненты, что должны общаться на шифре. И есть третий, «незаконный пользователь» — субъект, что пытается дешифровать сообщение. Абоненты общаются публично, на любом шифре. Например, на простой литорее. Или на том же атбаше. — Литорея как квадрат Полибия? — Да, но меняются только согласные, — буднично проговорил СДА. — Студенты выходят к доске и пишут зашифрованные послания. А «незаконный пользователь» и группа должны выделить закономерности в шифре и провести частотный анализ. Некоторые шифры легко взломать, а некоторые — практически невозможно, поэтому после упражнения группа проводит криптоанализ, то бишь, обсуждает основные методы вскрытия криптосистемы и дает оценку стойкости шифра. Вот тебе и элементарные криптограммы. — Интересное упражнение, — подперев голову тыльной стороной ладони, подытожила я. — Чем дольше учишься, тем скучнее становится? — Что угодно со временем надоедает, криптография не исключение, — вежливо улыбнувшись, проговорил Аронский. — Как учёба, кстати? На астрономическом сейчас, наверное, очень сложно? — Почему?       Он выдержал уж слишком долгую паузу, прежде, чем продолжил. — Кафедру информатики закрывают. Половина преподавателей остается у вас на факультете, а половина переходит к нам. Слышала? — Нет. — Наверное, хотят поделиться этой новостью после сессии.       Он ещё одним вынужденным молчанием закончил предложение. Я будто… должна что-то ответить? Давящие паузы становились с каждой фразой все длиннее и длиннее. Ох, с Аронским младшим не так. С ним молчать приятно. А здесь… он будто действительно от меня что-то ждёт. Разве в прошлый раз было так же?       Ох чёрт. Нет, было совсем иначе. И я знаю, почему. — Господин Аронский, — я тяжело, будто меня несвоевременно начало выворачивать от себя, закачалась на месте, — я не… — Я знаю.       Замерла ровно напротив, непонимающе уставившись на него. — Прости за мою мнительность, но твоё появление было настолько неожиданным и странным, что вызвало немалое количество вопросов. Я искал для печати работы своих бывших студентов и решил заодно посмотреть, в какой стезе астрофизики работает некая «А. Вайсман», которой ты назвалась. И знаешь что? —от его взгляда хочется залезть под стол. — Я нашёл только одно исследование в базе академии. «Иерархия базовых элементов криптосистем», фундаментальный труд пятидесятилетней давности, явно не твой. То, что тебе понадобилась таблица из этого исследования мою теорию, увы, подтверждает.       Ох, это, наверное, исследование деда. Будто последняя попытка сберечь мою мерзкую душонку от последствий затянувшегося вранья. Но от бати Аронского ничего не скрыть, увы. — Тогда я решил расширить область поиска. И, успех, твоё имя было найдено, — он сцепил руки в замок, пронзительно уставившись мне в глаза. — В авторах статьи про машинный перевод, под крылом моей хорошей знакомой — Плисецкой — профессора с кафедры лингвистики университета имени Анны Ахматовой.       Стыдно ему в глаза смотреть. Стыдно даже существовать рядом. Аронский, выждав ещё несколько секунд моего молчания, шумно отклонился назад. И снова заговорил. — Ты зачем шпионишь? Мой сын попросил?