На Морзе

— Ты зачем шпионишь? Мой сын попросил?       Даже погода успела испортиться за пару минут скользкого разговора. А что уж об атмосфере говорить? Она была тяжелее сатурных облаков за окном, что вот-вот подскользнутся о горизонт. Нетрудно догадаться, кто виновен в кладбищенском молчании, но его фатальная форма явно была исключительностью ситуации. — Нет. Я пришла по своей воле.       Если спросить меня прошлую «Боже, Алиса, зачем врать? Зачем избегать изжёванный разговор в том самом коридоре, целенаправленно шагая в бездну текущего?» она скорее разведёт руками, взглядом девственного голема смотря в пустоту. Потому что идиотки, вроде Алисы, вообще о планах ничего не знают, и наивно полагают, что из «воды» всё-таки можно выйти сухой, даже если ботинки уже насквозь мокрые. Впрочем, выбора предотвратить ситуацию с враньем у меня не было: спасибо за это ебаной госпоже Васильевой и её гениальным стратегиям. Ну, а разрешить… а разрешить проблему с заведомой ложью — задача посложнее, особенно для такой слабохарактерной капли, как я. — Вы с одной кафедры, ты в курсе?       Я кивнула. — Что он от меня хочет? — Он даже не знает, что я знакома с вами.       СДА задумался. Или засомневался? Не верил? Ещё бы, я ведь уже соврала. Что мне стоит соврать второй раз. После недолгого наблюдения, Аронский, видимо, убедившись в искренности моих слов, задал очередной вопрос: — Правда нравится криптография? — я ещё кивнула. — Зачем было врать? Это некрасиво. — Знаю. — Почему тогда сказала, что учишься здесь? — Это сказала моя подруга. — Ты её не исправила. — Да, — я подняла на него глаза, впервые за это неловкое обсуждение, — простите.       Он тяжело вздохнул. Откинулся на спинку сидения, закинув одну руку назад. — Раз нравится криптография — почему учишься на лингвиста? — Это… долгая история.       Аронский вопросительно выгнул бровь. Ну не-ет, ему что, правда интересно? — Если кратко, то не всё в моих словах было ложью. Я правда… плохо сдала экзамен. Математику. Не поступила бы даже в университет, если бы не заняла третье место на олимпиаде с английского языка в одиннадцатом классе, — как на духу, выпалила тремя короткими предложениями. — Это правда не имеет никакого отношения к вашему сыну. Он просто помогает мне с основами криптографии. — Да что он в них понимает, — злой усмешкой ответил Аронский.       С таким пренебрежением и высокомерием, что я невольно поддалась назад. Хорошо, ладно. Быть объективной в подобного рода отношениях мне не дано по весьма ироничным причинам. Но если попробовать, хотя бы немного, исключить себя из своих предубеждений, субъективного опыта и видимого, то останется банальнейшая, но всё ещё ясная логика. Позволительно понять, почему Аронский не любит своего отца: какими бы надуманными мне не казались причины, они хотя бы есть. Но у него-то какое оправдание? Он обижен? Разочарован? Боже, да в чем? Не ты ли проебал похороны своей жены?       Я собрала в кулак остатки уверенности и наглости, коим весьма вежливо намекнули убраться из этого разговора ещё пять минут назад. Сложила в пазл самое безучастное лицо, и нейтрально, где-то даже с сожалением, спросила: — За что вы его ненавидите? — Я его не… слушай, это не твоё дело. Уж прости за грубость. — Я просто хочу знать, из-за чего мне закрыта сюда дорога.       Он устало пробежался взглядом по потолку и столам помещения, будто мы на пару реплик поменялись ролями. Что вполне естественно для текущей ситуации — всё-таки не одна я тут с коробкой тайн. — Я не имею ничего против твоей тяги к криптографии. Но невооружённым взглядом видно, что в академию тебя привела не она, — довольно наивным решением было показывать ему шифр Аронского в книге. Он вполне мог узнать почерк. — Не знаю, в каких ты отношениях с моим сыном — мне это неинтересно — но одной Плисецкой вполне хватает для ненужных вопросов и наставлений. Надеюсь, хоть ты будешь умнее, и избавишь грешного меня от очередной головной боли.       Я хотела возразить, но он перебил меня, подняв открытую ладонь. — Достаточно. Я с радостью тебе помогу, если вопрос будет касаться криптографии. Но, сделай одолжение, не приходи сюда больше. Тем более, если мой сын не знает об этом. В таком случае, вся ответственность ляжет исконно на твои плечи. — Так чьего мне разрешения тогда спрашивать: его или вашего?       Уж больно резко прозвучал вопрос, видимо, как закономерная реакция на ту феноменальную пропасть, что выстроил дед-великомученик. На заранее перебитые слова, необоснованные переживания и нежелание ответить на один простой вопрос. Вопреки моим ожиданиям, он мягко рассмеялся, поднялся из-за стола и самой невинной улыбкой ответил на озвученную грубость. — Ты мне нравишься, Алиса. Правда. Отказываться от положительного мнения о тебе я не собираюсь, и мне искренне жаль, что всё так нескладно вышло. Просьба не приходить в академию не связана с моими семейными перипетиями, — он, осмотрев мою запачканную чернилами руку, сунул свою ладонь в левый карман чёрного плаща, выуживая два студенческих билета: мой и Димы, — и была озвучена потому, что я не желаю тебе проблем с администрацией нашей альма-матер.       Чёрт, нет. Студенческий мне уникальным сувениром достался, нелепо его вот так лишиться. — Тем более, мой номер у тебя есть, — просунув во внутренний карман пиджака старомодную книжечку-билет и отдав обратно карту с моей фотографией, закончил Аронский.       Он его не вернет. Конечно, а как же? Это должен был сделать Димас, ещё два года назад, сразу после отчисления. Но вопреки ожиданиям, неловкости не ощущается. Его детальное умозаключение пятью минутами ранее уже ничего не превзойдет. Ну, есть и хорошие новости. Чтобы не случилось с Аронским младшим — я, так сказать, натаскала «иммунитет». — Рад был повидаться. Хорошего вечера.       Последние слова он мягко бросил через весь зал, не оборачиваясь, оставляя меня наедине с пустыми столами. Даже не подождал ответного «до встречи» планируемое самым язвительным тоном, что моё существо может позволить.       Хоть он и ушёл отсюда в хорошем настроении, есть некое ощущение, что закончилось всё безрадостно. Значит, это всё? Я больше… с ним не увижусь? Нет-нет-нет. Он не это имел в виду. Не просто же так он напомнил о возможности связаться по телефону. Похоже, мне просто закрыта нелегальная дорога в академию. Особенно, на пары.       Мрачновато как-то. Надо убираться отсюда, потому что объяснить своё нахождение в академии становится трудно с каждой минутой. Благо, столовая или кофейня — да неважно — находилась в десяти шагах от выхода на улицу, такой же «задний двор», что имеется у нас в университете. Только роз здесь было в несколько раз меньше. В основном старые дубы, корнями поднимающие бетонные плиты из земли.       Теперь, когда я, формально, не в академии, можно ненадолго остановиться. СДА говорил что-то про личное издательство в здешних стенах. Жаль, что к его словам не прилагалась карманная карта. Вдвойне жаль, что догнать и спросить у него будет самым нелепым зрелищем, что только доступно человеку сведующему. Но, логично предположить, что попасть туда можно не только из коридоров академии, но и прилегающей улицы. Осталось выяснить — какой именно. Я завернула за угол, рукой приподнимая виноградную лозу, чтобы безболезненно пролезть под ветвями. И чуть не врезалась в стоящего за лозой человека. — Ирина Васильевна?       Женщину. Бабку. Потому что госпожа Плисецкая — самое последнее существо, которое язык повернется назвать человеком. Есть в ней что-то одновременно от машины и от черепахи. От первого, наверное, тотальная безэмоциональность, а от второго — ну… в общем, всё остальное. Она хмуро осмотрела меня, совершенно спокойно и плавно двинулась к стволу дерева, подпирая спиной теперь его, а не стену академии. Ух, выглядит невероятно. Икона моды, всегда нравились её офисные штаны и, хоть и мятые, но белые рубашки. Нет, серьёзно, в чём проблема погладить? — Вайсман? Ты что тут делаешь?       Видимо, та небольшая каменная тропа удачнейшим образом привела меня в местную курилку. Я осмотрела кирпичную стену здания, обклеенную решетчатыми металлическими лестницами, и упавшей на меня ранее виноградной лозой. Небольшие, унылые окна, уродливые братья-отшельники тех, что на лицевой стороне здания аккуратно уложены в арку из замковых камней. Вряд ли эти принадлежат аудиториям. Так что да, пространство под ними вполне может быть территорией курящей элиты, и сигарета в руках единственного на кафедре лингвистики не-лингвиста мою догадку подтверждала. — Я тут… к друзьям пришла, — в каком-то смысле, это тоже вранье. И меня уже тошнит от него. — А вы? — Моя программа первой прошла тест Тьюринга, а ты ещё спрашиваешь, что я делаю в Военно-Технической академии? — она сделала затяжку. — Приглашённым профессором подрабатываю, что ж ещё.       Ещё довольно милая сегодня. — Я думала, преподавателям неплохо платят. — Поэтому я подрабатываю приглашенным профессором, а не мойщиком окон.       Уж кто-кто, а Ирина Васильевна благородными намерениями прикрываться не будет. Ну и… учитывая, какие почтовые письма Аронского я ненароком вскрыла… ох, у него наверное, когда стиральная машинка ломается, он сразу новую покупает? — Расслабься, Алиса. Я тут ради науки и исследований, — но благородная фраза была сказана такой интонацией, будто «ради науки» — самая настоящая шутка. Ох, Плисецкая. Никогда не угадаешь, под каким слоем иронии находится истина.       Я еле набралась воздуха и сил для продолжения разговора, в котором Ирина Васильевна была заинтересована не больше кошки, умывающейся на асфальте за кованым ограждением. Но даже слова не успела произнести, как нагретый в руках телефон пугающе завибрировал. — Ты сегодня придешь? — скучающе поинтересовался Димас сквозь телефон. — Я буду через час. — А чего так долго? — Нужно кое-куда зайти. — Хорошо. Но постарайся не задерживаться. Мне только что Мун звонил. — Зачем?       Немного тревожное «зачем?» молчащую Плисецкую порядком заинтриговало, но я всем телом ощущала, насколько ей хочется, чтобы я наконец съебала. — Спрашивал, кто сегодня в книжном, и как тут дела. — Зачем?! — Не знаю. Мун такой загадочный, знаешь ли, — слащаво проговорил Димас. — Ещё чуть-чуть, и будешь дешифровать его скверный характер, а не записки заебаной версии себя. — Ладно-ладно. Постараюсь не задерживаться. — Будь это правдой, ты бы уже находилась в книжном, а не в каком-нибудь цветнике с птицами. — Всё, пока, — скоро попрощалась я. А то его прямо не заткнуть. — Не знаете, где здесь издательство? — это уже было обращением к Плисецкой. — Наверное, в библиотеке, — делая затяжку и одновременно стряхивая со штанов навязчивую бабочку, ответила негласная мать вычислительной лингвистики. — А где… — Возле первого корпуса, они делят одну площадь. Вернешься к… если вернешься, — она прямо уверена, что я идиотка, — к главному входу — увидишь такую небольшую мерзкую пристройку слева от академии. — Почему мерзкая? — Потому что двухэтажная.       Семантический опыт этой бабки сложно понять. Не удивлюсь, если вместо общеизвестной «Элизы», прошедшей тест Тьюринга, собеседникам иногда отвечала пьяная Плисецкая. — Кстати, не думала сюда перевестись? Тут с вычислительной лингвистикой поласковей обращаются. — Мне вычислительная лингвистика не очень интересна, — надеюсь, не сочтёт за оскорбление. — Я подавала документы на кафедру криптографии. И поступить, и перевестись. Не вышло. — Что, свободных мест нет?       Пришлось грустно покачать головой. Будто ежедневного нахождения моей тупой туши в университете не хватает в качестве ответа.       Плисецкая пожала плечами — одному Богу известно, зачем — уставившись на землю под ногами. Наконец, смирилась с моей персоной, продолжила диалог без прежнего принуждения. — Криптография, значит? — задумчиво переспросила.       Я неуверенно кивнула. — Бабушку твою знала. Училась тут когда-то. — А деда?       Взгляд стал суровее, упомянутый дед, видимо, в своё время знатно заебал Плисецкую. Боже, надеюсь, они не встречались? — Вы с бабушкой были в одной группе? — Нет. Я заканчивала первую магистратуру, по дискретной математике, когда её то ли отчислили, то ли она сама ушла, — сделала затяжку, одну из последних. — Талантливая женщина, оказала нам огромную услугу в процессе разработки «Элизы», — туша сигарету о кирпич стены, безэмоционально закончила экс-знакомая бабули. — А вот в личной жизни была такой же неудачницей, как и ты, Вайсман.       Хоть что-то у нас общее. — Ну спасибо. — Мы не в университете. Могу измываться над тобой, как хочу. — В университете унижать меня было бы более органично. — Ты и сама неплохо справляешься, — язвительно парировала богомерзкая бабка. — Всё, удачи. И передавай Аронскому «привет».       Утешительно похлопав по плечу, проворно обошла меня. И вообще, какого хуя? Я что, теперь его личный секретарь? Она вообще знает, сколько пар первого иностранного я посетила за всё обучение в университете? Конечно, не знает! Она в университете ещё более редкое животное, чем я! И кто тогда ей донёс?       Ладно, плевать. Надо найти первый корпус. Вернее, дорогу к нему. Учитывая, что я отираюсь у одной из стен второго — он где-то рядом. Мысленно вернулась к дверям, из которых меня небуквально выгнали, и провести маршрут к назначенной точке оказалось не таким уж и сложным делом.       Плисецкая не соврала — небольшое двухэтажное здание с крышей, в цвет пожелтевших стен академии и полукруглым окном над входом, теснилось в стороне от главной площади с фонтаном, как загнанная в угол мышь. Над арочной деревянной дверью излюбленная академиками латынь. «Gútta cavát lapidém non ví sed sáepe cadéndo». Теперь понятно, почему на указателе рисунок капли. Я-то думала, это слеза.       Изнутри библиотека выглядела меньше, чем снаружи. Но в конце коридора виднелась ещё одна высокая арка, ведущая на сей раз в зал просторнее. Было бы круто зайти, но вряд ли Дима положительно оценит сверхопоздание моей заблудшей душеньки.       Я уныло тусила в небольшом магазинчике, что был соединен с библиотекой. На эту тесную постройку академия поскупилась зримее всего, и наконец стало ясно, что в представлении Плисецкой «мерзость». Советщина. Неполированная, выгоревшая на солнце, советщина. Но мне почему-то нравилось. Да, вся мебель из дерева. Из… пыльного дерева, хотя само дерево виновато в этом не было. Старое, малосветное, скрипит, трещит, отказывается помолчать хотя бы секунд пять. И запах здесь соответствующий, какой-то ностальгический. Точно! Так пахла библиотека дедушки. Вернее тот книжный шкаф в зале. Да и вся комната в принципе, так как книжный гроб имел брата-близнеца, с которым они делили две соседние стены. Ох, их недавно разобрали и вынесли из квартиры по указаниям Агаты. Ужасно жаль, всё-таки кто-то старался над этими еловыми шкафами.       Цепная колонна из уставших студентов разглядывала журналы, стащенные со стеллажей. Было странно видеть столько покупателей в макулатурной столовке, но причина столпотворению нашлась быстро: первое — бабка, похожая на продавца, разминулась со мной у входа в библиотеку, и с того момента так и не приходила. К тому же, покупать статьи и журналы, где преподы любят делиться своими научными мыслями — отличное подношение во имя Бога Пятёрок. Знаю по себе, столько сайтов перерыла в поисках нелегальной версии статьи Тимофеева. Уф, зазнавшийся мудак, остальные хоть не свои труды заставляют читать. — О, Алиса Вайсман, — Набоков приветственно помахал, и встал рядом со мной, под негодование остальной очереди. — За последние пару недель вижу тебя чаще, чем за все два года. — Это потому, что вы недавно познакомились, — дал знать о себе и Влад.       Ох, если бы. — А вы что тут делаете? — Мы к парам в библиотеке готовимся. — Если готовимся… — Ну, в общем, да, — он неловко отвёл взгляд. Но вернул его уже спустя секунду. — Хочешь с нами? — Спасибо за предложение, но…       «Боже, расскажи уже им». — Я опаздываю на работу.       Стыдно, стыдно, стыдно. А если они меня искать будут? Господи, Алиса, расскажи уже им. Прямо сейчас, через соединительное «и». — А ещё… — Это приглашение не разовое, а в целом, — он неопределенно покрутил рукой в воздухе, совсем не услышав еле разборчивое «а ещё». — Знаю, что у вас на астрономическом своя библиотека и всё такое, но тут тоже есть неплохие книги. Да и читальный зал поуютнее, чем лавочки в коридоре. — Парни, послушайте, — я уныло потупила взгляд, до последнего сомневаясь, стоит ли им признаваться. Но незаконченное начало выбора не оставляет, — я… я не учусь здесь. То есть, вообще, в академии.       Они непонимающе переглянулись. — Ты о чём? — Я учусь на втором курсе, это правда. Но на факультете лингвистики, а не астрономии. В университете. Сюда пришла ради вашего препода — Аронского. И так как… он оказал мне предложенную услугу, приходить в академию уже нет надобности. — Ого. Даже так, — Набоков не сильно удивился. — Ну и… ладно. — Разве она не криптограф? — шёпотом спросил Влад у друга.       Боже, естественно им всё равно. А почему должно быть наоборот? Они три дня со мной знакомы, я для них абсолютно белое пятно. — Ты вообще слушал, что я говорил минуту назад? — Конечно нет.       Дверь сзади гадко заскрипела, на долгие три секунды разрушая тщательно выстроенную тишину. Заведующая издательством раздраженно протиснулась в очереди, возвращаясь на своё законное место. Хлопнула деревянная перегородка и люди немного оживились. — Так значит, ты больше не будешь сюда приходить? — Не буду. Простите, что не сказала раньше, — с какой-то нечеловеской тоской далась фраза. Не думала, что я так привяжусь к этому месту всего за три встречи. — Жаль, — Владу, по всем канонам личной невключенности, было тотально похуй. Он попрощался, как ни в чём не бывало, и вышел из магазина первым.       Набоков, отследив уход друга, негодующе и непонимающе нахмурился. Затем вернулся ко мне, и немного неловко, достал телефон. — Надеюсь, мы видимся не последний раз, — он высветил на дисплее номер телефона, немного недоверчиво вложил мобильник в руки. По сравнению с первой нашей встречей — заметный прогресс в доверии. — Если нужна будет помощь — звони. И не подписывай меня «Ипполит».       Я негромко рассмеялась. — Хорошо. А ты не ставь на фото моего контакта рисунок той таблицы, — закончила вписывать свой номер, отдала телефон. — И спасибо за компанию.       Не знаю, зачем ему мой номер. Но, мало ли, вдруг они захотят таким же образом проникнуть в университет. Сведующий в конченной планировке второго корпуса им не повредит. — Тогда, до встречи? — он развел руки для объятий, что больше было свойственно его другу. — До встречи, — я неловко в них поддалась.

***

— Димас! Дима-а-ас!       Окликнутый коротким «Димас» устало отклеивает лицо от гладкой поверхности стола, щурясь от света. Боже, чего все так плохо спят в последнее время?       Идея, что мне пришла прямо во время разговора с Аронским старшим, никак не давала покоя, поэтому визит в издательство академии был отнюдь не случайным. Небольшое паломничество за журналами на поверку оказалось не слишком дорогим и даже полезным, поскольку если моё предложение продавать гламурно-интеллектуальное чтиво не зайдёт ни Диме — главе по поставкам, ни Муну — рабовладельцу последнего, то я со спокойной душой смогу забрать их себе. А дальше два варианта — прочитать и продать Аронскому по скидке, чтобы третировать студентов не только лингвистикой, но и криптографией, или прочитать и оставить на книжной полке с книгами деда. И так как первое развитие событий мне вряд ли светит (криптографы не догадались писать журналы на английском, а журналы на русском Аронский разве что вместо ковра у себя в квартире постелит), поэтому я уже с предвкушением ожидаю, как их закинут или на стеллаж у витрины, или на полку домашней библиотеки. В общем, не зря я сегодня вытащила себя из трамвая у ворот академии. Убила двух зайцев одним выстрелом. Второго, причём, случайно. — Хватит спать, — уронила на кассовый стол набитый журналами портфель. А следом — и плащ. — Я знаю, как нам выйти из великой депрессии. — Ты на столетие опоздала.       Телефон назойливо вибрировал где-то в кармане, но я, едва просунув руку под чёрную ткань, выбила звонок. Сдается мне, это Катя, и звонит с банальнейшей целью узнать о результатах повторного визита в академию. — Ладно. Ну и как? — Давай продавать журналы. Научно-популярные. Можем договориться с личным издательством академии, оно печатает такие только для своей библиотеки. — Да кому нужна твоя научно-популярная литература, — отмахнулся Димас, массируя переносицу. — Студентам. — О да, я и забыл, что миллениалы разучились пользоваться сайхабом. — В интернете эти статьи никто не публикует, так что рельсы в золотую шахту свободны. — Если их никто не публикует в интернете, значит они тем более никому не нужны, — ох, наивный, ничего не смыслит в труднодоступности научных журналов. — Алиса, не дури. Твои журналы кроме пыли ничего не соберут.       Покупателей, как обычно, не наблюдалось. Всё так же пустынно, депрессивно, тихо. Только кондиционер шумел в конце зала. Обстановка что надо, тут сложно не уснуть, даже если спал до работы часов десять. — Представь, если в академии узнают, что учебники можно купить не только в личном издательстве. Половина студентов будет брать их в библиотеке, половина — здесь. Придут, потолпятся у стеллажей с журналами, зайдут за угол — увидят книгу с красивой обложкой. И уйдут отсюда не только со статьями какого-то крутого профессора, а с, — я отошла к книжной полке, взяла первую попавшуюся книгу, разворачивая ребром к себе, — книгой Лу Саломе про… — и снова к обложке, — Ницше? Ну, будем надеяться, в академии много нигилистов. — Алиса, план воистину дурацкий.       Биография философа вернулась обратно на полку. Я неспешно подошла к Диме и села на краешек кассового стола. — Предложи Муну. Хотя бы попробуем. — Что «предложи Муну»? — послышалось грубое со спины.       Димас испуганно подскочил. Нетрудно догадаться, чей злобный дух мы призвали фразой «предложи Муну». Босс, с бумажным стаканом кофе в руке, держал второй стеклянную дверь книжного, будто размышляя, заходить или нет. Кинул недобрый взгляд на заваленную журналами, моим плащом, кассу, и, по всей видимости, решение склонилось в пользу «зайти». — Журналы. Можем продавать ограниченные в тираже журналы и книги. — Зачем? — Потому что… они больше нигде не продаются. Думаю, если переговорить с администрацией университета, то они тоже предоставят свою литературу.       Учитывая, что они лениво пылятся где-то у нас на кафедре, то это одно из лучших решений. Студентам будет проще их найти, а журналы окажутся на руках у своих читателей.       Мун нахмурился, лениво маршируя по кафелю у полок с книгами. — Почему ты не в форме? — Я ездила в академию за журналами. — Ты её об этом просил? — кивнул он Диме. — Ну, как сказать… я вчера высказал одну идею, и в общем… — Не просил, — самолично утвердил босс. — За книги у нас разве Вайсман отвечает? — Нет, господин Мун.       Ох уж эти новые правила обращения. Любая вежливая фраза звучит эротично-вызывающе. Думаю, у затронутой Лу Саломе было что-то на этот счёт. — Верно. Твоё дело — сидеть здесь и обслуживать клиентов. А не, по собственной воле, отлучаться в рабочее время, тратить деньги из кассы на… — Я купила их за свои… — Не перебивай! Ты пропустила почти три часа оплачиваемой работы ради бесполезных журналов, которые ни Дима, ни я, не просили покупать. Мне страшно представить, какой бардак здесь творится в остальные дни! Что вообще может быть хуже? Помимо того, что он, — босс гневно указал в сторону кассы, — постоянно спит на рабочем месте, а ты, — он перевел указательный палец с Димаса на меня, — так вообще на нём отсутствуешь. Кто в таком случае будет обслуживать клиентов? — Были бы ещё они… — А может их нет как раз потому, что вы заняты своими личными делами, а не работой, за которую вам честно платят? Вы бы сами стали заходить в магазин, где кассир нагло читает книги за прилавком или вообще спит?       Ох, так вот чего он так злится. Думает, мы виноваты в отсутствии прибыли? Но неужели ему в голову не приходит, что если от покупки книги тебя останавливает занятый своими делами кассир, то не так уж и нужна тебе была та книга?       Дима поспешно сдвинув меня с дороги, подошёл к боссу. И беспокойно спросил: — Вы нас увольняете? — Нет, — твердо и чётко ответил Мун.       Мы облегченно выдохнули. Даже бездушный кондиционер выждал напряжённую паузу. — Я увольняю только её.