На Морзе

      Я после того дня так и не решилась взяться за расшифровку записки. Просто вылетело из головы, потому что… выглядело таким незначительным на фоне последних событий, что вспомнила я о шифре только перед последней парой во вторник. К счастью, а может, и к сожалению — не Аронского. Понятия не имела, смог он расшифровать мою записку или нет, но пока что ни господин А.А., ни знаки, говорящие об успешном вскрытии шифра, на глаза не попадались.       В беседке редко кто курит — за это очень серьёзно наказывают. Но кусты роз, ели и тень университета ширмой прятали белую альтанку, поэтому тут никого и не было — место очень даже тайное. И если забиться в самый угол, где тебя видно только из обходной тропинки у главного здания, то рискнуть можно. В общую курилку мне идти не хотелось от слова «совсем», а искать уединенное место попросту не хватало времени и сил. Я перечертила буквы из записки себе в блокнот, затем — сдвинутый на пять «ультрамарин», последним взглядом, каким-то даже неверящим, осмотрела общую картину, сделала затяжку и выудила таблицу Виженера из-под тетради. — Не помешаю?       Сделать вид, что я здесь просто сижу, а не порчу атмосферу сигаретным дымом, у меня, кстати, тоже не было сил. Я устало кивнула пришедшему Тимофееву, убирая ноги с лавочки. Он не из тех преподавателей, кто будет доносить, поэтому моё змеиное безразличие оказало заблаговременную услугу. — Не помешаете.       Он мягко присел напротив ступеней, прислушиваясь к тишине. Пришёл с какими-то документами. Видимо, на кафедре спокойно почитать их не вышло. И понятное дело, почему не с Катей — её вызвали на старостат вместо Миры. Власовой не было даже на первой паре. В общем, скучно деду, вот и документами мается, что алмазная редкость для такого лентяя, как Тимофеев. На седьмом давно шутят, якобы все лаборанты кафедры работают только на французского эксплуататора. — Здесь, кстати, нельзя курить. — Больше не буду.       И ведь не вру. Заплесневевший со школы «Парламент» покинет дно моего портфеля через одну сигарету. — Хорошо в этой части сада, правда? Такое романтическое уединение. — На что вы намекаете, господин Тимофеев? — шутливо спросила я, не отнимая глаз от шифра.       Он, со свойственным ему пониманием, рассмеялся, начал открещиваться руками. — Не пойми превратно: люди со временем начали извращать семантическое наполнение слова «романтика», — не улавливаю, чего Тимофеев так внезапно решил обсудить дефиниции столь изжёванных слов, но от шифра отвлеклась ещё в начале диалога. — Вот что ты имеешь в виду, употребляя «романтические чувства»? — Что-то возвышенно-интимное, между минимальным количеством людей, — я решила идти по канонам дискуссии и не выебываться тем, что уже сто лет не употребляла слово «романтика». — Вот видишь? А определение куда многогранее — это стремление ко всему необыкновенному и таинственному, и не обязательно к людям: к пейзажам природы, которые видишь впервые, к необычным местам, где никогда не была, — он сделал паузу, чему-то усмехнулся, — как, например, собор Девы Марии Маджоре. Такая исключительно скрытая церковь, правда? А ведь, казалось бы, на самом видном месте. Романтика, одним словом.       Пальцы похолодели. Я, пересилив себя, выдохнула сигаретный дым, будто ничего и не слышала. Даже со стоическим спокойствием посмотрела ему в глаза, сделав новую затяжку. — Кажется, ты там недавно была, да? Видел тебя у подножья холма, думал, может, подойти, посоветовать сходить ещё в ботанический сад, он как раз рядом. Да у тебя и так гид был.       Понятно, чего он так издалека мучает. Знает, с каким любопытством я Катьку допрашиваю. И весьма деликатно намекает, что делать этого не стоит. В своей слащавой, метафорической манере. Да, только вот, Аронский мне квартиру не снимает в обмен на платонические отношения, и старше меня на, максимум, лет десять, а не вампирских полвека. Так что, единственное, над чем Тимофеев сейчас издевается — над моей глухой влюбленностью. — Как думаешь, был бы собор таким прекрасным местом, если бы там каждый день толпилось полсотни людей? Сомневаюсь. Поэтому в одном я все же с тобой согласен: чем больше людей в таинстве — тем меньше это «таинство». А если это не таинство — то и не романтика.       Он ещё раз радушно улыбнулся, поднял брови, будто ждал ответа. Я расслабленно прислонилась к перилам беседки, наверное, самым неоднозначным взглядом уставившись на возвышающуюся ель справа. Интересно, а про шифры он знает? Наверное, нет. Он болтливый дед, точно бы иронизировать начал, как с собором. Хоть в чём-то Кате можно доверять. Не удивлюсь, если про церковь Тимофеев узнал как раз от неё, а не потому что удачным вечером решил прогуляться за итальянским вином. — Ну, я пойду. Спасибо за интересную дискуссию.       Ну хватит издеваться, я же весь разговор молчала.       Ладно, цель воспитательной беседы вроде ясна. «Давай уважать личное друг друга или тебе пизда», — сократила его слова до прозаичного минимума. Не то, чтобы это было сложно — после того разговора в парке, когда всё вроде встало на свои места, мой искренний интерес снизошел на «нет». Но теперь как-то… жутко, что ли? Ох, не в моем стиле желать смерти дедам, но, надеюсь, эта тайна умрет вместе с ним, и, желательно, в кратчайшие сроки. Грех из Катьки вдову не сделать, ей так пойдёт.       Я решила не осквернять беседку следами сигареты. И покинула уже не такое прекрасное место вместе с последней. Под стук собственных каблуков читая содержание шифра.       «Ты молодец, если расшифровала эту записку». Ох, воистину с тобой согласна, Аронский.

***

      Последние пару дней я провела в настоящей агонии повторного поиска работы. А, учитывая, что и не совсем «повторного» — потому что работа в книжном в большей степени нашла меня, чем я её — ощущался процесс скорее пыткой, чем вынужденной мерой. Если так подумать, то не одними отношениями с Игорем моя история известна. Не считая остальных двух парней, Мун — вот единственный мужчина, с которым тяжело далось расставание. Конечно, без солёных ночей и пьяных смс, но со своеобразной трагедией. То, что сегодня впервые за два года, когда мне никуда не нужно после пар — выбивает из колеи похлеще ремонта в квартире.       Я аккуратно изображала одну из колонн седьмого этажа, попутно умоляя телефон найти мне крутую вакансию. Но демонский аппарат уже минуту как лагал, навязчиво предлагая поработать над его ремонтом, а не какой-нибудь хостес или репетитором английского. В итоге на пятой минуте последней перемены недвижимо красиво застыл не только экран телефона, но и я, страдальчески закрыв лицо рукой от ебланства последнего. Мне бы уже давно свалить и не надеяться на умения Аронского дешифровывать ссаный квадрат Полибия, но бесплатный интернет кафедры лингвистики привязывал веревками к полу седьмого этажа похлеще влюбленности в препода.       В итоге, когда он таки ожил — уставшая душа вовсе пожалела, что не ушла после первой пары. Предсмертным хрипом показал ещё одно объявление, и сдох к кибернетическим чертям.       Я отклеилась от колонны и пошла по средним плиткам к лифту. Теперь тут, в прямом смысле, ловить нечего. — Вот ты где. Возьми ключи от семьсот шестой, — поймав меня за предплечье в коридоре, сказал Аронский. — Не потеряй.       Ох, как ты одновременно вовремя и не вовремя.       У меня в руках оказалась вдвое свёрнутая блокнотная страница. Я её развернула в надежде увидеть шифр, но там обычным, человеческим писалось «Прошу выдать А. Вайсман ключи от 706 аудитории под ответственность А.А. Аронского» и его подпись с датой. Ишь, умно. А, главное, гениально и просто. Приди мне такое решение проблемы в голову несколькими днями раннее, возможно, смогла бы избежать того крайней степени неловкого разговора с батей Аронского. Почему такие вещи всегда приходят с опозданием? Нечестно.       Я поплелась к лифту, снова и снова перечитывая записку. Зачем? Ну, не знаю. Почерк у него тоже притягательный. — Ключи от семьсот шестой, пожалуйста, — всунула записку в маленькое окошко вахтёра, почему-то немного нервничая. Господи, почерк-то его, я же ничего не подделывала.       Она её взяла не сразу: сначала принялась натягивать очки, мучительно-медленно, будто они из настоящего хрусталя. В линзах ярким светом отразилось цветное стекло, и я обернулась: на первом этаже тоже есть витраж, но едва ли он сравнится с тем, что на восьмом. Тут он находился над входом, и был почти под потолком, размером с очень маленькое полукруглое окошечко. Незамысловатый узор, с чёрными кривыми гранями.       Тучная женщина хмуро прочитала содержимое письмеца, посмотрела на меня, явно с сомнением рассуждая, можно ли доверить студенту ключи. Затем, что-то для себя решив, повернулась в кресле к ключам. — А записку?       Ну да, конечно, кто мне такую реликвию отдаст обратно? Жабий привратник показательно смял её у меня на глазах, отправил в мусорное ведро под столом. Или просто на пол — нарратив извне позволяет лицезреть только её портретное ебало. Я недовольно цокнула языком и вернулась обратно к лифтам, спрятав ключ в карман. Подмывает его если не спиздить, то поточить о камни. Жаль, что хуже от этого станется Аронскому, что, вероятно, и закреплён за семьсот шестой. Короче, больно смотреть в линзы, которым не можешь отомстить. Да и вряд ли мне предоставится такая возможность снова: то, что студенту доверили принести ключ от аудитории тут только в качестве легенд вещают.       В общем, кабриолет это, конечно, круто, но вы видели парня, у которого в распоряжении три учебных аудитории? Ладно, да, две из них Аронский делит с Плисецкой и Заречной, но всё же. Мы засели после пар в одной из таких, и это было, пожалуй, самым милым времяпрепровождением со дня увольнения. Особенно, когда после мелодичного стука в дверь, незнакомое лицо просило срочного внимания Аронского, на что он сдержанно и кратко отвечал «я занят». «Я занят» обращенное не ко мне! Ну что может быть приятнее? Когда другим срочным делам человек предпочитает тебя? Да, я вроде как тоже одно из его «срочных дел», потому что мы не мило ворковали, а практиковали мой Морзе в назначенный вторник, но всё же. Не знаю, почему так вышло: может, для него такое плёвое дело за отдых, может, наконец интересна криптография, а может что-то ещё — не знаю, но вне зависимости от причин, приятно. — Тебе там, кажется, звонят, — он обернулся на тихо заряжающийся телефон.       Я на секунду вынырнула из своих мыслей, забыв, что вообще-то должна была повторить за Аронским. — Да плевать.       Оказывается, работодателей так прельщает знание английского языка на академическом уровне. Ну и не рассказывать же ему про увольнение? Выглядит так, будто я на жалость напрашиваюсь. Явно лишнее.       Аронский недоверчиво покосился. — Я, кстати, решила шифр, — отстучав буквы и чуть не забыв последние две, наконец сказала я. — Не отвлекайся, — он дал новую комбинацию букв, и я, отвернувшись от его пальцев, пыталась их мысленно переводить.       Сложно было найти на кафедре что-то одновременно негромоздкое и изощренное, особенно для шифра. В итоге Аронский для подопытных пыток притащил книгу Эдгара Аллана По и, ткнув наугад — ну, может и не наугад — попал прямо в его известное детище. «Ворон». Не знаю, откуда на кафедре книга такой выдающейся фигуры — возможно, Тимофеев царапает по ней какую-то докторскую — но стихотворение я плохо помнила, что для практики Морзе подходило как нельзя лучше. Знала только, что там парень убивается по девушке и с птицами говорит, — ну прямо реверс моей жизни, если заменить ворона на обезьяну в роли Катьки. — У тебя паузы между буквами очень короткие. В итоге, некоторые значения путаются, становится сложно уловить ритм и смысл, — резюмировал шиферный ревизор. — Запомни: паузы между буквами должны быть в два раза длиннее пауз между сигналами. Паузы между словами — в четыре раза. Попробуй.       Он отстучал два новых предложения. Так выверено-чётко, что аж восхищало. Я попыталась повторить, но начала путаться даже в тех паузах, что до практики получались хорошо. Рассмеялась из-за своей бездарности, начала заново, но поняла, что забыла предложение. Надеюсь, человек, который обучил его дыхательным техникам попадет в рай. Аронский учтиво повторил набор сигналов. — Ещё медленнее, — скомандовал, откинувшись на спинку стула.       У меня невольно закатывались глаза, но я быстро возвращала фокус зрения на его требовательное ебало. Он недовольно поднимает брови, но ничего, кроме тяжелого вздоха, за этим не следует. Уже жалею, что данную богами блажь проебала на репетиторский визит. Надо было идти со Светкой на кофе, ну, или помогать Плисецкой в деканате.       Я вернула руку обратно на стол, начиная заново отстукивать предложение. — Давай ещё раз, с самого начала, — скомандовал Аронский, махнув рукой в воздухе.       Теперь ещё лучше понимаю Катьку. Медленно отстукивать буквы, наверное, так же мучительно уныло, как петь французские песенки без музыки. — Боюсь представить, что будет, когда мы дойдем до Паллады. — Валлада, — устало и низко закончила я. — Прямо как коммуна в Италии, — закрыв глаза, так же уставше ответил господин радист. — Давай заново.       Я замедлилась ещё на секунду. Теперь передача сигнала звучала, как ленивый дождь, барабанящий по стеклу. Аронский удовлетворенно начал кивать, так и не удосужившись открыть глаза. — Замечательно, — он улыбнулся, смотря из-под приоткрытых век. — Я хотя бы понял, где сидит ворон. — Ой, замолчите, — победно откинулась на стуле, запуская пальцы в волосы. Болят. Я столько по столу впервые стучу. — Усложним задачу.       У него даже руки прекрасно выглядят. Так плавно распрямляет пальцы, видно каждое сухожилие. Ох, была бы я художником — молилась на его ладони каждый день. Впрочем, будучи недокриптографом-лингвистом никто не мешает их боготворить. Аронский на секунду завис над книгой, снял очки, отбил новую комбинацию букв и это… что это за бред? Он измотался или сошёл с ума? — Что это? — я со смехом отбила странный макаронизм.       Ебнулся с концами, похоже. Выглядит, как кривые попытки Катьки вывести двусторонний письменный перевод на русский язык. Ох боже, дошло! — Это английский Морзе? Стойте! Я же его не знаю. — Вот сейчас и выучишь, — он захлопнул книгу. — Повторяй.       Боже, не читает из книги. Неужто знает такое полотно наизусть? Ох чёрт, чёрт, чёрт! Надо мысленно запоминать буквы, которых я даже не знаю. Ну и пытку ты придумал, это даже хуже синхронного перевода!       Так, всё более-менее логично. «W» — чистая копия «В», «С» — наша милая «Ц». А вот почему латинская дочь «V» — «Ж» даже не было времени понять. Паузы Аронский мне не прощал. Некоторые буквы были прямыми аналогиями, некоторые — косвенной имитацией. Остальные оставались настоящей загадкой. Разуму было сложно определиться: что запоминать — символы или смысл? Я, как сломанная стрелка часов, балансировала меж двумя понятиями, еле подавляя желание застонать. Постоянно сбивалась, пропускала буквы, чувствовала себя настолько отсталой, насколько ещё никогда не чувствовала. Но Аронский молчал. Не бросал еле заинтересованное «заново» и не просил замедлить темп. Просто шёл по стиху, как по прямой дороге, иногда делая перерыв на оценивающий взгляд.       Где-то на третьем «Nevermore» пальцы перестали дрожать. Я старалась концентрироваться на смысле, мимолётом — запоминать буквы. Символических пустот практически не осталось: я путалась разве что в тех, что были таковыми ещё пару минут назад. Перед следующим «Nevermore» даже успела сделать пару вдохов. Неимоверно сложно, нужно просто привыкнуть. И, кажется, у меня получалось. — Молодец, — он убрал ладонь с поверхности стола, так беззаботно легко, что не оставалось сомнений: для него это проще, чем открыть дверь. — Теперь отстукиваешь только ты, my radiant maiden whom the angels name Lenore.       Он продолжил поступательным и таким милозвучным «Quoth the Raven «Nevermore». Дьявол, даже шанса не остается просто остановиться и повторить! Разве это честно? Разве это разумно? Когда шифровка начинается с откровенной паники? «Q» ведь «Ш»? Или «Щ»? Ох, блять, блять, блять! Если не начну кодировать — он просто продолжит декларировать стих. — Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken, leave my loneliness unbroken, quit the bust above my door.       Так, спокойно, Вайсман. Английский твой второй родной язык. Просто запомни строчки стиха. Буквы — потом. Морзе — после них. Я прикрыла глаза, мысленно собралась, повторила про себя стих. Главное — не переводить на русский. Вот где ступень к краху. Английский мне как левая рука. Морзе — правая. Я справлюсь.       Отстучала всё одним потоком. Аронский сразу же продолжил: — Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door. Quoth the Raven «Nevermore».       Про правильные паузы рука не вспоминала: я старалась как можно правильнее отстучать хотя бы буквы. Потом поняла, что в медленном темпе будет проще. Немного замедлилась. Снова запуталась в паузах между сигналами и буквами. Всё идет по наклонной к неизбежно худшему. Если он во мне разочаруется — я его искренне пойму. Господи, как в себе не разочароваться после такого пиздеца? Я сейчас расплачусь. — And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting. On the pallid bust of Pallas just above my chamber door, — он прокашлялся, надел очки. — Всё нормально? У тебя руки дрожат.       Так издевательски перешёл на вопросы. Совсем не вовремя. Я, чуть не сбившись, повторила про себя «On the pallid bust of Pallas just above my chamber door». Судорожно вдохнула. Так, короткий-длинный, длинный-короткий-короткий, три длинных, три коротких, длинный. Я правда старалась, до онемения в пальцах, помогая себе второй рукой. Два длинных, длинный-короткий-длинный-длинный. Так сосредоточенно, выверено механично отбивала шифр, что вдумываться в слова забывала. Таинственно-прекрасный стих стал обычным материалом для кода, и, похоже, настолько обиделся сухому безразличию криптографии, что на последнем «door» перед «Quoth the Raven, «Nevermore» в палец попала… заноза. — Чёрт!       Какие злые здесь столы. — Дай-ка сюда, — Аронский сам забрал мою левую ладонь, свободной рукой доставая что-то из портфеля.       Вопреки ожиданиям, я в большей степени… расстроилась. У меня ведь почти получилось. Я ушла на таком нервном, уродливом пике: речь даже не о пропущенном поклоне, а количестве падений перед ним. Страшно спрашивать, сколько букв я отбила неправильно. Ох, он наверное и не считал. С моей вопиющей тупостью удобней было бы считать, сколько букв я отбила правильно. Ну и… пальцы болят, в копилку неприятного. Тот, с занозой — ещё терпимо. — Зачем вам пинцет?       Он, кажется, тяжело вздохнул. Сконцентрированный ещё прекраснее выглядит. И руки у него тёплые. Так и порывает сделать что-то неуместно-интимное, но вряд ли Аронский оценит. Вернее, оценит… но точно не положительно. — Люблю чинить часы на досуге.       Ага, а как же. Что, так сложно правду сказать, особенно после того сверхсинхронного перевода «Ворона»? Ювелирно зажал безымянный палец и, по ощущениям, вытащил не занозу, а целый участок кожи. — Думаю, на сегодня с тебя хватит.       Судя по взгляду в деревянную поверхность — обращение было к столу. Он и правда тут незаслуженная жертва, и то, что кусок необработанной доски так выверено наказал меня занозой прямо перед финалом — кажется слишком мудрёным для совпадения. Всё-таки жаль, я так и не дошла до конца стиха.       Прикрыла глаза. Сквозной ветер от окна к двери, нагретый летними лучами. Откинулась на стуле, победно вздохнула. Я хотя бы не растерялась. И много, на самом деле, запомнила. — Сложно было с квадратом?       И поднялась следом, большим пальцем третируя раненный. Почему такое ощущение, что заноза всё ещё там? — Немного. В основном из-за того, что о существовании такого шифра я не знал. — Как вы его решили тогда? — В шифрах главное ориентироваться не на зашифрованное сообщение, а на аномалию. В твоём ею были параметры квадрата перед самим посланием. Кстати, вот новая криптограмма.       Сложенная вдвое записка аккуратно легла на стол. Я с сомнением прикусила палец, не горя желанием приближаться к бездушному куску бумаги, и Аронский, закатив глаза, отдал шифр мне прямо в руки. Ох, да не в этом дело! Меня ещё кошмары от предыдущего мучают. — Ты хорошо справляешься. Даже если думаешь иначе.       Приятно. Погладил по волосам.

***

      Рабочие, закончив с залом, переползли в коридорное пространство, и теперь невероятно раздражающе встречались спустя каждый шаг. — Привет, — я смущенно помялась, заходя в зал, что с подносом делать не стоит.       Давно меня тут не было. Гостиную уже два года как нарекает своей спальней Агата. Ну и комната после ремонта оказалась бесполезной, за исключением старых книг, что не успели вернуться в комнату деда. Я бы и продолжала избегать гостиную, как птица змеиное гнездо, но требование Катьки извиниться перед её школьным другом оказалось настолько важным условием, что она, как въедливый будильник, капала напоминаниями на мозг после каждого «ну как дела?». В итоге, я собралась с силами, собралась с мыслями, просто собралась — не выходить же к нему в пижаме — и чтобы не превращать разговор в экзекуцию неловкостью, решилась совместить неприятное с полезным. — Привет, — ответил Саня, в попытках ровно повесить картину какой-то огромной серой скалы. — Тебе чем-то помочь? — Хочешь… лавандовый раф? — Чего? — он нахмурился, и удивительно случайно зафиксировал картину идеально. — Это такой кофе. — Ну… давай.       Поставила чашку рядом, на одноногий столик. Пришлось немного сдвинуть нарциссы, которые в своей сигнатурной манере высокомерно заняли всю поверхность стола. Весьма иронично, Агата, весьма иронично. — С чего это ты так подобрела? — он издалека осмотрел картину, и плавно сел в кресло, чуть не отправив в утиль те самые нарциссы. — Остальные отказались пробовать, — зато честно.       Саня понимающе кивнул. Осторожно покрутил чашку на блюдце, нервно поднося последнюю к носу. Ты чего, сомневаешься, избалованный? Думаешь, отравить кофе — такая легкая задача? Для этого ещё постараться нужно, еблан. — А ты пробовала?       Я цокнула языком, нервно опустилась в кресло рядом, забрала у него чашку. Сделала пару глотков, про себя подметив, что неосторожность пить концентрированный кипяток у меня, видимо, тоже от рано ушедшей бабушки. И поставила обратно на фарфоровое блюдце. — Не переживай, Ромео, если умрём, то вместе, — а язык-то обожгла, идиотка.       Вот и первый урок по кофеварению: не ставь чайник на ебаных пять минут, Вайсман. Саня уже более уверенно взял чашку, допил моё лавандовое месиво аккуратными поцелуями фарфора. — Слишком много сахара. А так неплохо.       «Неплохо» в моей системе ужасный результат. Значит, очередное поражение на пути к совершенству. Но ничего, мой путь домашнего баристы только начался. Я взяла поднос, встала с кресла. — Слушай, Алиса… если я что-то не то сказал в прошлые разы — извини. Я правда не хотел. Ты хорошо одеваешься, красивая и… не хочешь начать встречаться?       Лучше бы кофе и правда был отравлен. Чёрт, ну как донести человеку истину, что является очевидной только для тебя? Он просто выслушает, пожмет плечами и будет настаивать дальше. Дело даже не в Аронском, и оправдывать свой отказ им такое мерзкое лицемерие. По отношению ко всем. Я заметной нервозностью заметалась по комнате, на ходу строя диалог, что должна была если не озвучить, то придумать ещё в первую встречу с Саней. — Зачем? Зачем встречаться? — Потому что… не знаю. Ты мне нравишься? — Ты меня не знаешь. Ты не знаешь, нравишься ли мне. Что очень скверно, так как решило бы огромное количество проблем. Откуда такая уверенность, что в отношениях со мной тебе будет хорошо? — Это же отношения. — И что? — Отношения на то и отношения, что в них в любом случае… хорошо.       Начинаю завидовать его виденью мира. Если такие убеждения пришли из практики увиденного опыта, то я готова обменять учёбу в элитарном университете, знание огромного количества шифров и неплохие сиськи на деревянную жизнь строителя. — Тогда какой смысл в отношениях именно со мной? Если тебе нужна девушка для отношений, а не отношения для девушки, то, — развела руками, кажется, накапав логикой в качестве довода, — подойдет любая.       Он так и не начав, заткнулся. Задумался. Уже неплохой результат, Вайсман, определенно. — У тебя кто-то есть?       Ну, в каком-то смысле… — Нет. Я просто… против целенаправленного поиска отношений. И воспринимаю их как дополнение к человеку, который мне уже нравится.       А не «скотч и клей» к любой похожей на меня хуйне, — хотелось мрачно добавить. Всё-таки какой раздражительной занозой он не казался — грех с ним, как с ребёнком общаться. И то, что я до последнего держалась — заслуживает каплю снобного уважения. — Можем сначала пообщаться. Сходить на свидание. — Тебе мои… туфли не нравятся, — я нервно усмехнулась, зачесав волосы назад. Посмотрела на вечерние сумерки в окне. — Представь, что будет, когда я начну рассказывать про криптографию, про Билли Холидей, про то, как процесс индустриализации повлиял на изменение женских причёсок и одежды.       Ещё чуть-чуть, и растает сомнениями: начал понимать, что я пытаюсь до него донести. — Видишь? А для меня это важно, — плавно скользнула по ковру к выходу. — Поэтому… просто не трать на меня время. В мире полно девушек, что на эту роль подойдут намного лучше.       Ох, как-то… депрессивно всё завершилось. — Ну… тогда ладно, — он, пожав плечами, поднялся.       Сделал вид, будто ничего и не было. Взял вторую картину, у меня за спиной, будто я тут за стол второй стою, и вернулся к издевательству над стенами. Что, всё-таки его задела? Или, наоборот? Ох, блять, ну нет, ну что за загадка. А впрочем… всё, что требовалось от разговора по душам, я получила. Он, вроде, тоже?       Я вышла в коридор. Даже закрыла деревянную дверь, чтобы оставить все живое за ней наедине. Теперь стоит поиздеваться над кофе со льдом. Последний как раз в коконе морозильника трансформировался из воды. — А её можно вырвать с петель? — послышалось в другом конце коридора.       Агата, как голодный хищник, ходила влево-вправо перед старой советской дверью. Я скрылась на кухне, всё не решаясь закрыть дверь. — Госпожа, идея не из лучших. Здесь довольно старая, ненадёжная стена. Рискуем отломить кусок, если будем так грубо обращаться с дверью, — рабочий закончил свой неутешительный спич. — У вас правда нет ключа? Может, поищете? — С ключом проблемы. Есть ещё варианты? — Можем сначала укрепить стену в коридоре, а после перейти к ремонту запертой комнаты. Но всё же: рискуем обвалить ту часть, что находится внутри. — Ладно, занимайтесь пока ремонтом коридора, — устало скомандовала Агата. — Алиса? Можно тебя на минуту? — Я занята.       Я молниеносно достала банку с кофе, чуть не рассыпав его на ноги. Агата зашла следом, закрыла дверь. — Алиса, шутки кончились. Если ты думаешь, что я не возьмусь за восстановление того пыльного бардака, что ты называешь комнатой дедушки, то ты ошибаешься. В твоих силах отложить этот процесс, а не отменить его. — Ну, это мы ещё посмотрим, — зря я её провоцирую. Знаю, что плохо, но просто не могу. — Дай… ключ. По-хорошему прошу. — Это не «по-хорошему». — Алиса! Это не просьба! С тобой или без тебя — я попаду в эту чёртову комнату!       Я нервно сложила чашки обратно в шкаф. С такой тошнотворной гарпией над душой не то что готовить — просто стоять не хочется. — Хочешь делать ремонт — мучай коридор! В комнату не лезь.       Агата с грохотом отворила двери. Тяжелыми шагами вышла из кухни. В коридоре мерзким скрежетом задвигались вазы, попадала верхняя одежда. — Я знаю, что он где-то дома, — злостно бросила, проверяя днище выдвижного ящика в коридоре. — Так что даю тебе шанс отдать его добровольно, а не то… — Не то что?       Её прямой, уродливый взгляд впился мне в глаза двумя кинжалами. И доставать их никто не собирался. Мне казалось, ещё чуть-чуть — и она ударит. Но Агата, с пугающей сдержанностью, потянулась к верхней полке. Туда, где коробка с вещами дедушки. — Не трогай её! — Хочешь, чтобы я стала ужасной матерью?! Хорошо, Алиса! Пожалуйста!       Старые чёрно-белые фотографии, какие-то документы — сминалось, как обычный мусор, выбрасывалось на пол. Она небрежно искала что-то на дне коробки, демонстративно грубо, деструктивно. Я смотрела на всё это с нескрываемой тревогой, будто ноги вытирают лично об меня. — Хватит!       Всё содержимое коробки вывалилось на паркет. Печатная машинка с механическим звоном ударилась о пол, две клавиши закатились под тумбу. Глаза становились стеклом: дедушка столько пытался её починить. Господи, всего одна просьба — не трогай комнату своего же, блять, отца! И это, по мнению остальных, исправляющийся родственник? Это садист, который спустя восемнадцать лет вспомнил, что у него есть дочь! Я подхватила туфли, портфель. Злостно обходя выглянувших рабочих, направилась к себе.       И закрылась в комнате. Нужно успокоиться. Вдох-выдох. Взяла со шкафа первую попавшуюся одежду. Косметику, телефон, зарядку — чуть ли не впервые в жизни. Какие-то тетради, деньги. Спрятала ноутбук под одной из вязанных зимних кофт — потому что такая эгоистичная тварь, как Агата, и его сломает, лишь бы получить свой ключ. Внезапно дрожащими руками: у меня такое впервые. На всё остальное плевать: уж лучше она эту комнату вверх дном перевернет, чем ту, что напротив по коридору.       Ещё одним взглядом осмотрела спальню. Сомневающимся, напуганным — зеркало мой свидетель. Каким-то прощающимся — с деревянной шваброй. Вне сомнений, её после этого сломают и выбросят. Надела туфли, под странный шум в коридоре шарахаясь, господи, как запуганное насмерть животное. Помню, как дедушка шутил… что та пожарная лестница у моего окна как Змей-Искуситель для Евы. Но я никогда не сбегала и не хотела сбегать из дома — настолько мирно мы сосуществовали вплоть до его смерти. Кто бы мог подумать, что за восемнадцать лет примерной жизни его слова окажутся такими… пророческими.       Нервный смех. Я докуриваю последнюю сигарету и открываю настежь окно.