На Морзе

— А плащ забыла! Представляешь? — сокрушалась я коту, сидящему на могиле деда.       Он сливался чёрной шерстью с ночным небом на фоне, но его лучезарные малахитовые глаза всё ещё говорили о заинтересованном взгляде. Судя по чистоте шерсти и терпимости к людям — домашний. Но что он забыл у ворот кладбища, где за мной и пошёл к могилам — осталось загадкой. — Там же ключ от комнаты. Я идиотка, — коту было откровенно всё равно, идиотка я или нет. Он мягко перебрался ко мне на колени, прямо под гладящие руки. — Одно радует: ключ через дыру попал в подкладку. И найдет его Агата только если будет щупать мою одежду по пятнадцать минут. А она, конечно, ебнутая, но не извращенка.       Я поёжилась от ветра. Всё-таки, не одними ключами был ценен плащ. — С другой стороны, если она найдет дыру…       Я была амебой чуть ли не в прямом смысле. Потому что ушла из дома с весьма конкретной и единственной целью — забрать с собой ключ. Но, чёрт! Без ключа! Нет, серьёзно, разве это не показательная картина моим умственным способностям? Какой толк в золотой медали и учёбе на бюджете, если я прозаичной тупостью ставлю исполнение выше цели? Это как своё имя с ошибками написать. Зато красивым почерком, конечно.       И всё же, как я не старалась наступить на горло своей тени — ремонт имеет шанс затянуться на неделю. Агата, порывшись во всех возможных углах, успокоится, и решит, что ключ «благоверная дочь» забрала с собой. Ну и, будет ждать, когда сбежавший горе-родственник вернется домой. А я, как понятно, возвращаться домой в ближайшее время не собираюсь. И, конечно, все было бы намного проще, спокойней, надёжней, окажись ключ от комнаты деда со мной — но не всё же с первого раза, да? Будет уроком, если следующим разам… быть.       Ком в горле застрял. Всю ту коробку полноправно можно считать частью моей души. Но ничего. И не такие вещи чинились. Хоть бы с печатной машинкой ничего не случилось за время моего отсутствия. Всё-таки… плевать на ключи, главное, что меня дома нет. Пытки без жертвы не проводятся. А смотреть, как ломаются дорогие тебе вещи — самое настоящее истязание.       Когда мой мышиный побег подошёл к знаменательному концу — ехать на трамвае или идти в город через лес было уже поздно. Я так и застыла параллельно кладбищу, смотря на тёмные четырёхэтажные сосны впереди и чёрную бездну меж их ветками. Ближние деревянные столбы подсвечивались бледным оранжевым светом фонарей, и чем дальше уходили деревья в лес — тем чернела их природа. Настолько пугающий мрак, что кладбище на фоне леса казалось детской площадкой. Возвращаться обратно во двор и близ лежащие к нему территории — как час оказалось скверным вариантом: мою комнату наверняка вскрыли, и кроме воющего сквозняка ничего там не встретили. В общем, не повезло мне оказаться в ловушке собственного района. Завтра, после пар стоит остаться в центре.       Я нервно покачалась на лавке, еле не засыпая. Всё-таки кладбищенская тишина и холод располагали ко сну. — Дед бы охуел, будь он жив.       Столько неприятного последнее время происходит. Ровно столько, чтобы я не справлялась.       Аккуратно, не касаясь, накрыла кота объятиями. Хоть что-то здесь тёплое.       Ладно, отставить саможалость. Самое худшее уже позади. Да, быть уволенной отстойно. Да, ремонт в квартире ужасно не нравится. Но это просто тяжело. Это не невыносимо. Что однозначно согревает, как мои неловкие объятия кота. Возможно, поэтому я ещё не рыдаю себе в колени?       О-о-о, не дождёшься, Агата. Слёзы — последнее, что ты заслуживаешь.       Я подняла глаза к небу, замерла от восторга. На кладбище уж очень темно, зато хорошо видно звёзды. Есть узнаваемые созвездия, почти прозрачные галактики. Пояс Ориона украшением над волнистой линией могил, светлый градиент неба у ровного горизонта вдали. Ещё немного и будет утро. И мне бы поспать.       Я сняла кота со своих колен, аккуратно вернула на землю. И всё-таки вытянулась на лавочке, закрывая глаза перед небом. Бездну на лапах, конечно, такое положение дел и тел не устроило, и он вернулся наверх, пристраиваясь под боком. Ещё бы: спать вместе теплее, и животные об этом знают, как никто другой. Господи, ну почему в начале лета так холодно?       Я закинула руки за голову. Кажется, если держать конечности в тепле, то всё будет в порядке. Ну и «подушка» тоже не помешает.       Есть что-то романтичное во сне под открытым небом. Если, конечно, определять романтику по Тимофееву: таинство, изоляция, ни единой живой души вокруг. Буквально. Жаль, что к собору далеко: там звёзды ещё лучше видно из-за высоты. Небо, которое обычно вмещало, в лучшем случае, двадцать видимых звёзд, сейчас засыпалась целым порошком белых точек. Некоторые яркие, некоторые — еле видимые. Но всё же ощущаемые глазом. Знаю, что это из-за тотальной темноты вокруг, но всё равно казалось, что так быть не должно.       Может, сказать спасибо завтра Кате, что представила нас в академии астрономами, а не какими-нибудь физиками? Благодаря вранью пришлось звездный атлас учить, чтобы в лужу перед Аронским не сесть. Поэтому теперь могла отличить еле желтоватый Юпитер от искромётной Веги. Две большие планеты на небе. Кот успокаивающе замурчал. Чёрт, а глаза-то закрывать не хочется. — Узнавать созвездия на небе, как криптограммы решать, — я высвободила одну руку, почесала его за ухом, — похожие ощущения. Ты будто… находишь что-то драгоценное.       И я не врала. Ни себе, ни коту. Ощущение, будто и правда видишь больше, чем другие. Похоже, со всеми профессиями так, останься ты с ними в трепетном уединении. Аронский и Плисецкая наверняка чувствуют некое посвящение, изучая новый язык. И когда мимолётом слышат его на улице — тоже.       Как я не старалась закрывать глаза — они всё равно открывались и встречались то с полумесяцем, тёмную сторону которого отчётливо видно, то с дорожкой дальних планет, чем-то напоминающей туман. Но когда ветер самую малость исчез, а небесный эфир начал надоедать — открывались они всё реже и реже. Последнее воспоминание — как кот всё-таки выбрался из-под моей уснувшей руки.

***

— На кладбище?  — Ну хватит.       Вода, вместе с самим умывальником, казалась в университете грязной. Но ядрёный запах химикатов немного успокаивал. Что ж, выбор невелик — из окна видно вполне чистую лужу, но она, увы, проигрывает месиву из крана. — Алиса, ты спала… — На кладбище, да, — обхватив щётку губами, заблаговременно спрятала зубную пасту обратно в портфель. — Ты сумасшедшая.       В этот раз я уже ничего не успела ответить. Да и не то чтобы хотела. Катя, как въедливая мамка, любила стоять над душой и причитать о событиях, которые уже не изменить. Значит, моё участие тут сугубо номинальное. Она с таким же успехом могла устраивать трёпку аквариуму с рыбками или второму аркану, раз уж участь моей личности является обязательной. — Могла ведь мне позвонить! — Ты сама сказала, что твой французский дед не разрешает водить друзей на квартиру. А снова спать с твоим батей я не хочу. В смысле… хочу, но… — Алиса! Это всяко лучше, чем ночью… — На кладбище, да, — лирическим повтором закончила разговор и чистить зубы. — Подержи.       Я закинула на Катьку уже слегка влажное полотенце. Расстегнула блузку, выудив со дна портфеля тёмно-красное платье, что прихватила вчера не глядя.       Не то что я выбирала, но платье вытащила со дна шкафа нарочно. По весьма практичным причинам — не надо подбирать общий тон всего наряда, когда он состоит из всего одной вещи. Ко всему прочему, занимает не так много места. Сейчас, пережив одну холодную ночь на улице, кристально понятно, что стоило взять что-то тёплое и удобное, но по канонам новых оправданий — не всё с первого раза. — Бог ты мой, платье как у Джинджер Роджерс. — Ты смотрела фильм, который я тебе советовала? — мне много для радости не нужно. — Конечно. Я же твой учитель по свингу или кто?       Как легко увести разговор в другое русло. Что, теперь не так интересно отчитывать за ночёвку у могил? Ещё бы, платье я выбрала… весьма классическое ретро-эстетике. Тридцать шестые года, тёмный винтаж, всё такое. Выгляжу в нём, правда, как будто на свидание собралась, а не выживать ещё неделю на улице. Но раз Катька в восторге, то мне правда идёт. Её ретро-вещи обычно не впечатляют. — Чтобы завтра пришла в нём на ивент. — Если я два дня буду ходить в одном и том же платье, то люди подумают, что я спала на кладбище, — я театрально наигранно удивившись своим словам, поднесла ладонь ко рту, — ой! Это ж правда! — Ну так не спи на нём! — А как же духовное единение с родственниками?       Катя закатила глаза, прорычала что-то невнятное. Начала перебирать вещи на дне рюкзака, пока я разбиралась с воротником. Понимаю, почему просит в нём завтра прийти — оно легкое, такое воздушное. Красиво развевается от обычных движений, а в танце и вовсе изумительное зрелище, наверное. — Держи. — Что это?       Логично, что ключ. Но от чего? — Не спи на улице, умоляю. Уж лучше с моими родителями в квартире, они будут только рады.       Конечно, все же мечтают, когда к ним без личного приглашения вваливается в квартиру бездомная мышь с проблемной семьей. Боже, что она несёт? — Катя, нет, — я отступила от руки с ключом, как от прокажённого.       Но добродетель со свободной комнатой отказов не принимает. Возмущенно, не находя слов, жестикулировала руками, и в итоге закинула ключ куда-то в дно моего портфеля. — Мне он уже не нужен.       Что, раз не нужен, то обязательно хламом в мои вещи выкидывать? Ох, плевать, даже искать его не буду. Силой туда она не затащит. А лежащий на дне портфеля ключ не обязывает меня идти в чужой дом.       Я собрала вещи, последний раз взглянула в зеркало. Точно, чуть не забыла про помаду. Ушедшая Катя сделала мне огромное одолжение — в спокойной обстановке легче накраситься. Однако, выйдя в коридор, стало ясно, что подруге просто надоело подпирать кафельную плитку университетской уборной, и она, сложив руки на груди, раздраженно пыхтя, взвалилась на колонну с бюстом Ахматовой. — Идём на репетицию или вернёшься к себе, в склеп? — о да, это клеймо похлеще изучения итальянского на пьянке. — Пойдём, мне всё равно заняться нечем.       Окно перед второй парой оказалось божьей блажью для всей нашей творческой трупы: Катька и так в университет приходит к первой, чтобы спокойно подготовиться к мукам на двустороннем письменном переводе, у Димы какие-то срочные дела в обед, а я тут с самого открытия, в общем. Надеюсь, данный образ жизни не успеет войти в привычку. Но отрицать не стоит — звёзды сошлись, не зря вчера пытала их глазами до самого сна. — Кстати, можешь завтра у Аронского выпросить ключи от семьсот шестой? — выглядело, будто Васильева задает вопрос телефону в руках. — И заодно предупредить об ивенте. — Ладно.       Нихуя выпрашивать, я, конечно, не намеревалась, а спорить с Катей не прельщало. Надеюсь, свезет, и она просто будет открыта.       Преподаватель по вокалу уже отирался в актовом, созерцая летающую на свету пыль. Обернулся на эхо моих каблуков, приветственно разводя руки. — Димас! — я так обрадовалась, не видела его со дня увольнения.       Он меня мягко обнял, потрепал по голове. — Ты как? Нашла новую работу? — В процессе.       Ну не надо расстроенно глаза отводить, не конец жизни — увольнение. — Ох, Мун так распереживался, что обидел тебя, — враньё бездарней ещё поискать надо. Что достижение — я живу в союзе с собой почти девятнадцать лет. — Сказал, что рекомендацию хорошую напишет. Несмотря на то, что ты инфузория невежливая. — Это цитата? — Это я попытался сгладить, — он убрал ладони с моих плеч, обратился к Кате. — Ну что, готова, мать? Попробуем сегодня с музыкой. — Конечно! — Распевайся давай.       Они снова ушли по разным углам актового, а я засела на передних рядах партера. Неимоверно бессознательно клонило песочными глазами в сон, и я, свернувшись ночной кошкой, решила в нём не отказывать. Тихий напев Катьки к этому символически располагал. Закрыла глаза и поджала под себя колени. Неудобно, но не на полу же спать? — Эй! — Не трогай её.       Веки на секунду приоткрылись и сразу упали обратно. Да благословят ангелы Катю. При всей моей иудейско-атеистической натуре. Мелодичное пение возобновилось. У неё, кстати, хорошо получается. Зря Аронский подъебывает её на каждой паре. — Что, новый шифр решать не будешь? — Димас сел рядом, заговорил так противно громко, что я чуть не застонала от негодования. — Дима, отстань. — Покажешь?       Я не глядя протянула ему блокнот с решенным и новым шифрами. Пусть только попробует ещё что-то сказать. — Ох ну ничего себе полотно текста, — он аккуратно развернул полностью исписанный лист, принимаясь читать. — «Человек, что пригласил её из ювелирной академии, называл себя художником камня, Георгом, и голос у него был гладкий, спокойный. А вот владелец камня — острый и холодный, как сам алмаз». Что это? Инструкция по расшифровке?       То что он прочитал — было небольшим куском текста из всей записки. Кажется, даже первым предложением. — «Неогранённый Алмаз». — Тут ещё какие-то цифры, — он поднял записку над головой, и я, приоткрыв глаз, увидела столбец с невидимыми чернилами на свету.       Надо было отдать прошлую криптограмму Диме. Он бы нашёл ебаный «ультрамарин» за две секунды. — Скорее всего, ключ. — Ну и бред, — вынес свой вердикт репетитор по вокалу. Бросил мне на лицо записку и поднялся. — Ну что, ты готова, Кать? — Да.       Видимо, даже пять минут сна слишком непосильное награждение для человека, что и так пришёл на вашу ссанную самодеятельность. Мудак безжалостный, вот ты кто, Дима.       Я раздраженно отодрала записку от лица, аккуратно свернула вдвое и вернула блокноту. Неплохая идея — решить загадку сейчас, но видит космическое целое, мне не до криптограмм в таком состоянии. Я еле глаза держу открытыми, а умственные операции это, кажись, процесс посложнее. Психологи их на третьем курсе проходят, значит, не палкой махать это ваше «думать».       Сначала тихо, но с каждой секундой нарастая, заиграла уже надоевшая своей мягкостью «Il y a». Кошмар. Только после бессонной ночи понимаешь, насколько некоторые песни могут убивать своими колыбельными мотивами. Но Катя, самую малость, «сглаживала» задачу. Вытянуть песню на субтонный фальцет, коим спет оригинал, у неё никак не получалось. И с каждой строчкой это осознание закреплялось не только в моей барахлящей голове, но и в мыслях подруги. Она нервничала, забывала строчки, голос у неё ощутимо дрожал. И остановил её не Дима, не я, а её привитое чувство совершенства. — Я не спою, — плаксиво озвучила Катька, едва музыка утихла. — Ну, не переживай, — принялся утешать Дима. — У нас ещё есть время, не последняя репетиция же. Алиса, ты что скажешь?       Они синхронно уставились на меня, и я сонно подняла глаза от поверхности блокнота, которую гипнотизировала целых две минуты. «Алиса, ты что скажешь?», — противно передразнила я. «Хуево», — скажет Алиса. И будет совершенно неоспорима. — А? А что мне… сказать? Она так-то права.       Кто-то же должен озвучивать что-то, помимо вежливого «не плачь». Судя по одному суровому и одному сверхрасстроенному взгляду — не такой правды эти стены желали услышать. Я поспешила исправиться. — Но вообще, с французским дела у тебя получше, чем в прошлый раз. Ещё пару раз споешь, и моё присутствие перестанет быть необходимостью.       Последние слова должны были её обрадовать, но Катя продолжила нервно вышагивать по сцене, зачёсывать волосы назад, тяжело дыша. Ну, сами виноваты. «Эксплуатировали прекрасное контральто Катьки и песни Нины Симоне», — повторила я давние слова Димаса. Понятно, почему фальцетом нихуя не выходит. Задротить нужно было совсем другие песни. Но в целом… на сопрано свет клином не сошёлся. — Почему бы не спеть низким голосом?       Диму идея заинтересовала: он перешёл от вдумчивости в какую-то осознанность. — Нет! Я должна спеть сопрано. — Почему? — Потому что так сказал Альберт Сергеевич. — А если он попросит ещё две руки отрастить — справишься? — с вызовом и пренебрежением спросила я. Хватит уже деду в невозможном потакать. — Катя, он совсем с твоими возможностями не считается. Во всём. Он даже тему курсовой выбрал сам! Разве это хорошие отношения? — Отношения? — охуел Димас.       Ой. — Если надо будет — отращу! Но раз он этого не требует — значит, считается! — гневно выпалила Катя.       И развернулась спиной. Ох, ну хватит-хватит-хватит. Ненавижу деда, если бы не он — я бы сейчас спала на уютных диванах восьмого, а не уговаривала оперную приму с нижних этажей забить на правила ебнутого эксцентрика, что носит бархатные пиджаки даже в знойную жару.       Мы переглянулись с Димой. Нет, всё, моя часть лепты уже внесена — сверх должного. Я, отмахнувшись, закрыла глаза и вытянулась в кресле. Уговаривать её спеть хорошо уже за гранью нормального. — Катя, может, всё-таки… — Дима, нет. — Давай хотя бы попробуем. У тебя же крутое контральто, грех не поэкспериментировать. — Под музыку не подходит. — Ой, да плевать на музыку, — судя по звуку, он сам поднялся на сцену, отодвинул бархатный занавес, за которым стоял рояль. — Давай. Тебе три минуты жаль?       Хоть кто-то у нас неунывающий. Глаза невольно проследили за тем, как Димас открывает крышку инструмента, хрустит пальцами, снова поворачивается к Кате. В ожидающем молчании, ничего не говоря. Под таким вниманием кто угодно сдастся. Катя неохотно подошла к микрофону, старательно не смотря в моё сонное и уже порядком злое лицо. Уставилась в левое окно, считая лучи солнца.       И девственная «Il y a» превратилась во что-то взрослое. Более уверенное, томное и, на удивление, лёгкое. Дима профессионально подхватил темп, иногда ускоряя мелодию, если Катька начинала ебланить и с нервов ускоряться. Но несмотря на незначительные косяки — низкий вариант песни был намного лучше, органичней. Песня без той сентиментальной наивности звучала элегантно, с каким-то уставшим пониманием к миру. Клавишные всю эту меланхолию великолепно дополняли: благодаря фортепиано песня ощущалась задушевно таинственней, попросту хорошо. — Идеально! Поработать немного над ритмом, мелизмами — и все на вашей «Лихорадке» умрут от восторга!       Есть повод туда не идти. — Ну не знаю. Это же совсем другое. — Тимофеев сказал, что не разрешает менять песню. А про голос он ничего не говорил, — с какими-то адвокатскими замашками нашла дыры в его словах. — Это правда намного лучше предыдущего варианта. Ко всему прочему, что-то новое. — У меня ощущение, что я его обманываю. — Не-ет, — синхронно отозвались мы с Димой.       Катя недоверчиво нахмурилась. Сжала стойку микрофона, плавно считая глазами доски сцены. — Тебе что, не понравилось? — Было легче петь, и звучала я намного лучше. Не спорю. Но это ведь не то, что нужно.       У меня едва глаза не закатывались от придирчивости этой иконы контральто. Господи, ты же идеально спела. Ну что ещё не так? — Катя, твоя цель — не спеть песню «так, как нужно», а спеть её отлично, — начал подбирать слова Дима. — И ты только что справилась с этим заданием. Осталось отполировать бриллиант и дело с концами, — видимо, шифры Аронского плохо влияют не только на меня. — Согласна?       Катя прикрыла глаза, сложила руки на груди. Но долго обдумывать такой вопрос — лицемерно, и по отношению к наблюдателям, и по отношению к уже признавшейся себе. Поэтому через пару секунд в актовом зале эхом повторилось «согласна». И репетиция возобновилась с заново поднятой крышки рояля.

***

      Университет закрывался в томные десять вечера, вместе с последней вечерней парой. На часах было почти восемь, но в коридорах встретить даже одного человека было великой удачей. Мне как-то не хотелось покидать альма-матер раньше, и оттого добровольно, потому что в здании было всяко теплее и уютнее. Ко всему прочему, можно было зарядить телефон и преспокойно поспать на восьмом. Но уборщица, обнаружив моё сонное существо на диване последнего этажа — согнала его к чертям собачьим. Ну, то есть, на седьмой этаж.       И вот я засела на деревянной, неудобной лавочке в мёртвом коридоре, недалеко от кафедры. Слышались ленивые разговоры двух-трёх людей, приглушенно и тихо, даже успокаивающе. Темно было, хоть за окном во всю цвел закат. Я перебралась ко второй коридорной лавочке, когда из кафедры начал слышаться беззастенчивый и громкий смех. Но снова не успев уснуть, прислушалась к звукам из открытой аудитории.       Кто-то вертел что-то на столе, и раз в несколько секунд слышались щелчки, какие-то тихие удары. Я закрыла уши, глаза, отвернулась к стене, но в итоге съел меня не раздражающий ритмичный стук, а интерес. Ну что там? Кто-то в пинг-понг с кликером для собак играет? Я осторожно выглянула из коридора в аудиторию, и господи, какие знакомые лица отираются по вечерам в столь мрачном месте! Благоверный Аронский, сидящий за столом, уныло играл сам с собой в шахматы.       Меня он совсем не заметил, потому что я в своей тихой поступи была сегодня неподражаема. Обратил он на меня внимание только тогда, когда я села напротив него, перед этим сделав ход за чёрных. — Что вы так поздно делаете в университете? — сонно поинтересовалась я, подперев голову рукой. — А ты?       Ох чёрт, а ведь вопрос с зеркальным подвохом. И на него у меня нет подходящего ответа. — Я первая спросила. — Последняя пара через пятнадцать минут. Я вместо госпожи Заречной, — то, что он ждёт моего ответа, было понятно по паузе в шахматах.       А вот… про Заречную не обязательно было говорить. Каждое её упоминание, как поворот ножа в сердце. Душевно больно, в общем. — Готовилась к двустороннему письменному переводу завтра. У меня… ноутбук сломался.       И, возможно, это даже не вранье. Если Агата его таки нашла в шкафу. Аронский поверил. — Почему домой не идёшь?       Ах, нет, чёрт, ну надо же тебе всё знать. — Как-то не хочется, — проебывая последнего коня, грустно вздохнула я. — Можно у вас на паре посидеть?       Поебланить, раз уж на то пошло. Раньше с этой задачей отлично справлялась работа, но даже Катя не предвидела моё недобровольное увольнение. Аронский запустил руку в волосы, посмотрел в окно. Сомневается, естественно. Я же ему вижусь, как кость в горле. Ну, или ферзь на F5. — Я не буду мешаться. Честное слово, — опустила взгляд на шахматы, соблазнительно прошептала. — И уберу королеву.       Он моё предложение заманчивым не нашёл, но взгляд на доску таки вернул. И без ответа не оставил. — Ладно уж.       Королеву всё-таки пришлось убрать, потому что он гениально навязался к ней со своей ладьей. А вот если бы Агата оплатила шахматную школу в девятом классе — Аронский сейчас молил бы о пощаде.       Доиграть партию не дали те самые вечерники. Чему я несказанно рада — ещё шесть умных ходов, и я небуквально, увы, сосу. Небольшой народец из восьми где-то человек. Ух, у них прямо на лицах написано, какой занимательной они находят вечернюю пару в среду. Аронский устало, даже как-то пьяно согнал меня от преподавательского стола в сторону парт, и я засела почти за самой последней, чтобы лишний раз ему глаза не мозолить.       Можно морской сиреной затянуть их препода в общение на Морзе. Хотя, после того аудиторного репетиторства, про Морзе хочется забыть, минимум, на неделю. Да и я обещала, что не буду его отвлекать. Ладно, попробую решить новый шифр. Ходят слухи, что под прекрасный английский баритон это дело идёт быстрее.       Я включила фонарь на телефоне, перетащила записку к себе на колени, подложила под неё фонарь. И на обороте, где как раз оставалось немного места, нашлась целая строчка чисел. «1-11, 2-7, 3-3, 4-24, 5-21, 6-18, 7-3, 8-15, 9-1». Хм-м, алфавитный шифр? Я попробовала подставить буквы, но вразумительного ничего не вышло.       Хотя, определенный смысл в «ай, бё, вв, гц, ду, ер, ёв, жл, за» найти реально. Попробовала составить хоть какие-то комбинации из этих букв, но всё шло негладко. Видимо, не алфавитная криптограмма. Что Аронский говорил? Нужно обращать внимание на аномалию? А что, если таковой является не незримая комбинация после притчи, а сама притча? Не просто же так она весь лист занимает.       Каждый абзац был строго разделен одной пустой строчкой, из-за чего текст казался объемным. И, что уж скрывать, почерк у Аронского немного беспорядочный. Моя интуиция споткнулась о последнее слово. Выхватила его из общего потока мыслей. А что если… шифр в конце — это инструкция к порядку? Я снова вчиталась в буквы шифра. Господи, да! Первая пара букв начинается с «а», вторая — с «б», третья — с «в». Если перевести обратно в цифры — это буквально один, два, три, четыре, пять. Ох, воистину зря зацепилась за А1Z26. Тут числа — просто числа. Я отложила буквы, вернулась к номерам. Так, и что в притче может быть под порядковым номером? Абзацы? Одинокие, незаполненные линии как ответ.       Аронский что-то тихо рассказывал на фоне, задавал вопросы. Я и не заметила, как прошли первые двадцать минут пары. Да, алфавитные танцы забрали много времени.       Взяла ручку, пронумеровала абзацы строго по порядку. Так, в начинающем абзаце, значит, нужно экспроприировать одиннадцатое слово или знак. Вчиталась в первое предложение, то, которое выбило из колеи Диму. Сначала попробовала вытащить из истории слова, но очень быстро поняла, что затея скверная — не во всех абзацах было назначенное количество слов. Значит, возвращаемся к символам. Переписала себе в блокнот букву «п». Проделала так с каждой буквой, но ничего вразумительного не получила. Несуразное «пдкаиуаи» никакой смысловой нагрузки не несло. Может, тоже зашифровано? Ещё долгие попытки расшифровки — я пробовала и Виженера с его негласным ребёнком «ультрамарином», и шифр Цезаря, его любимый 7 и 2 ROT, но дело шло к тупику. Опять что-то упускаю? Нужно зацепиться за аномалию. Какая здесь аномалия?       Снова принялась читать притчу. Вдумчиво, не с высокомерным постулатом «И так миллион раз её слышала». Она казалась какой-то нескладной, сумасшедшей, бессмысленной. Первой рациональной мыслью было «Конечно, это же старая притча», но чем больше я вчитывалась, тем больше понимала, что всё идёт не по задумке. Вот Георг заступается за Ару, а в следующем абзаце хозяин её только выгоняет.       Рука сама потянулась к ручке, зачеркнула каждую цифру у абзаца. Что ж, кажется, аномалия найдена — абзацы притчи, оказывается, не в том порядке. Ох, Аронский, ненависть и правда другая крайность любви. В назидание решил заставить перечитать «Неогранённый алмаз», чтобы поверила в благодушие твоих намерений? Слышал же, как меня тошнит от этой истории. — Есть у кого ножницы? — тихо спросила у впереди сидящих, но король здешних сов всё равно меня услышал.       Таким недовольным взглядом уставился в душу, что задохнуться можно. Ну что? Не смотри на меня так, я решаю твой же шифр. — Вот, — передала насмешливо какая-то девушка.       Я с благодарностью кивнула. Разделила абзацы на части, принялась складывать, как настоящий пазл. Постепенно, линейность истории восстанавливалась, и притча, порядком надоевшая, сложилась в прекрасную — но всё равно надоевшую — картину. Я заново их пронумеровала, на случай, если не закончу за одну пару. Прочитала про себя: «1. В Таргесте раннее небо напоминало холодный янтарь. И хоть Ара не знала, какого цвета янтарь, её руки находили этот камень приятным на ощупь. И утренняя тишина в Таргесте находилась приятной её слуху: где-то вдали слышались церковные колокола. И пение птиц на кованой ограде музея. 2. Человек, что пригласил её из ювелирной академии, называл себя художником камня, Георгом, и голос у него был гладкий, спокойный. А вот владелец камня — острый, холодный, как сам алмаз. 3. Едва увидев Ару, её длинные паутинные пальцы, слепые глаза и юное лицо, он воскликнул: «Убирайся прочь! Гранить алмаз должен мастер, а не слепая!». Два беззвучных стража вывели ювелира из зала. Двери музея с деревянным скрипом закрылись. 4. Георг обратился к хозяину: «В академии её паутинные пальцы называли лучшими, а слепые глаза — открытым разумом. На её юное лицо не смотри, смотри глубже. Дай шанс её таланту». Хозяин засомневался. 5. Тогда Георг добавил: «Я помогу ей сделать твой алмаз бриллиантом, не дам испортить ни его грани, ни его природу. Прошу, верни юную Араанну в залы музея». Тогда хозяин камня, отворив дверь, приказал вернуть Ару. И поручил ей гранить превосходной красоты алмаз. 6. Георг привёл ювелира в мастерскую. Затем обратился к расстроенной Аре: «Не слушай слова истинного слепого. Я вижу больше, чем ты и он, и я помогу вам сделать алмаз прекрасным». «Спасибо, что заступились за меня, — измотанно, но благодарно прошептала Ара. — Я обещаю, что мои руки станут не хуже глаз, и бриллиант веками будет удивлять посетителей музея своей искусностью». Георг кивнул и познакомил руки Араанны с неогранённым алмазом. 7. И приступили они к огранке октаэдра. Сначала аккуратные пальцы ювелира гранили его верхний угол, острый и холодный. Ара гладила каждый выступ, слушала голос алмаза, чтобы убедиться в точности его граней. Хозяин изо дня в день навещал Ару и Георга, и чем больше краёв приобретал алмаз — тем мягче становился хозяин к Араанне. День за днём, камень приобретал тридцатую, сорок пятую, пятидесятую грань. Георг сдержал своё слово: внимательно следил за обработкой камня, приносил инструменты, тщательно рассматривал будущий бриллиант. На работу уходили беззвёздные ночи, холодные утра и солнечные дни. 8. Пока камень не приобрел пятьдесят седьмую грань. Хозяин алмаза, только зайдя в мастерскую, воскликнул: «Какой прекрасный бриллиант!». Тогда Георг подошёл к окну, распахнул изумрудные шторы и поднёс его к свету. Утренние лучи теплом пронзили камень, и он засветился всеми благородными цветами. И комната, пораженная его красотой, переняла витражные краски на себя. «Это твоими стараниями, твоим талантом он стал драгоценностью, достойной славы! — радостно продолжил хозяин музея. — Прости, Араанна, мою слепоту, прости, что вознамерился отправить тебя домой!». Араанна простила владельца бриллианта, поблагодарила Георга, что стал её наставником. И попросила помочь вернуться в столицу. 9. На следующее утро бриллиант отнесли в зал, где он, как король всех драгоценностей, гордо восседал в центре музея. Посетители долго не могли перестать любоваться камнем, что ещё веками удивлял их своей искусностью. Они спрашивали: «Кто автор бриллианта?», «Кто сделал из обычного камня такую кристальную красоту?» на что Георг гордо отвечал: «Моя прекрасная Араанна».       Пара закончилась без звонка, все просто в какой-то момент начали собирать вещи и уходить. В аудитории осталось всего четыре человека — две девушки, которым Аронский что-то объяснял, и я, еле очнувшаяся от притчи. Аккуратно вывела в блокноте брата-близнеца «ультрамарина» — «аквамарин», и удовлетворенно захлопнула. Больше похоже на кодовое слово, чем на шифр. И раз это ключ, то где его «дверь»?       Ладно, чем не повод помучить вопросами фаната заебавших меня притч? У него прям на лице написано, как он этого хочет. Я подошла к преподавательскому столу как раз тогда, когда две студентки, какими-то злыми и насмешливыми взглядами уколов мою ожидающую фигуру, вышли из аудитории.       Ох, скверно такие вещи на себе ловить. — А где криптограмма к этому ключу? — я указала на расчлененный «Неогранённый алмаз», прежде, чем спрятала в портфель. — У тебя.       Так, это уже странно. Аронский совершенно точно дал только одну записку. Ох-х, только не говорите, что он ещё что-то невидимыми чернилами исписал? У меня с собой только прошлый шифр, к остальным нужно возвращаться домой. А я, конечно, люблю его, но не настолько. Ладно, плевать. Одной криптограммы на сегодня достаточно. — Провести тебя до остановки?       «Провести тебя до остановки?» было, как правило, прелюдией перед прощанием. И вопреки сравнению — такие прелюдии меня вгоняли в тоску. Ясно теперь, почему разрешил посидеть на паре. Хотел самолично сплавить домой. Я грустно опустила глаза. Так хотелось побыть с ним ещё немного. — Почему вы меня постоянно проводите? — Аронский аж напрягся от такой резкости. — Всмысле… ну…       Ох, как дико это будет звучать, наверное. — Хотите я вас проведу?       Аронский ехидно улыбнулся. Защелкнул застёжку портфеля, поднял взгляд на моё рубиновое лицо. — Хочешь прогуляться по Итальянскому кварталу? — Ну… да, можно и так сказать.       Чёрт, я так долго придумывала логичный повод потащиться за ним, а он раскусил мои планы за одну муравьиную секунду. — Ну, раз уж так, — Аронский что-то прикинул в уме, посмотрел на наручные часы. — Собирайся. Покажу тебе одно прекрасное место.