На Морзе

      Когнитивная мука под названием «Должны ли преподаватели соглашаться на вечерние прогулки со студентами?» определенно станет темой моей следующей курсовой. Потому что по этому вопросу накопилось столько возражений, оправданий, догм и теорий, что вытрясти их из карманов в каких-то тридцать страниц рассуждений кажется вполне логичным исходом.       С другой стороны, мы идём тусить в концлагерь фонтанов в совершенно иных социальных ролях. Мы легитимные друзья. Да, друзья. И чем больше я это себе повторяю, тем навязчивее верится.       Молчание шло с нами, и только в лифте удалось обмолвиться парой дежурных вопросов. Хотя, это заботливое «как у тебя с курсовой?» пришлось моей млеющей части по душе. Но оказавшись на улице, за дверями университета, я внезапно поняла, что необъятное количество тем мы всё никак не успевали обсудить. По разным, вынужденным причинам. И закатный воздух, в паре с запахом травы, подтолкнули меня к, самую малость, другому потоку вопросов. — Почему Плисецкая попросила именно вас о помощи?       Просто… она кого попало о помощи не просит. Для неё же все люди идиоты с отрицательным айкью, и мои двенадцать она находит даже занятными. Ну а просить о помощи ежей беспозвоночных в парадигме Плисецкой настоящее преступление против человека. Человека разумного — к коим она себя относит. Возможно, со скидкой на маразм. — Потому что доверяет, — Аронский аккуратно открыл ворота второго корпуса, пропуская вперед. — Она была и моим научным руководителем в университете, поэтому знает, в каких вещах я силён, и где могу помочь другим. Хотя, признаться честно, вычислительная лингвистика меня не так сильно привлекает, как вас с Плисецкой.       Хотелось спросить «А что привлекает?», но я прикусила язык ещё до того, как успела сформулировать вопрос в мыслях. Уж слишком двузначно, интимно и непорядочно он звучит. Да и ответ, при желании, я смогу и сама собрать: учитывая, что говорил брат Август в соборе Девы Марии Маджоре, что сам Аронский неоднократно повторял, какая-то теолингвистика в его мировоззрении наверняка мать всех наук. Или какие там вообще есть направления на стыке лингвистики и религии? Все же я спросила:  — У вас тоже есть направление, по которому вы работаете? — Да, — укладывая какие-то листы в портфель, ответил Аронский. — Философия. — Философия?!       Его моя реакция позабавила. — Учился я, как и ты, на лингвиста. Но магистратуру закончил философом, — на одной из бумаг он внемлюще остановился, но разговаривать со мной не перестал. — Впрочем, если бы не пошел в магистратуру — всё равно бы занимался изучением философии языка. Она как раз планируется у вас на третьем курсе. — «Сумма Теологии» разве не религиозная литература? — Фома Аквинский средневековый автор, а в эту эпоху рамки между философией и религией были сильно размыты, — он поправил очки, достал вибрирующий телефон, — если вообще были. Минуту.       Уже второй раз прикусила язык, так и не сказав, что хотела. Вообще грустно, что мои знания по философии ещё хуже, чем успех в делах любовных. Ввиду того, что пары извращенца Беглова, который диктовал лекцию быстрее, чем дрочил на Канта, в отличии от отношений с парнями, проебать можно. Нет, погодите, отношения тоже реально проебать. Просто в другом смысле. Значит, потому, что пары по философии крутыми минетными техниками не компенсируешь. Нет, погодите…       Аронский, коротко изложив какую-то незнакомую мне информацию, сухо попрощался и убрал телефон обратно в карман. — Почему спрашиваешь про Плисецкую? — Вы знали, что она ещё читает лекции в академии? — Сложно не знать, когда каждый месяц на кафедру приходит ректор и просит её этого не делать, — насмешливо выдохнул Аронский.       Ну, теперь понятно почему мне стабильно раз в сезон везёт заходить с ним в переполненный лифт, присоединяясь к коллективным проклятиям бабки-лингвиста и её парам на восьмом. Плисецкая исключительная икона университетской секты, и если у этой «иконы» вдруг появляются ноги, влекущие мать в академию — выглядит, как библейское предательство Каина.       Так о чём это? «Сумма Теологии» на меня скверно влияет: что-то я много о Боге размышляю. Ну ещё бы, тут слева его земное воплощение. Надо перетереть с ним за «первородного титана», если разгонять в контексте религиозных метафор дальше. — В академии есть ещё один крутой преподаватель на кафедре криптографии. Знаете, как его зовут?       Аронский уклончиво отвел взгляд. Но все же ответил. — Знаю, — тяжело вздохнул. Ох чёрт, он ведь и оставить меня одну может после таких разговоров. — Послушай, Алиса. Узнаешь ли ты о том, что мой отец работает на кафедре криптографии — был скорее вопрос времени, чем случая. Но я настоятельно прошу не связываться с ним.       Как-то ты поздновато, Аронский. Мы после трёх еврейских свиданий расстаться успели. — Почему? Он крутой доктор в области криптографических наук, меня к нему так и тянет, — с какой-то ироничной вульгарностью прозвучало. — Преподаватель он хороший, и я был бы рад, учись ты у него. Но дальше криптографии лучше не лезть. — Почему?       Моё инфантильное существо смерили острым взглядом, будто третий Таро-глаз Катьки вполне материальная вещь, и его дают погонять на выходные со словами «бля, не сломай только». Да, было бы безусловно круто, но Аронский не учёл двух вещей: сегодня серая среда, а безвозмездное обучение Морзе не просто так украшено словом «безвозмездное». Так что не закатывай глаза и отвечай. Я мысли читать не умею, а твоя змеиная скрытность не дала моим рукам собрать весь семейный анамнез для крутого перечисления бабушек до пятого колена. — Видишь ли, моя неприязнь косвенно взаимна. И она имеет свойство распространяться на людей, с которыми я связан.       Ах, ну да. Фото Заречной он, наверное, вместо мишени в Дартс использует.       Хотя спорить я не собиралась. Так сказать, теория о патогенной неприязни вполне подтвердилась в экспериментальной ситуации. И хоть его батя вполне мягко сообщил, что мой остракизм из «Древних Афин» связан с тем, что эти руины сейчас административно-бюрократическое заведение по советским пропускам, я вторым слоем кожи ощущала, что вскрывшаяся ложь сыграла в этом не последнюю роль. — Почему взаимна?       Интересно, на каком «почему?» у него появится желание доказать, что аркан повешенного — на самом деле моё недалекое будущее.       Аронский еле удержался от тяжелого вдоха. Да, меня теперь так просто не отклеить. Я как жвачка в волосах. Поможет только пульверизатор с водой или нож. Ладно, заебал, рассказывай. — Твоей матери понравилось бы, откажись ты от общения с ней?       Ловко он свёл всё в плоскость моего семейного древа. Но забыл, что у госпожи Вайсман есть ещё один способ избежать анализа её детско-родительских транзакций. Прикинуться тупой. — Думаю, да, — расслабленно пожала плечами. — А тебе понравилось? — Что?       Мне не хватает только нити слюны и тупого взгляда вперёд, но Аронский умело обходит высокоинтеллектуальные стратегии нечеловеческой сдержанностью, в очередной раз доказывая, что пара из ебаного дегрода и дятла-терпилы заключается на небесах. — Матушка оставила тебя в детстве на попечительство деда. Это, в общем знаменателе, тот же отказ от общения, только ты ничего предшествующего такому поступку не совершала. — Ну, дед мне нравился. В том смысле… что…       Я беззвучно подбирала слова, за чем Аронский с садистическим восхищением наблюдал. — Расслабься, Электра, — рука мягко легла на плечо, и я оставила попытки перевести неловкость во что-то приемлемое. — Не любят люди, когда от них отказываются. Уж слишком сильно это задевает. В каких бы отношениях вы не находились.       На этом и закончили. Обсуждение похоронило себя под асфальтом, что ненавязчиво переходит в мостовую. Ответа на «понравился ли трёхлетней тебе уход Агаты?» я избежала, но почему окончание разговора ощущается так, будто он невидимо вытащил его из меня? Неловко почесала ладонь, опуская взгляд на провожающий нас бордюр. А когда снова подняла — встретилась с уже знакомыми красными крышами.       Итальянский квартал был похож на интроверта-эстета, что любил упиваться своим одиночеством и самобытностью, демонстративно сторонясь других кварталов. Местом с одной стороны, странным, с другой — очень уютным: деревянные ставни, цветы на окнах, блестящие стёкла. А странным потому, что сильно выбивался из ритма жизни остального города. Тут всё было очень локальным, закрытым, непосредственным. Наверное, потому и душевным?       В моем случае — душным. Конечно, высшему классу в лице господина А.А. ворота в эстетику всегда открыты. Причём, буквально. Ввиду того, что он здесь живёт. А меня — прогуливающуюся под боком потенциальную архитектурную угрозу — здешние вряд ли обрадуются увидеть у себя на крыльце. Да и не только меня. Тут никому не протиснуться во внутренние дворы. Потому что доверие доверием, но когда бетонную поилку для птиц в центре двора уже пятый раз ломает какая-то залётная шпана — хочется отгородить и фонтанчик, и себя от злых рук ебланов. Я, конечно, была мышью сверх аккуратной и беззлобной, и никакие фонтанчики не собиралась ломать, по крайней мере нарочно, но устраивать маниакальный спор со старостой дома через прутья ворот — идея скверная. Ибо оказаться за прутьями в другом закрытом месте имело вполне реальные шансы.       Я подняла нос с кошачьей реакцией, уловив запах еды. Очень манящие ароматы. Не дающие пройти ни мимо булочной, где на прилавок выкладывают свежую выпечку, ни мимо пиццерии, что готовит Пепперони прямо на открытом воздухе. Ужаснейшая ловушка для голодных людей. Да просто для людей. Странно прозвучит, но мне ещё повезло оказаться здесь с наполовину заложенным носом, что стал таковым после ночевки у деда.       Кусочек горячей Маргариты я всё-таки выкупила. Благо, тут гастрономические законы пиццы не в силе. — Итак, прекрасное место, — обвела главную улицу взглядом. — Площадка с фонтаном? —Нет, — скривился Аронский. — Но если хочешь, можем пойти туда чуть позже.       Конечно хочу. За кого ты меня принимаешь? Я главный фанат площадок с фонтанами. Отдам жизнь за бетон с бьющей вверх водой.       Ладно. Ещё раз прошлась глазами по всем зданиям. Гениальная простота архитектуры позволяла. Широкая улица квартала была отдана в рабство торговцам-евреям, что прикидывались итальянцами, и носила статус «главной» не за красивые порталы. Из неё удобно съебаться в любую другую часть района: заползти в оперу, которая, безусловно, не часть района, но похуй, устроить паломничество наверх холма, скатываясь с него к дверям здания, что травмировало меня похлеще тех ржавых качелей во дворе. Удобно и…       Я поймала себя на очень неприятной мысли. Тревожно спросила: — Музей? — Я же не изверг.       Что странно для человека, у которого ФИО выглядит, как крик о помощи.       Окей, ответ меня устраивает. Что ещё? В ботаническом саду мы уже были. Всё остальное уже закрыто. Из неочевидного и вечернего… бар? Так, нет, это исключительно моя изголодавшаяся по спирту печень. Преподаватель под маской друга приглашать в бар не будет. А жаль, воистину жаль. — Какая-то крутая кофейня? — лайт-версия «мы идём бухать в бар?». — Скоро увидишь.       Аронский, вопреки ожиданиям, тащить наши души по главной площади не стал. Мы мельком, в другом конце улицы, пересеклись с каменной площадкой вдали, и завернули в узкий, буквально для одного человека, проём между жёлтыми жилыми домами, в который какой-то сверхразум додумался припарковать велосипед. Вышли — о, скорее, вытащились — к неоживленной мостовой. И двинулись между двумя рядами домов, правый из которых теснился у подножья холма. С одной стороны вход в те самые изолированные дворики, а с другой — магазины, аптеки, высокие двери, ведущие скорее всего в подъезд.       Доплелись до самого конца улицы, буквально, к тупику, упираясь в двухэтажную часть жилого дома, над которым возвышался резкий подъем холма. На первом этаже «примирительной» стены находилось какое-то подвальное заведение. Ну, предположительно: тёмная деревянная дверь была украшена полукруглой бордовой маркизой от солнца, и рядом с дверью — ни одного окна. Интересно, что там?       Слева был ещё один внутренний дворик, скрытый подворотней и кованными воротами с солнцем, а справа — какой-то антикварный магазин, на первом этаже воистину крутого здания. Изыскано зелёные двери, зелёная витрина магазина. И потёртая вывеска «Мотли». — Была тут когда-нибудь? — Нет.       Изъебистая на дизайн ручка двери не поддалась. Что странно: согласно табличке, магазин ещё час вынужден работать. Господин А.А. грубее обычного постучал в зелёные доски, взвалившись на стену рядом. — Как же ты надоел! Я ведь сказал, что зайду к тебе, когда разберу коробки! — невнятно возмутилась дверь. — Я принёс часы, — обыденно проговорил Аронский, будто он ими его кормит.       Дверь с хрустальным звоном колокольчиков отворилась, и на пороге показался крайне недовольный и миниатюрный дед. — Бог ты мой, Хеди Ламарр!       Ну конечно. Ебнутые деды и антикварные лавки привязаны друг к другу, как якорь и корабль. Воистину жаль, что мы не пошли в бар, но у ебнутых дедов, как показывает опыт, коллекция алкоголя поинтереснее. — Можно просто Алиса, — не слишком воодушевленно представил меня Аронский, и воспользовавшись ступором деда, протащил нас внутрь.       Он засеменил следом, но перед этим еле пробирающийся в такие углы ветер потревожил зал приятной, стеклянной мелодией. Я вернула свой взгляд к двери, уж слишком какой-то нереально прекрасной, и поняла, что колокольчики не только над ней. Они висели у меня над головой, и не одни, а целым подбором. Цветные колбочки с фигурками ангелов, кошек, дельфинов, цветов, все плавно вращаются на свету и раз в несколько секунд мерцают, будто из настоящих ювелирных украшений.       Я обвела взглядом представший взору зал. Деревянный, какой-то тёмный, наверное потому, что витрина небольшая. В углу старый глобус с бутылками спиртного, на полках разные фигурки из золота. Инкрустированы реальными рубинами, похоже. Тут было всё: и оружие, и куклы, и электро-гитары, и проигрыватели, и лампы — длинные, прикроватные, настольные, настенные, наверное, если хорошо поискать, даже левитирующие. И кажется, ещё одна немецкая Энигма. Вазы, трости. Та чёрно-золотая со змеей весьма крутая. Ещё много часов: в основном, все старые, деревянные. Даже видно дверцы, через которые наверняка в двенадцать выходят попищать птицы. — Алиса, это Гриша Мотылёв, — широким жестом представил Аронский, подперев собой тёмно-зелёную стену. — Он владелец магазина и по совместительству, — антикварный сыч, не находя слов, принялся жестикулировать, — просто владелец магазина.       Видно, как тяжело ему далось не назвать деда обычным ОКРщиком с манией на старый хлам. Или он хотел представить его приятелем? — А она кто тебе? — Моя подруга и студентка. У неё есть проигрыватель для пластинок, так что, считай, я привел тебе нового покупателя.       «Подруга» прозвучало первым! В моем положении странно радоваться таким мелочам, но чёрт! — Проигрыватель это хорошо, — резюмировал дед. — А мужчина сердца у твоей студентки, значит-с, есть?       О да, и он стоит прямо напротив тебя. Аронский, кажется, тяжело вздохнул. Я удивленно сделала шаг назад, не находя слов, и врезалась в шкаф с золотыми статуэтками. Благо, запечатанный надёжным стеклом. — Да шучу я, не пугайся ты так, — не то чтобы я испугалась, просто… без пяти минут консервы с прахом ко мне ещё не подкатывали. — Хотя, в молодости у меня было много поклонниц. — «В молодости», — учтиво напомнил Аронский деду.       Он недовольно скривился правде, но всё-таки потащил меня во второй зал, более тесный и мрачный. Включил одну из ламп — блять, она ещё и плавно вращается — подошёл к коробкам. Тут вообще много коробок было, в основном с ироничными подписями «всякое говно» за авторством деда Гриши, похоже.       Планировка в лавке тоже волшебная. Дореволюционные дома напоминает. Подозреваю, что раньше магазин был крутой квартирой на первом этаже, а предыдущий камерный зал был прихожей и гостиной одновременно. Объясняет, почему в лавке есть лестница на второй этаж, и в её тени — проход без двери в помещение, похожее на кухню. Комната, в которой мы сейчас находимся, была соединяющим коридором, скорее всего. И, возможно, за массивным деревянным шкафом ещё одна тайная дверь. Ловко он подсобку соорудил. В таком случае — о ирония — ясно, почему света окна совсем немного. Оно тут будто по приколу. — Что ты слушаешь? — Ох, да всё.       После Кати особо не испытывая эстетических мук. — Тут просто так много пластинок разных. И новых, и старых… — Я ей помогу. Иди сделай пока чай, — как кота, прогнал его Аронский. Дед недовольно съебался из комнаты, шипя что-то про «я вам не прислуга».       О, так он тут живёт. Многое объясняет.       Ну а пришедший ему на замену Харон вытащил три коробки, на вид тяжёлые и древние. Аккуратно прошёлся пальцами по некоторым рядам, испытывая когнитивные муки от систематизации битого стакана, похоже. — Сомневаюсь, что русская классика тебе интересна, — одну коробку он вернул на место. — В этой золотая эпоха джаза, можешь поискать что-то интересное. Но предупреждаю: он скупает пластинки, чаще всего, используемые. И повезет, если скупает. Иногда в «Мотли» просто тащат ящик со всяким хламом, в котором ему надоедает копаться уже на пятой минуте. Поэтому некоторые пластинки могут быть в неудовлетворительном состоянии. Проигрыватель на кассе, если захочешь прослушать песни или проверить винил. — Поняла. И сколько они стоят?       Аронский повертел ящик со всех сторон, но не обнаружив ничего кроме надписи «не говно», нервно зачесал волосы назад. — Думаю, десять долларов. Если возьмешь две пластинки и сделаешь вид, что тебе нравятся его картины — третью отдаст бесплатно. — Картины? — Не спрашивай.       Забавно видеть его в кои-то веки таким пассивно-сердитым, взъерошенным, несдержанным. Обычная невозмутимость и плавность, коей он выстраивал отношения с другими людьми, с дедом, похоже, не работала. Это так… по-новому прекрасно. Будто я познаю что-то невидимое другими. Прямо как шифр решить, — невольно пронеслось в голове. — Довольно-таки дёшево. — Этот магазин — настоящее сокровище. Чего тут только не найти, — он окинул взглядом помещение, поставив коробку на круглый деревянный столик. — Считай, делюсь с тобой тайной.       Последнее он интимно шепнул на ухо перед тем, как выйти. Ох, как бы мне здесь тайнами не начать делиться от такой невесомой романтики.       Я подошла к коробке. То, что скупает чужие вещи оказалось правдой уже на третьей пластинке. В основном, вся немезида детей, шизофреников или просто вандалов приходилась на конверты, особенно те, что с лицами людей. Другие просто были мятые, истёртые, в каких-то разводах. Сердце щемило от такой неаккуратности. Нельзя быть таким отвратительным с вещами из прошлого, они и так натерпелись.       Ну дед, ну как же так. Заставлю твоего илота вымывать мне руки. Я поднесла ладонь на свет торшера, смотря на новоиспеченный синий след от ручки. И на изрисованный конверт винила, что в этом виноват. Кэб Кэллоуэй в коробке с золотой эпохой джаза? Систематизация битого стакана, — успокаивающе повторила про себя. Видят звёзды — и небесные, и золотой эпохи джаза — пора исправить это недоразумение.       Я вышла в главный зал с тремя пластинками — с горячо любимой Джо Стаффорд, которую давно и долго искала в Старом Городе, Аннетт Хэншоу, о которой слышала, но не слушала, и каким-то сборником песен Кэба Кэллоуэйя, что вероломно испачкал мне руки. Не то чтобы я его любила, но на рынке такие пластинки стоили по сорок-пятьдесят долларов, если не больше. Грех не взять за названные Аронским десять.       Одно «но». В статистику трат во время ухода из родной деревни покупка пластинок не входила. А деньги, что я откладывала с зарплаты на новую квартиру, остались дома, с наверняка разъяренной Агатой. Ещё и в спальне дедушки.       Хранить деньги в запертой комнате. Умно, Алиса. В твоём ебланском духе, я бы даже сказала.       Аронский отвлекся от часов, в которых копался прямо на прилавке, каким-то вопрошающим взглядом уставившись в моё поникшее от мыслей лицо.       Ох, ну чёрт. Не хочу думать об этом сейчас. И пластинки всё-таки куплю. Судя по тому, каким образом мы сюда попали — застать этот магазин работающим великая удача. А приходить каждый день в надежде, что дед пропитался коммерческим настроением — издевательство. Завтра, пока Агата будет на работе, вернусь в квартиру, заберу ключи, плащ и деньги на нелегкую жизнь.       Дед вышел из помещения, что скорее всего было кухней, с закрытым от взора холстом. — Вы как раз вовремя. Я сегодня утром, значит-с, закончил ещё одну картину. Называется «Зритель». Неделю над ней сидел! Чуть с ума не сошёл…       Отследив раздражённый взгляд Аронского, можно сделать вывод: он или слышит подобное перед презентацией каждой картины, или сомневается в сквозном «не».       Дед развернул холст. Ясно теперь, почему мой гид сказал про хвалебные молитвы на картины. Без его напутствий сложно догадаться, что этот психоделический пиздец нужно превозносить. Там, совершенно нелепо, непропорционально был нарисован сидящий на столе кот, пёс или больная лиса, с до безобразия раскосыми, кривыми глазами. С цветами та же беда: они были ядрёными, еле разбавленными, без смешивания и переходов. Не то чтобы я в этом разбиралась, но картины бабушки выглядели круто. Даже те, что она рисовала в начале пути непризнанного художника. Дед заинтересованно нас осмотрел. — Что скажешь? — Отвратительно, как и все предыдущие, — ну, это было самым мягким, что заслуживала картина. — Ты ничего не понимаешь, — фыркнул дед и посмотрел на меня. — А что скажет Хеди Ламарр?       Фонотека не простит, если я вернусь домой без легендарной «St. James Infirmary», — скажет Хеди Ламарр. Ох, была не была. — Ну… довольно оригинальная идея назвать картину с кошкой «Зритель». Коты в своей сущности нарциссы, потому что не нуждаются в людях, что не скажешь о самих людях. И название картины раскрывает низменный характер роли потребителя искусства, — я потоком несла чушь, совсем не связанную с картиной, но деду, похоже, нравилось. — Зрители приходят к искусству одновременно с двумя полярными ожиданиями: «ты меня не удивишь» и «ты должен меня удивить», что, как мне кажется, так же подчёркивается одновременно претенциозным и изумлённым взглядом животного. И… контрастностью красок. Да. Так что, была бы я… художественным критиком, я бы определенно не назвала картину «отвратительной».       Дед, что во время всей речи реактивно кивал, оживился. — Да! Да! Именно так! Хоть кто-то понимает! Слушай, ты бы не могла на диктофон это всё повторить?       Остановил его от этой затеи отошедший от бессвязного потока сознания Аронский. — Ты бы пластинки рассчитал сначала. — Да что там считать. Двадцать долларов с тебя, милая. — Разве не тридцать? — я картинно удивилась, не хуже нарисованного кота.       И как бы не сыграло это со мной злую шутку — мне впритык хватает на две. Настолько впритык, что на сдачу остаются жалкие пятьдесят рублей. Даже скромный завтрак не оплатить. — Нет-нет. Двадцать, — отмахнулся дед, доставая проигрывать из столовой ниши. — Проверять будешь?       Я кивнула. Он ювелирно поднял на свет лампы пластинку, и плавно опустил её на диск проигрывателя. Первой на проверку оказалась Аннетт, и, ну что сказать, голос у неё просто невероятно мягкий, будто она натянутая струна. Кое-кому придется потесниться на полке. Сам дед взял какую-то бульварную книгу, принимаясь читать.       Я отклеилась от кассового стола, подошла к печатным машинкам, что освещались медово-мрачным светом лампы с цветами на абажуре. На улице уже настоящие сумерки, а здесь, в тёмной ловушке между холмом и жилыми зданиями они и вовсе зимние. Возможно, потому в магазине так много ламп? Не-ет, лампы — страсть деда. Уличные потёмки едва тут виноваты. — Дорого стоят? — я кивнула на ретро-троицу. — Да, — хором ответили Аронский и дед, после злобно переглянувшись.       О да, вот где главная борьба за власть происходит. Ну и, теперь мне вдвойне обидно за произошедшее дома. Неуважение можно было проявить и проще, просто продав машинку. Она хотя бы осталась цела. — Если у тебя дома есть такие вещи — можешь принести, — прохрипел дед, роняя очки на цепи. — За пишущие машинки цена немалая. — Да она… сломана. — Если не бесповоротно, то могу посмотреть, — Аронский отдал уже вторые часы деду, и тот радостно сбежал с ними на верхний этаж. — Хорошо. Но я не скоро смогу её принести. — Нет проблем, — и, не дождавшись возвращения Гриши, самолично поставил «You Belong to Me» на диск.       Так, стоп! Неужели не прокомментирует, откуда у него навыки обслуживания ретро-техники? Не выглядит он двоечником, которого родители справили познавать искусство инженерии у алкоголика-трудовика. Мы что, это просто так оставим? — Значит, помимо бакалавриата в лингвистике, магистратуры в философии, вы ещё и часовщик? — пальцы прошлись по хвосту золотого павлина. — Моргните два раза, если вас держат в заложниках.       Сомневаюсь, конечно, что у меня получится вытащить невольника из «Мотли», но давить деду на жалость, в любом случае, проще вдвоем. Да и не выглядит он заебавшимся работать среди антиквариата. Если работает. Больше похоже на дружескую помощь. Лестница, ведущая на второй этаж, неприятно заскрипела. — Знаешь, ты, в общем-то, права, — улыбнулся Аронский, кидая мимолётный взгляд на вернувшегося деда. — Я уже лет двадцать в рабстве. — Ты сам виноват! Вандал! — Это было обычное стекло, а ты въелся в мозг моему отцу так, будто я разгромил тебе всю лавку. — Обычное стекло? Обычное стекло?! — Не начинай.       Я наблюдала за всей театральной трагедией с неподдельным интересом, не до конца понимая, что происходит. Хотя реплики вполне себе складывались в цельную картину. — Что, господин Аронский, разбили витрину уважаемому человеку? — я подперла голову рукой. — Нет, — насмешливо возмутился. — Малолетний дикарь! Изуродовал мои стеклянные ромбы!       Так вот, почему здесь половина вещей из хрусталя. Дед падкая на блеск ворона. Я вопрошающе уставилась на без пяти минут подсудимого, и второй в этой лавке дед, нехотя, поддержал тему. — В фундамент дома раньше были инкрустированы цветные стекляшки. Мы с друзьями их раздробили камнями и вытащили. А этот, — Аронский равнодушно кивнул на закипающего деда, — выследил, где я живу, и полчаса изливался слезами на душу моим родителям, рассказывая, каким тяжким трудом дались ему эти стеклянные ромбы. — Сказал бы спасибо! Если бы я не предложил тебе работу — родители выплачивали бы штраф! — Да, конечно, спасибо, — мрачно проговорил стеклянный ювелир. — За то, что я до шестнадцати лет вообще не знал о справедливой оплате труда. — Ты тут толком ничего и не делал! —  Я пятьсот писем отправил твоим знакомым на Рождество! Шесть дней безвылазно писал людям, с которыми ты даже не общаешься! А кто помог тебе с ремонтом? С лицензией? С полицией? Отнеси ты эту мерзкую лампу эксперту-оценщику, моя стажировка в штатах не провалилась бы! — Откуда мне было знать, что это человеческие пальцы? — Ты идиот. — Всё, замолчи, — отмахнулся дед, ковыляя в противоположную от Аронского сторону.       Я как-то выжидающе замерла, так как находила ссору очень даже увлекательной. Столько всего нового узнаю, надо почаще деда на свидания с А.А. звать, у них тут химия на грани радиации. Но, скорее всего, обвинительный конфликт себя исчерпал. Странно, что я не знаю, радоваться или сожалеть по этому поводу?       Третью пластинку пришлось заменить мне, потому что дед был далеко, а у Аронского заняты руки. Симметрично-красиво получается, только, ну бля, почему грязная пластинка мне? — Поискать тебе другой конверт? — поинтересовался самый молодой из здешних сычей.       Я оценивающе осмотрела изрисованное ебало Кэба. Превратили крутого парня в усатого педанта с языческими узорами на зубах. Мне нравится. Пусть остается уродом. — Не стоит.       Дед старательно делал вид, что занят умыванием стеклянного шкафа, как обиженный ребёнок. Аронский равнодушно копался в винтажном стационарном телефоне, изредка поднимая взгляд на какие-то древние бумаги. Я отлипла от стены, зашла за прилавок. Никто не возмущался, никто и не препятствовал. Будто я уже давно переросла роль обыденного посетителя, и могу свободно трогать всё, что вздумается. Пальцы подняли небольшой синеватый камень со стола, что на свету заискрился ещё ярче. — Что это? — Ультрамарин, — ответил Аронский.       По-детски наивно захотелось улыбнуться. Будто я попала за кулисы после концерта. «Так вот где он придумал ключ» лишней очевидностью навязалось. Виниловые завывания Кэба вот-вот подойдут к концу, а мне так не хочется отсюда уходить. Дед бдяще затих и замер, как настоящий хищник на охоте. Через три восковых секунды всё же обернулся, видимо, учуяв тоску. — Показать тебе ночник, который недавно занесли? — Давайте.       Он отодвинул меня с камнем в сторону, присаживаясь на колени перед кассовым столом. Целую вечность копался в тёмных углах «не говна», и вытащил стеклянный цилиндр с игрушечными рыбками, медузами на синем дне. Похоже на небольшой вольер для рептилий. — Я очень люблю лампы ручной работы, — да, мы уже поняли, спасибо. — Особенно необычные. Сейчас-сейчас.       Съебался обратно на кухню. Теперь я в этом более, чем уверена, потому что спустя несколько секунд услышала работающий кран. Вернулся со стеклянным кувшином воды, заливая всё его содержимое в ночник. Игрушечные позвоночные ожили, и, на удивление, держались сносно, а не мёртвым пластом дрейфовали на поверхности. Дед включил ночник, и он приятно загудел, а рыбы задвигались вокруг розового коралла.       Если не ворвусь на эту тусу своими руками — не буду иметь права использовать сравнение с кошками. Пальцы поймали оранжевую рыбу, и, оказывается, нихуя это не пластик. Она скользкая и мягкая. Как настоящая.       И тот механизм, что создает закольцованный поток, ещё и щедр на пузыри. Я загипнотизированно опустилась на табуретку, наблюдая за рыбьим хороводом и уставшей от тяжелой жизни сиреневой медузой, свалившейся на песок под сектантами. Гриша неуверенно отошёл от ночника, и уже более резво — к стене, выключая основной свет. Моментально потемнело, и лавку остались освещать три торшера и собственной персоной голубой ночник. Подсвечиваясь всеми холодными цветами: от бирюзового до розового. По раздраженному вздоху напротив и звяканью отвёртки понятно, что Аронского демонстрация ночника не впечатлила, но он стоически терпел.       Я умру без этой хуйни у себя в комнате. Не знаю, зачем мне ночник, но я его хочу. Пора присоединяться к господину А.А. на свержение текущей власти в антикварном. — Сколько он стоит? — Не продается, — хвастаясь, сказал дед, и разбил этим сердце.       Пластинка вовремя доиграла — ещё чуть-чуть, и меня бы укачало, как слегшую на дно медузу. Свет вернулся в лавку с эхом щелчка, и Гриша утащил лампу куда-то дальше кухни, по пути вытаскивая рыбок.       Я ограблю эту лавку ради ночника. Даю слово. — Пойдём?       Легально ли ответить «нет»? — Да.       Дед вернулся вовремя: мы успели мило попрощаться. Я даже получила приглашение вновь навестить «Мотли», чтобы оценить очередной шедевр. С Аронским Гриша нарочито сухо прощался, как натуральный ребёнок, от чего у первого невольно закатывались глаза. Но ушли мы на лёгком вдохновении, что несказанно радовало.       Конверты строго идеально влезли в объёмы моего портфеля. Не помню, когда последний раз была такой бережной с винилом, но после сегодняшнего дня хочется вести себя с ними повежливее. — Идём на площадь?       Я кивнула, потому что быть услышанной мне не позволила бы закрывающаяся изнутри дверь антикварного.       Вернуться на главную, оказывается, можно и более комфортно, через дорогу между домами, что вместит одну машину. Получше той трещины с велосипедом внутри, но всё равно как-то тревожно от тесноты.       Ночью в Итальянском квартале было ещё прекрасней: иссиня-чёрное небо, медовый свет из распахнутых дверей кафе, блестящие камни мостовой под ногами. Так тепло и светло. Представляю, как уютно здесь в Рождество. Все люди такие весёлые, легкие. Какой-то парень на виолончели в паре с мандолиной играет итальянские мотивы, кстати, возле обещанного мне фонтана! — Тут очень холодно по вечерам, — протянув руку с плащом, продолжил Аронский. — Надень.       Ну вот только не надо со мной, как с беспомощной. Не умру я от легкого морского ветерка. Отличное наказание для еблана, что забыл дома верхнюю одежду. — Я женщина-еврей. Мне положено страдать.       Планировала после сказанного важно пойти дальше, но тело накрыло, как рыбу сетями. Ну да, конечно. Когда вообще было принято считаться с моими словами? Он сам накинул плащ на плечи, недовольный ответом, будто я его ручная вешалка или ещё что-то. Да, только вот не учёл одного: у вешалки, оказывается, есть руки. И они не против поисследовать карманы хозяина. В левом, кроме связки ключей, ничего не было. Я достала их на свет, незаинтересованно осмотрела какой-то выебистый с солнечным ушком, и ощутила что-то плоское во внутреннем кармане. Охо-хо-хо. Сейчас узнаем, сколько лет номинальному деду. Полезла в правый, но Аронский, как раздраженный отец, повернул меня к себе, по-хозяйски просунул пальцы во внутренние карманы, перекладывая содержимое в брюки. Ох, не провоцируй меня, такому поводу залезть к тебе в штаны тяжело сопротивляться. — Длинные руки и вопиющая бесцеремонность не мне вредят, Алиса, — из внутренних карманов он изъял какие-то карточки, бумажник, из «длинных» рук — паспорт, прошедший инспекцию. Чёрт, так и знала, что ему двадцать девять, а не тридцать. — Сложно же тебе не наказывать людей за их благодушие, да?       Подмывает сказать «пизда», но я вовремя затыкаю внутреннюю Катю. И все же мне повезло больше — в правом кармане кладом валялась пачка сигарет. Спиздим один штакет, не станется. Ну, или станется, — беззаботно проговорила в мыслях, вытягивая из упаковки последнюю. Жаль только, что очки уже на нём. — Конечно, я ведь так поступаю, потому что искренне люблю причинять людям неудобства, — сигареты он тоже забрал, но поздно: я уже чиркала неудобной зажигалкой, в попытке оживить последнюю, — а не потому что мне интересно.       Вытащила из рукава заблаговременно скрытую кредитку, сделала затяжку, залезая в реквизиты и оборот. Посмотрим, насколько хорошо натренирована моя фотографическая память. Глядишь, и ночлег на сегодня найду. — О да, номер карты определенно расскажет, какой я человек, — он и её конфисковал, перед этим поправив воротник плаща. — Ещё бы, столько троек только у святых. — Ты, видно, давно не заглядывала в журнал. Пойдём уже, — Аронский ушёл вперед, а я поплелась следом, про себя подметив, что одеколон у его плаща крутой.       Ура, фонтан, а не остановка! Пиявкой присосалась к бетонным перилам, смотря на тёмный пляж под балконной площадкой. Тут и правда было ветренее обычного, ввиду моря впереди, и опустошенный на всякие ключи и телефоны плащ возмущался больше всех. Несмотря на то, что за спиной во всю силу играла музыка, шум моря всё равно оставался слышимым.       Ладно, оказавшись непосредственно здесь, понятно, почему Аронский к ней не расположен. Что тут делать? На море смотреть? В таком случае, семьсот третья аудитория в прародителях тоже имеет достопримечательности. Скука смертная.       Я повернулась к нему и облокотилась на перила. Поинтереснее воды. — Где твоя верхняя одежда? — А ваша? — мой постироничный флирт ему в кошмарах будет сниться. — Дома забыла.       Аронский подошёл ближе, опустил ладони на шершавую балюстраду. Уставился вперед, на ровный морской горизонт, внимательно слушая. Умиротворенный, мучить разговорами не хочется. Я завороженно смотрела на фамильярно лежащую подле моих пальцев кисть, мысленно отговаривая мизинец сделать что-то неуместно интимное.       В итоге предали меня не пальцы. И даже не внимательно рассматривающие профиль глаза. Подумать только, сколько вещей выдает влюбленного человека. И поцелуи, касания, объятия — это не первая искренность, это очевидное повторение неловких взглядов и улыбок, что предшествуют им, как пар изо рта — зиме. Прервал аккуратную тишину мой неспокойный язык. — Вы правы. Мне было неприятно.       Аронский вопросительно поднял брови. — Когда Агата ушла.       С чего я так внезапно вспомнила наш разговор по пути к Итальянскому кварталу? Наверное, потому, заболела навязчивой идеей исправить странность первого, осознанно несерьёзного. И потому, что нечестно после антикварной лавки скрывать важное. Как-то удушающе неловко вспоминалось его «а тебе понравилось?». На такие вопросы невозможно честно ответить «да», потому что нет ни одного ребёнка, который радостно воспримет новость об уходе матери. И это чуть ли не впервые в жизни, когда я уверена наверняка.       И сейчас, смотря на то пассивное бегство ответом «С дедом было хорошо» понимаю, почему он не стал продолжать. Жалко я выглядела с такими шутками. Будто мне больно говорить. Но это ведь не так. — Сколько тебе было? — Года три. — И ты это запомнила? — У меня хорошая память, — я печально улыбнулась. — Это одно из первых воспоминаний, такое образно-неточное. — Помнишь последовательность событий, но не ощущений? — Да. В нашей семье тогда было очень мало денег. Мы жили на пенсию дедушки. И моя обувь испортилась, потому я в какой-то луже удачно встала то ли на острый камень, то ли на обычное стекло. Агата еле нашла деньги на новые ботинки, и мы вместе пошли в магазин. А там, помимо обуви, ещё продавалась одежда. Вернее, крутой чёрно-розовый дождевик, ещё и с беретом в наборе, — неловко ему об этом рассказывать, да ещё и так драматично, с сигаретой. Но пути назад нет. — Естественно, я как ребёнок начала его клянчить. Агата очень долго объясняла, что невозможно, что нет денег, что не время, но это так себе аргументы для существа, которое хочет крутой чёрно-розовый дождевик.       Аронский печально усмехается, достает пачку сигарет. Ох, пизда мне, я же забрала последнюю. Недобровольно, но смиренно отдала обратно, когда данный факт вскрылся. — И что дальше? — В конце концов, Агата сдалась. Пообещала купить его чуть позже, если я перестану плакать. Мы вернулись домой, она оставила меня на лавочке рядом с подъездом, потому что единственный ключ от квартиры находился у деда: сделать дубликат в то время дорого стоило. Попросила никуда не сбегать в её отсутствие. И ушла. Я, наверное, где-то час просидела под краем крыши на ступенях, напротив ливня, и плевать мне уже было и на дождевик, и на новую обувь. Я просто хотела домой.       Сейчас, рассказывая все заново, начинаю понимать Агату. Но обиды от этого не меньше. — В итоге, приехал за мной… дед. Мы поднялись в квартиру, и только тогда я узнала, что она уехала из города. Ну, вот так, спонтанно. Необдуманно, без вещей, с той горстью монет, что полагалась мне на обувь. Позвонила через ближайшую телефонную будку, и села на первый же поезд. После произошедшего дед стабильно раз в месяц ходил на почту и получал белые конверты от её имени. И все было более-менее хорошо. Тот чёрно-розовый дождевик мы с дедом, конечно, не нашли, но к этому моменту ощущалось уже незначительно.       Я подняла глаза к небу, всеми законными и незаконными способами успокаивая себя. — Я знаю, что она просто не хотела повторять для меня опыт той ужасной бедности, которую дедушка с бабушкой сознательно выращивали в её детстве. Что ей было невероятно тяжело, больно и невыносимо жить без матери и заботиться о ком-то ещё, — с сочувствием выпалила я. — И намерения оказались вполне благородными, и круто, что она спустя год поступила в университет и выучилась на юриста, а не спилась или ещё чего. Но почему она не забрала меня, когда нашла работу? Когда закончила учиться?       Аронский сочувствующе наблюдал за моим лицом, видимо, ожидая, что я начну давиться слезами. Но я просто сухо перечисляла вопросы, над которыми научилась не плакать ещё в лет восемь. — Знаешь, некоторые люди просто не созданы для того, чтобы быть родителями.       Я всё думала, что случись, если бы я не ныла и не выпрашивала бесполезный хлам, будучи трёхлетним ребёнком. Но разве это свойственно детям? Думать о других? Это несостоявшееся событие было полноправной основой сначала для самообвинений за произошедшее, а после понимания сути детского эгоизма — и для обиды на Агату. Но корень зла, о чём говорит Аронский, может быть значительно проще: мне банально не повезло оказаться ребёнком неразума с ещё более печальным опытом, что пытается нивелировать его в отношениях со своими детьми.       И скользящее к запястью касание, и его слова, на удивление, помогли. Зря избегала возможности выговориться, раз награда — искренняя забота. — Ты как? — поинтересовался, когда мы покинули унылую площадь. — Рыдать не буду, — и прочувствовав облегчение в груди, добавила. — Спасибо, что выслушали.       Если дедушку тяжело вспоминать без нервного дыхания и стеклянных глаз, то об Агате говорить не-равнодушно оказывалось сложнее, чем писать правой рукой. Со злостью? Да. Потому что она как эгоцентричная луна, пытающаяся затмить солнце. И ремонт её в этом фокусе не красит. С обидой? Ещё бы, для таких чувств много не нужно — и данный факт я с укором ставлю, скорее, себе. С печалью? С печалью уже маловероятно, потому что мы не чужие люди только на бумаге. — А зря, — уловил моё негодование, пояснил. — Слёзы напряжение снимают.       Миллион способов снять напряжение, а мне предлагают самый отстойный. Так в его духе. Я неловко вышагивала по гладким камням дороги, но все же замерла у края остановки, когда вдали засветились глаза трамвая.       Тот факт, что я еду не домой — настиг неожиданно, как свалившийся на голову снег. После такого чудесного дня спать на улице — по-депрессивному забавно. Смешно и то, что Аронский об этом ничего не знает. И повод сказать ему, что «пятёрка» мне уже не нужна, никак не находится.       «Завтра, пока Агата будет на работе, вернусь в квартиру, заберу ключи, плащ и деньги на нелегкую жизнь».       На этот раз — с концами, — закончила уже менее одухотворенно, чем в антикварной лавке. Не верится, что всё так происходит. Будто бы и не со мной.       Достопочтенный А.А. поднялся с лавочки, подходя ближе. — Это последний трамвай, так что смотри не проспи, — хмуро наставлял, возвращая во внутренние карманы плаща всё конфискованное. — Не такая уж я и бестолочь.       И спать уже не хочу. Хочу дальше кутить в Итальянском квартале.       И хочу его… обнять. Впервые за все наше общение, нерешительно протянула ладони к чёрному свитеру. Уткнулась носом куда-то в ключицу и закрыла глаза. Такие меланхолично-трепетные объятия — ещё бы, я ведь их автор. Односторонние — тут не сразу догадаешься, что происходит. Но Аронский обнял меня в ответ, спустя пять секунд ступора или обычного непонимания — не важно. И длились они дольше обычных дружеских объятий, будто мы прощаемся на десять лет, а не часов. После подобного, наверное, и спрашивают «всё хорошо?», грустно поглаживая по спине. После подобного вообще редко куда-либо отпускают в одиночестве, потому что по глубокому дыханию понятно, что «не всё». Но я ведь поэтому и решилась на них за несколько секунд до ухода?       Плащ ручьём стек с плеч, но я его поймала. Наконец открыла глаза. — Спасибо за вечер. — Увидимся завтра, — успокаивает он превосходно. «Завтра» не такое уж недостижимое понятие.       Затем мягко выпустил из объятий. Я протянула ему свёрток ткани, что ещё пару секунд назад был на мне. Метнулась к открытым дверям транспорта, вежливо ожидающего нашего прощания.       Никогда не думала, что буду с такой тоской покидать Итальянский квартал. Ну ещё бы — тяжело покидать места, где тебе хорошо. А в Итальянском квартале мне только сегодня… было хорошо.       В самом хвосту трамвая совсем уединенно. Люди сонные, далекие, все наблюдают за плавно проплывающими пожелтевшими зданиями из окна. Несмотря на то, что ехать к университету всего ничего — я устало опустила веки, не в силах справиться с болящей головой. Упуская из виду момент, когда они предательски отказывались открываться обратно. И совсем равнодушно слушая такое отдаленное «Следующая остановка — Старый Город».

***

— Конечная, миледи, — прожжёно прозвучало рядом.       И в моей ситуации, наверное, логично было бы услышать «конченая миледи». Я нехотя разомкнула глаза, хмурясь от мрачного, но все же света. Освещающего кабину ровно настолько, чтобы у людей при чтении портилось зрение. Трамвай своей пустотой пугал, а чёрные прямоугольники вместо окон и вовсе создавали ощущение сюрреального сна. Но я ведь проснулась.       Ох чёрт, я что, уснула? «Не такая уж и бестолочь», — мерзко передразнила себя. А голова всё ещё раскалывается. — Дальше трамвай едет в депо. Поднимайтесь.       Как заправский скелет, костляво встала, хмуро осматривая окружающую действительность. Два раза повторять не надо — из такого советского мрака выйти хочется на инстинктивном уровне, даже если ты слепой ювелир Ара, что в душе не ебет о существовании трамваев и Советского Союза. Из открытой двери пахло дровами, дымом, словно рядом частные домики с печками. — А где мы?       Кондуктор недовольно всмотрелся в мою сонную тарелку, ища в себе силы ответить. У неё едва глаза не закатывались, то ли от моей тупости, то ли от поздней смены. — Спина холма. Быстро на выход. — Холма?!       Я ошарашенно выглянула из вагона, чувствуя как свежий ночной ветер подхватывает локоны волос. Неверящим взглядом уставилась наверх, туда, где бледным светом софитов подсвечивался собор Девы Марии Маджоре.