На Морзе

      Собор шпилем пронзил луну на небе, и та контуром света подсветила его границы. Зрелище мистическое, прекрасное, и находись я на позвоночнике холма добровольно — не предавала бы его анафеме, как единственного свидетеля своего полоумного путешествия.       Деду Грише придется поделиться колчедановой короной идиота, потому что я только что устроила жестокий переворот в Дурацком замке. Должна была выйти в Старом Городе, что от района Аронского в четырёх остановках. На крайний случай — у себя в советских руинах. А не в ебаной деревне орков, что интимно впритык дышит в ухо Итальянскому кварталу.       «Спина холма» по-павлиньи повторяла в мыслях. «А спина ли?» — с ехидным намёком проносилось сквозь стук каблуков.       На очередном повороте собор замело клубящимся дымоходным облаком, и я наконец вернула глаза к дороге. Как раз вовремя — два шага, и пришлось бы элегантно упасть в объятия ямы на стыке бетонных плит.       Уютно тут, но стрёмно. Каждая третья лампа вдоль дороги страдает от эпилепсии. Если одна из них не выдержит и упадет в припадке на меня — неплохой для сегодняшнего дня исход. Мне бы самой не упасть замертво под ногами этих больных. Идти даже к подножию холма где-то полчаса. На моих туфлях — час. К Старому Городу ещё дольше.       Ох-х, как же я себя ненавижу. Начинаю даже получать садистическое удовольствие, понимая, какими страданиями усеян путь. Так закошмарить сегодняшнюю прогулку ещё нужно уметь.       Чтобы не изъедать ранимое «я» упрёками — хорошим решением показалось продумать сценарий на ночь, пока осуществляется возвращение в цивилизацию. Сегодня выспаться мне нужно до семи утра. Затем, сяду на злополучную пятёрку, моля всех астральных титанов, чтобы не нарваться на изгнавшего меня демоном кондуктора. Агата обычно уходит в восемь, а пары начинаются в девять. Сколько сейчас? Полвторого ночи. М-да, убогое количество времени мне отведено для сна.       Стоит ли идти в таком случае на пары? Неуверенное «нет» за секунду превращается в решительное «стоит». Исходя из причин, по которым мои нейроны никак не могут изойти на говно. Праздное «до завтра», изначально ощущаемое гладкой розой в подарок, сейчас вонзалось в кожу стебельными иголками. Если не приду на пары после сегодняшнего прощания — Аронский переживать будет. Может, тогда заявиться только на его пару? Я достала телефон, ловко обходя ещё одну яму. Хотела посмотреть расписание, но телефон, надрессированный делать хуйню, моментально разрядился. Так, а вот это уже скверно.       Зря я его в университете до жадных ста процентов не зарядила. Стоило помучить себя библиотекой с розетками на двадцать минут дольше.       Сельская атмосфера из одноэтажных домиков долго не менялась. В некоторых горел приятный, уютный свет, успокаивая уставшую от дороги душу. В других был весьма крутой цветочный сад перед домом, в котором тонула голубая веранда. А ещё тут флюгеры на крышах, так что жаловаться на скучные панорамы не приходится. Иногда пугал лай собак, если я забывалась и, спустя невдумчивое шагание по плитам, близко подходила к воротам. По дороге встречались искушающие повороты, но я топорно продолжала идти вдоль рельс трамвая, смотря, как далекий собор на холме постепенно увеличивается и приобретает детали.       Дед бы не просто охуел. Он бы сдох, будь он жив.       Оказаться ночью в районе, куда полиция приезжает только умереть — сильно. Оказаться в таком месте случайно — что ж, пантеону богов придётся признать мою колчедановую корону новым символом джаггернаутов.       Я тяжело опустилась на пилигримскую остановку у дороги. Пилигримской она была потому, что никаким комфортом не располагала — деревянная лавка со слезающей краской, подозрительными пятнами и торчащими гвоздями, пускающими слюни на мои чулки. Собственно, причины, по которым данная достопримечательность района не подходит для ночевки, крайне очевидны. Помимо того, что бывшая сосна больше напоминает место для убийства, нежели сна, мрачность её дома-района тоже отталкивает. Но, учитывая, что я сегодня знатно ебланю — не удивительно, если спустя пять минут отдыха усну ещё на ней. Так что в путь.       Виды через некоторое время становились человечнее: дома с изысками, дорога ровнее. Обидно, что без запаха костров: я к ним уже привязалась. Виднеется некоторое подобие тех закрытых дворов Итальянского квартала. Вперемешку с самодостаточными двухэтажными зданиями, что используют водосточные трубы как элемент декора. Что, на змей из лепнины денег не хватило? Или старшие братья из Тосканы не любят, когда им кто-то подражает?       Вот до чего доводят ночные прогулки по десятому кругу ада. К зданиям доебываюсь.       И стоило мне преодолеть барьер Итальянского квартала, что узнавался камнями мостовой, одна из первых повстречавшихся улиц показалось очень и очень знакомой.       «Мотли»! Родные зелёные доски витрины прямо за поворотом. Я остановилась в двух шагах от двери, заглядывая внутрь. Оранжевый свет уличного фонаря подсветил крутящуюся грампластинку на диске патефона. Играла какая-то старая песня на русском, и звук был хорошим, будто находится на улице, а не за стеклом. Разгадать секрет фокуса мне помогла банальная внимательность: я подняла голову и почти сразу же отыскала глазами динамик над дверью. А дед-то, архимаг маркетинга. Нашёл, чем заманивать клиентов. Как на него ещё соседи не нажаловались?       Сквозь музыку послышались голоса. Вернее, смех. Я перевела взгляд с изумрудного дерева в конец улицы, туда, где тупик, и застала двух курящих у открытой двери. Ну, той, что без окон, с бордовой маркизой. Судя по уходящим вниз ступеням, звону бокалов, розоватому неону на стенах — оживший после заката бар. Забавно наблюдать, как открываются запертые врата, и темнеют на ночь распахнутые, оставляя вместо себя музыку и обманчиво-работающий проигрыватель. Захватывают дух эти случайные находки Итальянского квартала. Чёрт, руки чешутся провести оставшуюся ночь в секретном баре, но сомневаюсь, что смогу рассчитаться за бокал мартини депрессивным винилом.       Я двинулась к тому переулку между домами, по которому пару часов назад вёл меня Аронский. Ещё в начале «коридора» ощущая суровый прибрежный ветер. Главная площадь нашлась такой же пустой на людей, хотя в окнах круглосуточных магазинов и кафе иногда встречались дремлющие за кассой работники. «Такой же пустой», но самой освещенной. Если предыдущая улица разбавляла тотальную темноту двумя-тремя неяркими фонарями, то эта с вечера особо не изменилась. Только шум волн стал громче. И воздух холоднее.       Ну и очевидно, что после сегодняшних прогулок — приятной по Итальянскому кварталу и неприятной по лесу деревянных одноэтажек — не соблазниться на одинокую лавочку у того самого фонтана — мистическое происшествие. Я наверняка пожалею, что выбрала себе кровать у звенящей воды, где-то так на восьмой попытке уснуть, но к тому времени уже появятся силы продолжить дорогу в другой архитектурный аквариум.       Ветер утягивал к ровному горизонту воды. Я обняла себя руками. Да-а, бьющая над ухом вода — не самое худшее, что предоставляет в заботу бризовая площадь. Но у меня ноги болят искать скамью поприятнее. Кстати, о ногах.       Туфли после сегодняшнего путешествия ощущались противно тесными. Всё-таки сняла одну, рассматривая сухожилие, которое умные люди назвали бы «ахиллесовым». Но я не умный человек, и рубиновая рана на этом сухожилии, сливающееся с чёрным треугольником стрелки чулка, тому подтверждение. Как же хочется домой. Третий день на улице я не выдержу. Сдохну к хуям, и если не по вине природных явлений, то потому что вскроюсь осколком грязной бутылки. Ладно, невидимое пятно крови — поправимое зрелище. Не зря же здесь фонтан стоит? Надеюсь, там не морская вода.       Успокаивает. Ну, ночные звуки. Напоминали, какие события отделяют этот день от клейма «худший». Думать о хорошем на самом деле помогает. Плевать становится на то, что холодно, что больно, что всё как-то нескладно с этим побегом.       Сейчас глаза, чуть ли не впервые за все неприятные скитания, отказывались перемотать день к новому утру. Время тянулось мучительно долго, и та ночёвка на кладбище, оказывается, ещё недостижимая планка для хорошо освещенной и уютной улицы. Как только забывались и уходили на второй план чувства — ебаный ветер, будто специально, возвращал меня в начало онейрологической лестницы, вынуждая заново засыпать.       Мне даже что-то снилось, впервые так отчётливо ясно. Или нет: просто принесённые в конец улицы разговоры случайных людей подмешивались к полусонной действительности с воображаемым, сливаясь в один хаотичный ручей. Ужаснейший бардак из ощущений, переживаний и мыслей. Я сквозь сон осознавала, что после этой ночи буду ещё более уставшей и дёрганной, но подняться на ноги и уйти уже не могла. Такая вот физиологическая паутина.       И когда к скамье кто-то подошёл — я смиренно проигнорировала этот визит. Не насторожило меня и то, что уходить пришедший не собирался. — Вижу, тебе очень понравился Итальянский квартал, — спустя долгое молчание послышалось, стоило приоткрыть веки. —Да, — сквозь сон, и в большей степени наугад, пробормотала я.       Он ещё что-то сказал, но я забыла уже через секунду. Ответ — если он озвучился, а не просто возник в мыслях — тоже исчез из памяти. Может, посидит пять минут у спящей меня и уйдет? Если это не сон вообще.       Обратный бриз имел свои пунктуальные паттерны. Я их невольно выучила. Он затихал на минуту и, как гром после молнии, начинал истошно выть на море спустя пятнадцать минут скуки. Тот самый прибрежный ветер, что возвращал меня из сна в предгипнозное состояние, заставляя заново терять нить осязания. Снова послышался ужасно пугающий вой, и я распахнула глаза, резко поднимаясь с лавочки.       О, не-ет. Нет-нет-нет.       Сидящий передо мной Аронский охуевающе замер от происходящего, с затянутой сигаретой между пальцами. Храни Бог создателя Мальборо, потому что выглядит он спокойным только потому, что курит. — Как вы… — Нет, Вайсман, как ты здесь оказалась, — раздраженно перебил, делая особо-устрашающий акцент на «ты».       То, что ещё пару секунд назад мне казалось одеялом из нейлона через призму сна — стало обычным плащом. Я вытащила часы из портфеля, но короткая стрелка у цифры три не успокоила. Почему он в такое время не спит? Ебаный вампир. — Я проспала свою остановку, — вот тут уже увиливать скверный вариант. — И у меня сел телефон.       У него на лице было написано, что он мне или не верит, или считает глубоко тупой, но это так, общий фон для остального уничижительного. Сложно ему оставаться невозмутимым. А до этого такая хладнокровная рептилия рисовалась, будто все вселенские заговоры пережила. Если не организовала. — Вызвать тебе такси? — Нет, не нужно. Я… ну…       Он хмурится ещё сильнее. Потом всматривается более проницательно. Ох, и как тут врать? — Алиса… — Всё хорошо, правда. — Алиса, что случилось? — Ничего.       Блять-блять-блять. «Я» что? Уже ухожу? А он меня отпустит? Боже, впервые вижу его настолько злым. Что сказать? Что сказать-то?! — У меня проблемы дома. Не хочу там появляться.       Так, вдох-выдох.       Аронский еле ощутимо переменился в лице. Ну, в смысле. Вполне себе ощутимо: перестал так убийственно-страшно смотреть в глаза. Сделал ещё одну затяжку и поднялся на ноги. Мелькнула мысль, что он наконец меня оставит, но это же совершенно не в его духе. — Тут очень ветрено. Пойдём.       «Пойдём»?! — Куда?       Я нагнала его на трёх шагах, по дороге просовывая ладони в рукава плаща. Приняла обратно свой портфель. — Ко мне. Согреешься и расскажешь, что произошло.       Ч-чего?! К нему? Что мы будем делать? Как-то уж слишком сюрреалистично. Я точно проснулась? — Мне неловко.       О, и «неловко» тут в трёхзначной математической степени. — Мне тоже, — звучало по-детски. — Но не оставлять же тебя на улице? Особенно, под береговым бризом.       В безвыходную ситуацию привел такой беспечный ночлег посреди главной улицы Итальянского квартала. Зачем он вообще пришёл? Мог бы сделать вид, что не видел. Может, отказаться? Вежливо отклоню приглашение, ссылаясь на… на что, блять, ссылаясь? Что меня ждут? Кто? Компания облитых пивом лавочек в парке? Тут всё равно или смирительный плащ, или смирительная рубашка. Так что лучше мне заблаговременно заткнуться. — И всё-таки, — сонно, со смесью смущения, спросила, — как вы меня нашли? — Ты по чистой удаче уснула почти у меня под балконом, — он кивнул куда-то наверх. — Страшно представить, что случилось бы, не выйди я покурить.       Я взгляд не успела отследить, но почти все балконы были одинаковыми. Некоторые с настежь распахнутым окном-дверью или свисающей с кованного ограждения зеленью. Но в корне — идентичны. Отсюда выглядит красиво. Особенно, с развевающимися шторами на ветру.       Виновато покосилась на мрачного Аронского, смотрящего строго прямо. И вернулась к атмосферным парапетам. — Вы спали? — Нет. У меня много работы в последнее время, — это безрадостное «последнее время» бонусом уставшее. — Могу помочь. — Я работаю над диссертацией по ночам. Сомневаюсь, что ты хорошо разбираешься в языковых играх Витгенштейна, — он потеплел: измученно улыбнулся моему предложению.       А зря. Высшие силы подкинули его билет на экзамене по философии. Кстати, не сказал «нет». — Когда я писала курсовую, то использовала много англоязычных книг и статей. Неудобно было переключаться между двумя языками, очень много времени ушло на подбор подходящих слов. Поэтому… круто, когда тебе кто-то переводит, пока ты пишешь.       Аронский ничего не ответил. Надеюсь, хоть на заметку взял. И закинул куда-то между тем, что я застёгиваю лифчик на одну застёжку и у меня нет рвотного рефлекса. Стыд, блять, в этом списке впервые что-то адекватное.       Тот ветряной переулок, ведущий в тупик под холмом, уже третий раз за день терпит мою тень у себя на стенах. Мы вернулись к «Мотли» и крутому подвальному бару, и я уж начала думать, что Аронский живёт в песочной компании с египетским дедом, заботливо укрывая его одеялом по ночам. Ну, или помимо бакалавриата в лингвистике, магистратуры в философии, мукам в механике, ещё подрабатывает барменом по приколу. Но своевременно вспомнила это злое «ты по чистой удаче уснула у меня под балконом». Мы остановились у ворот во внутренний двор напротив магазина, и в общем, да, логично, живёт он в самом крайнем дворе Итальянского квартала. Людей у спуска в бар не было, но их присутствие внутри подтверждалось громкими пьяными разговорами в паузах спокойной песни из динамика деда. Боже, будто колыбельная. — Нравится?       Я вопросительно вернула взгляд на спину господина Пойдём-Греться-Ко-Мне-Домой. Солнцеликий уже копался ключами в замочной скважине, так что последние секунды сбежать истекают. — Да, — надеюсь, мы про одно и то же говорим, и это лаконичное «нравится» не продолжается в «навязываться к преподам домой?». — Кто поет? — Клавдия Шульженко.       Впервые слышу.       Но угадать название песни можно по частоте повторения слова «голубка».       К мелодии клавишных подмешался мерзкий скрип ворот. Аронский отступил в сторону, пропуская в мрак подворотни. Какая забота, только тёмные подворотни так себе место для демонстрации галантности. Два несмелых шага и я оказалась по ту сторону улицы. Не волновалась, не сомневалась. Скорее, предвкушала. Мне впервые выпала возможность побыть в изолированном дворе Итальянского квартала, не оплачивая каждый месяц квартиры ценником одного элитного гроба. Ещё одно таинство города в десяти чёрных шагах от меня.       Первое, что бросается в глаза — трава. Итальянский квартал изобилует на камни, кирпичи, мрамор и бетон, но растительность я вижу впервые. Зелёный двор был усеян не только газоном с плешивыми тропинками, но и кустами, цветами, растущим на стенах плющом. Не знаю, как беседующим сверчкам, но мне нравится. Даже одно дерево есть, не декоративное, а прям гигантское, древнее. Сюда бы ещё виноградные лозы, но это привилегия академии и её общежитий. В центре маленький фонтан, как перед собором имени Девы Марии Маджоре. Но к фонтанам я теперь как-то равнодушна. Заебали.       Сзади эхом отбивались шаги. Это Аронский возвращался в мою компанию, пересекая подворотню.       Три двери, ведущие в подъезды. О, скорее в парадные, — снобно поправила себя в мыслях. Я осмотрела все чёрные окна и одно — с работающей гирляндой — на первом этаже. Свидетелей приставаний к фонтану не будет, поэтому сонно подошла к источнику. Руки до красных костяшек замёрзли, но я всё равно сунула их в ледяную воду, чтобы немного прийти в чувства. Тут, логично, не так холодно. Потому что ветра нет. Что моим завитым на честном слове волосам нравится.       От центральной двери, к которой мы подошли, тянулась длинная полоска света. Ещё крутая лампа была прямо над входом, под козырьком. Возле неё уже собирались всякие летающие панки, хоть ночник проигрывал в яркости диодам из дома. Всё во дворе ухоженное, не изуродованное небрежностью, будто новое. От травы до светлых стен внутри подъезда. Вот в чем секрет красоты: банальная чистота.       В кафельном эхе стук каблуков был настоящим звуковым оружием. И не знаю, какая здесь звукоизоляция, но убивал он, в большей степени, меня. На протяжении двух этажей. Аронский остановился у тёмно-зелёных, не таких насыщенных, как у деда в магазине, досок с золотой цифрой «14», и не доставая ключи, потянул на себя ручку двери. Жестом пропуская вперед. Мне уже начинает казаться, что это какая-то модификация приметы, где в дом первой нужно пускать кошку.       В отличии от кошек, я ощутимо сомневалась. Это кажется настолько нереалистичным действием — вот так, переступить порог и оказаться у него в квартире. И настигает оно, как и подобает всему сюрреалистичному, в самый последний момент. — Проходи, — раздраженно продублировал жест Аронский.       Может, я тоже какая-то модифицированная версия собаки? Потому что, на удивление, с командой это оказалось исполнить проще.       Рукав плаща, что терпел мои нервные надоедания, сейчас совсем смялся. И бонусом, намок от терапии фонтанной водой. Я всё не решалась его оставить или вообще снять. Даже пересечь границу коридорного ковра, стащив перед этим туфли. Неуверенно вертелась по сторонам, как оживший манекен, не зная, как в таких случаях действовать. Меня вообще никогда в гости не приглашали, и тот алко-телепорт в комнату Кати не считается.       Пиздецки огромной ошибкой было смотреть в зеркало. Заебаное пугало я изображаю первоклассно: измученный взгляд, потрепанные ветром волосы. И огромный бежевый плащ, не сочетающийся ни с платьем, ни с моим гномьим ростом, эту картину завершал.       Будь моя воля, я бы простояла в прихожей всё оставшееся время. Потому что так удобней. Будто одной ногой на надёжной земле, второй искушая пропасть под подошвой. И замереть, не двигаясь, самое безопасное в таком случае решение. Ничего не делай, если не знаешь, что делать.       Первая подсказка к действиям принадлежала Аронскому. Ему стратегия сломанного голема, невольно преграждающего дорогу к квартире, удобной не показалась. Он сдвинул меня за границы ковра и протянул руку, а я, чуть было её не пожав, вовремя сообразила, что надо отдать верхнюю одежду и портфель.       Адаптация к чужой квартире проходила успешно. Я даже потрогала стены.       Пора переходить на новый уровень. — Где здесь ванная?       Ещё бы спросила про фен в завершение шутки, но судя по ветру на площади, на последнем здесь экономят. — В коридоре. — Исчерпывающий ответ.       Пизже только более глобальное «в доме». — В квартире всего четыре комнаты. Разберешься.       В плаще тоже четыре кармана. Но команды разобраться я что-то не помню.       Ну, вообще. Закрытые двери ванной угадывались ещё на перекрестке дорог. Тем не менее, я принципиально прошла дальше, к спальне или кабинету, усаживаясь за работающий ноутбук. Вот к чему приводят плохие инструкции: к легальности ошибок. Покопаться в телефоне или карманах, конечно, хорошо, но компьютер — совсем другие масштабы. На экране тридцать страниц текста, и неудивительно, что ему переводчик не нужен — Аронский царапает диссертацию на родном английском.       Петух напыщенный. Думала, ему мои руки привлекать к работе жалко. Мог хотя бы отказать.       Ну, раз так. Я решила не изменять привычкам и проехаться на инвалидной коляске вдоль образа матёрого хулиганья. Заменила название главы с «Wittgenstein's Secret Diaries» на «Wittgenstein's Secret Dairies», вовремя отговорив себя от пеинта с хуями.       Комната тонула в приятном полумраке. Спасибо крутой треугольной лампе и уходящим в потолок книжным шкафам. Из окна, достающего ногами до пола, приятный вид: не торговая площадь Итальянского квартала, а зелень внутреннего двора. Мятые простыни неубранной кровати добавляли своего уюта, но я съебалась из кабинета раньше, чем успела всё рассмотреть. Аронский закончил возиться в прихожей, и мне пришлось вернуться к дверям ванной.       Вторая подсказка, в общем-то, исходила тоже от него: оказавшись на перепутье из трёх дорог меня решительно подтолкнули прямо, в самую просторную комнату — гостиную.       И оставили одну. Ну да, та ситуация плащом тебя точно ничему не научила.       В комнате царил порядок. Нет, правда. Всё так аккуратно, красиво. За исключением стопки книг на полу, у книжного шкафа. Стены комнаты светлые, занавески — бежевые или тёмно-оранжевые, не знаю. Вся мебель из дерева. Даже диван с креслами кофейного цвета. На одном таком уютно валялся красный плед. Мягкий ковёр под ногами, и как бы его кровью не пометить. Я осмотрела сухожилие, но чёрный треугольник чулка показал мне только жирный блеск. Спасибо, что без кровавых подтёков — неловко его ещё в аптеку за пластырями отправлять. Или в магазин за средством для очистки ковров — кто знает, какие у Аронского приоритеты.       Как с колоды карт, сняла первую книгу в стопке. «Лекции и беседы об эстетике, психологии и религии». Под ней — «Прикладная метафизика». Что да, то да: по хозяину не скажешь, что он любитель художественной литературы. Всего одна полка с прозой тому подтверждение.       По подолу платья прошёлся сквозняк. Я вернула «Лекции и беседы» на «Прикладную метафизику» и нерешительно подошла к настежь отворенным дверям балкона. Застуканный моим приходом рыжий кот принялся ходить из стороны в сторону по перилам балкона, не зная, куда спрыгнуть — на кресло или пол.       Неожиданно. По Аронскому и не скажешь, что он попечитель братьев наших меньших. Тем не менее — передо мной точно кот, и вроде не игрушечный. — Тебя, как свидетеля моего долбоебизма, придётся убить, — мило шепнула передумавшему спрыгивать секунданту, аккуратно пригладив шерсть между ушами.       Отсюда и правда отличный вид на ничтожных бомжей, вроде меня. Но перед очевидцем на лапах хотя бы не стыдно.       Голого локтя еле ощутимо коснулись. Я в страхе обернулась, уже жалея, что решила поговорить с животным, но Аронского не было даже в гостиной. Это ветер вынес лёгкую штору из комнаты, а та приветливо решила уведомить об этом меня. Ну, а там где ветер — бонусом, холодно. Странно, что после мучительного вояжа я снова возвращаюсь в самое зябкое место в доме? Есть в этом что-то симметрично-логичное.       Сверху площадь ещё красивее. И шум волн вдали нечёткий, но всё ещё атмосферный. Прекрасное место. Я бы и сама начала курить, лишь бы каждые четыре часа выходить на атмосферный балкон. — Как его зовут? — спросила, когда дверь в комнате захлопнулась. — Не знаю. Он не представился, — пришёл с чёрными чашками малинового чая. — Давай, кыш отсюда.       Последнее было обращением к коту. Он возмущенно отошёл от прогонявшей его руки, спрыгнул на карниз дома, и двинулся вдоль стены в другие квартиры. Видно, не впервые. — Мне тут нравится, — сказала, чтобы он таким же «кыш отсюда» не согнал меня обратно в гостиную. — Догадался, — на плечи опустился колючий плед.       Да я сегодня главный объект заботы.       Он отступил в сторону, пропуская к единственному на балконе креслу. Но я демонстративно села на пол, перед этим забрав со стола чёрный фарфор. Не хочу, чтобы Аронский свысока смотрел на меня, пока я сижу на мягком сиденье, и в поисках занятия для рук верчу кружки с малиновой водой. Ох блять, ты че, сумасшедший? Кто малиновый чай в пакетиках заваривает?!       Аронский еле сдержался, чтобы не закатить глаза. Снисходительно присел рядом. Внезапно — балкон, оказывается, очень тесный. Я хотела прижать колени к груди, но доставлять ему удовольствие видом на чулки вариант хуёвый. Да и моё паучье сжатие вряд ли увеличит пространство на полу. Так что сидеть нам, как куклам на полке. — Как так вышло, что ты не доехала до своей остановки? — Читали «Замок» Кафки? — И где твоя нога сошла с трамвая, землемер? — На спине, — через горячий глоток добавила, — холма. — В коттеджном районе? — от коттеджей там только задумка, Аронский. — Повезло ещё, что тебя не утащили в депо.       Депо, я так понимаю, уже задница холма. — Почему не хочешь возвращаться домой? — Я ещё не согрелась для обсуждения, — показательно завернулась в колючий кокон, удачно чихнув в подтверждение.       Зря откладываю неизбежное. Хотя, вдруг ему надоест сидеть в пассивно-странной тишине, и он всё-таки изгонит меня с балкона, смотря, как я удираю по карнизу вслед за котом.       Погрузились мы в очень неловкое, и очень долгое молчание. Моими излишними стараниями.       Аронский, будто пропитавшись манерами своего отца, тишину не прерывал, а подкармливал въедливыми взглядами. Иногда прерываясь на изучение моих ног. Когда его пальцы начали заинтересованно тянуться к блестящему треугольнику на сухожилии — пришлось, подобием школьника с бутылкой портвейна в кармане, спохватиться. — Зачем вам знать? — Я нашёл тебя в три часа ночи на улице, — ну и что, сигаретам на асфальте ты вряд ли допросы устраиваешь. — По причинам, которые ты обозначила как «проблемы дома». Возможно, моё участие поможет эти проблемы разрешить. — Едва ли, — досадливо далась фраза. — И всё же, — видно, как тяжело сохранить эту мягкость, — что случилось, Алиса?       «Что случилось, Алиса?», — передразнила в мыслях. Для человека на стыке лингвистики и философии ты слишком психолог.       Ветер ответил истошным воем вместо меня.       Я вспомнила площадь, и тот рассказ про детство. Мне всегда казалось, что быть обнажённым на тайны человеком нормально, и разумная непосредственность никогда не повредит. Но начинаю понимать, что делиться волнующим — совсем другое. Истории про прошлое намного легче рассказывать: твой собеседник не станет переживать, копаться в углах недосказанного. С историями в настоящем совсем по-другому: они тревожат, желают исправления, ещё в уязвимом «процессе». Поэтому их проще держать при себе, терпеливо ожидая дня, когда они со вздохом пыли отправятся в прошедшее.       Я знала, что дальше произойдет. Будет очень неприятно. И, наверное, если решительно скажу Аронскому «нет» — он напирать не станет. Не в его духе сдирать до крови незажившие царапины, а убийство самой драгоценной для меня комнаты — и вовсе рана, с которой продолжает стекать кровь.       Но нет у меня необходимой решительности, и буквы не складываются в нужное «нет». Потому что… не могу не быть с ним откровенной. — У меня в квартире… почти два года идёт ремонт, — я тяжело выдохнула: такую смесь злости и грусти ещё поискать нужно. — Рабочие почти каждый день выносят шкафы для книг, диваны, ковры, посуду. Выбрасывают их, как мусор. Мне тяжело на это смотреть, но я не глупая, я всё понимаю. Вещи портятся, их нужно менять. И я не против, если эти вещи… себя исчерпали. Ну, не несут никакой ценности.       Аронский внимательно слушал. Иногда его взгляд задумчиво спускался на пол, иногда — на мои заламывающиеся пальцы, смотря сквозь, как через вторые линзы. — Я думала, Агата сделает ремонт в ванной и закончит: она и правда была кошмарной, с торчащими ржавыми трубами и битыми плитками. Но потом Агата занялась кухней. Что, тоже круто, потому что кухня от ванной мало чем отличалась. Затем, взялась за гостиную: видите ли, пока это её спальня, она имеет право распоряжаться комнатой, как вздумается. Тогда я, сильно возмущаясь, скрипя зубами, но перенесла все книги из библиотеки дедушки в его комнату. Думала, хоть её трогать не будут, но, видимо, плохо я знаю свою мать. — Ты из-за этого ушла из дома? — Ну, в общем-то, — я облизнула сухие губы. Нервничать начинаю. — Эта комната… закрыта на ключ. И ключ есть только у меня. Сейчас ей проще делать ремонт коридора, а не лезть за закрытую дверь. Поэтому я убралась из дома. — Дверь и без ключа можно открыть. — Знаю. Она и откроет через какое-то время, конечно. Мой план намного сложнее, — печально усмехнулась высокопарной формулировке. — Агата хочет сделать ремонт в комнате деда не назло мне. Хотя, в это сложно поверить. Ей нужна спальня и кабинет. Я предлагала поменяться комнатами, но идея сделать из гостиной постоянную спальню Агате тоже не понравилась. Так что… мой уход из дома вполне логичный. Завтра я заберу деньги из квартиры и попробую найти какое-нибудь жильё на первое время. Моя комната освободится и она сможет сделать кабинет из неё.       Я не хотела переезжать. Совсем. Не хотела быть далеко от запертой комнаты. Это ощущалось, как предательство. Я оставляю память в одиночестве, и медленно умираю от вины за это. Всем было бы лучше, уберись из квартиры Агата. Но моё бессилие убивало не хуже спонтанного кухонного ножа в сердце. Не хуже цианида, петли на шее или той самой вины перед бездушными советскими стенами.       Мне так нужно, чтобы он взял меня за руку, как вечером на площади, остановил от дальнейшего рассказа. Но Аронский ничего не делал. Задавал вопросы, слушал, иногда отворачиваясь к видам через прутья балкона. — Что плохого в ремонте этой спальни? — Это не просто помещение с кроватью, — негодование душило. — Это важная часть моей жизни. Материальное воспоминание.       Так не хочу на него злиться, и понимаю, что не обязан он знать или понимать мою привязанность. Но всё равно не могу. Будто услышала что-то ядовитое. — Целая комната вещей. Не многовато ли для памяти? — Этот человек — единственное хорошее, что было со мной за восемнадцать лет. И эта комната — такое же зеркальное «единственное» что от него осталось, — я нервозно усмехнулась, слишком громко поставив кружку на пол. — В которой мне читали сказки, учили языку Морзе, показывали, как пользоваться проигрывателем. В которой мне, в конце концов, подарили часы за два дня до смерти, — я снова отвернулась, сглатывая ком в горле. — Исчезновение последней памяти о дедушке меня убьет.       Еле сдерживала гнев, обиду, но Аронский не успокаивал размеренным «тише» или «спокойно», которые мне требовалось услышать больше, чем признание в любви. — Разве переезд решит эту проблему? — Нет, но, — я запнулась, чувствуя, как дрожит голос, — эта комната, и вещи в этой комнате… они хотя бы будут дальше существовать. Мне от этого легче.       На его лице промелькнуло вопросительное «Правда?». Наверное, это «легче» не вписывалось в состояние, демонстрируемое дёрганными повадками, искалеченным взглядом. Но хороших альтернатив уже не существовало. Поэтому уж лучше будет затравленное «легче» чем абсолютно мрачное «хуже», змеиной петлёй спящее на шее. Уж лучше исчезнет возможность раз в месяц протирать пыль с деревянного трельяжа, чем исчезнут пыль и сам трельяж. — Я кое-что тебе покажу.       Хвала всему живому, Аронский вовремя остановился. Не хватало только перед ним разрыдаться. Сделала три глубоких вдоха, наблюдая, как он поднимается на ноги. Далеко не ушёл: всего-то вернулся в гостиную. Вытащил небольшую белую коробку из нижнего шкафа. Очень старую, помятую. Похожую на те, где хранятся документы. Принёс её на балкон, поставив между нами. Снял крышку и пододвинул ко мне.       Мы будто поставили точку в прошедшем разговоре. Хотя я напряжением в пальцах ощущала, что он ловко сделает из неё запятую.       Руки неуверенно подняли на свет какие-то бумаги, документы. Оранжевую книгу. «Методические указания по поискам и перспективной оценке месторождений цветных камней» и снизу обособленным «Янтарь». Внутри подчёркнуты предложения красными карандашами. Стикеры с телефонными номерами, листы бумаги с набросками каких-то предложений. Под книгой распечатанный документ — докторская диссертация. «Закономерности размещения и условия образования месторождений янтаря». А в центре изолированным «Елизавета Аронская». — Это вещи моей матери. Она работала преподавателем геологии в академии, где, собственно, и познакомилась с отцом. Мне нужно было забрать их с кафедры, когда она умерла. Туда я поехал в первую очередь, пообещав себе, что родительский дом навещу на следующий день. Не знаю, почему так. Наверное, хотелось начать с чего-то полегче.       Я забрала диссертацию себе на колени, чтобы скрыть дрожь в руках. В страницах лежала втрое свёрнутая карта города. C двумя встречающимися символами: звездой, что неровные буквы обозначили как «янтарь, найденный на поверхности», и пустой точкой, что спустя тире объяснялась как «выработки янтаря». Беспорядочным почерком, совсем противоположным Ароновскому, была выделена небольшая область между лесом и морем. И подписана «Янтарь с инклюзами». Я опустила взгляд обратно в дно коробки и встретила кусочек затвердевшей смолы, что впитал в себя маленькую веточку хвои. — Думал, будет проще — просто какие-то документы, книги, рабочий материал. Но потом начал вчитываться в недописанные предложения, абзацы, в расписание встреч, что уже не произойдут, и постепенно понимал, что любой фрагмент рутины отдаляет от понимания, что этого человека уже нет в живых.       Кружка, косметика вперемешку с расписанием пар, брошюры десятилетней давности. Коробка застала меня врасплох. Застала острой меланхолией, хронической болью. Вобрала в себя самое тоскливое, что существует в мире: неумолимость времени и опоздавшие детали. — Но вернулся домой я совсем разбитым. После этого пять дней не выходил из квартиры, еле находя силы просто подняться с кровати. В родительский коттедж приехал только через неделю. Я к тому времени уже два года снимал квартиру со своей девушкой на окраине города и не часто виделся с ними, — ну Аронский, ну ебаный рот. Не всё мне надо рассказывать. — Но, оказывается, дом был абсолютно пустым. Ни вещей матери, ни отца. Потому что отец их выбросил и переехал в студенческие дворы возле академии. — Теперь понятно, почему у вас плохие отношения, — раздавленным голосом озвучила я. — Тогда я очень на него злился. Но сейчас даже благодарен, что эту, в каком-то смысле, циничную работу он сделал за меня. Всё-таки больно — расставаться с вещами умершего человека. За каждым подсвечником или набором посуды — целая история. И избавляясь от этих вещей, ты будто вырываешь страницы из книги.       Я затравлено усмехнулась, быстро проморгав нахлынувший порыв слабости. Его слова точно описывали и мои мысли. — Поэтому… комната, ящик в столе, кладовка — в любом случае, будет тяжело. Количество сохраненных вещей никак эту боль не уменьшит. Её просто нужно пережить.       Дурное предчувствие волнами накатывало. Но метафора пугала другим: волны безвозвратно отходят от берега только перед цунами. — Это не так. — Увы, Алиса, это так. Не вернёшь ты из мёртвых человека, сохранив семейные альбомы или его любимую рубашку. — Я хочу его помнить. — Чтобы помнить — много не нужно. Мне вполне хватает и коробки. Думаешь, тебе не хватит? — Не хватит. Мне бы и целого дома не хватило.       Рядом с хвойными лесами расплылась мокрая точка. Я провела ладонью по щеке и внезапно поняла, что плачу. — Ох, Алиса, — он отодвинул коробку, притянул меня к себе, — иди сюда.       Слова и правда больнее ножа, даже если этот нож — медицинский скальпель. Одной секунды достаточно, чтобы морально рухнуть и не встать. Я, как маленький ребёнок, разрыдалась у него в объятиях. Игнорируя все те запреты и просьбы, что оставила себе запиской на холодильнике минуту назад. И плевать было на прикосновения к волосам, к мокрому лицу. К тому, что так самозабвенно прилипать к другому человеку могут только исключительные близкие. — Я знаю, что неправа. Но это как заново оказаться на кладбище, — я вытирала влажные дорожки, старалась говорить спокойно, мысленно считала до восьми. Только слезам всё равно. — Я так не могу. Мне без неё будет плохо. — Алиса, милая, — над ухом послышался сочувствующий голос, — тебе и так плохо.       Я с силой стиснула зубы, чтобы заново не разрыдаться.       Никакое «милая» не сгладит исполинский циклон страдания, накрывающий после этих слов. Вихрь из непереносимой боли, стыда и страха. Из всех негативных эмоций, что вообще существуют. И чем больше появлялось команд остановиться рыдать, тем неизбежней становились всхлипы. Зажала рот руками, соскальзывая к чёрному свитеру и прячась в нём. Меньше всего хотелось, чтобы он видел меня такой. Даже не просила себя успокоиться — хотела так, по крайней мере, выглядеть.       «Тебе и так плохо» — о, это самое проницательное зеркало, что я держала в руках. Мне говорили, нет, мне обещали, что через несколько лет всё сотрётся, и та глухая пустота за рёбрами исчезнет. Но вот прошло уже два года, а я будто только неделю назад вернулась с похорон и закрыла восточную спальню на ключ.       Плед горячей ношей соскальзывал с дрожащих плеч. Я в нём уже и не нуждалась — было настолько жарко, что даже слёзы превращались в кипяток.       Подрагивающую от ветра ладонь аккуратно накрыли. Переместили с груди на подол платья. Она была скользкой, мокрой и противной, но её тоже сжали в объятиях.       Не было так паршиво и дурно со дня смерти дедушки. Единственное отличие — два года назад я справлялась с этими кошмарными слезами одна.       К подбородку соскальзывали солёные капли. Не кривиться от колючих мыслей и судорожных вздохов не получалось. Но я стала тише. Чему несказанно, где-то под слоем всего неприятного, радовалась. Боялась только поднять глаза. Потому что отчётливо знала — такой огромной жалости мне точно не вынести.       «Прекрати, ты знала, что будет», — мерзкий голос мне совсем не сочувствовал. Понять его можно: не таким образом я хотела снискать немного ласки.       Плавно опускались тяжёлые ресницы. Я умирала от головной боли, режущих глаз, но делать с этим ничего не хотела. Наверное, потому ими и занялось моё тело? Сначала настойчиво отгораживая от всего беспокоящего, а потом укладывая спать.       В совсем иное «спать». Я все ещё слышала недавно проснувшихся чаек, чувствовала горячую руку на талии под пледом. Как от ветра колышутся пряди волос, как Аронский выскальзывает пальцами из моей холодной ладони, чтобы снять очки. «Потеря осязания ещё не сон» хотелось сказать себе. Но как донести очевидное тупым клеткам, что заставляют рыдать, даже когда я говорю «хватит»?       Мысли будто стали на паузу. И ощущения, и эмоции. Я заворожено, будто в больном бреду, отслеживала глазами движения занавески, пробирающейся с ветром на балкон. Искала закономерности, интервалы её полета, рассматривала узор на щиколотках ткани. Не думала, не анализировала, даже воспринимала происходящее как-то поверхностно. Все внутреннее заволокло этой развевающейся на ветру прозрачной шторой. Сил не было — вот как это ощущалось. Размышлять, плакать. Тем более, рассказывать об этом. Аронский и не спрашивал.       Когда штора замирала, я наблюдала за жизнью рук, будто они были отделимыми и самовольными существами, не подвластным ни мне, ни чему-то влиятельнее меня. Как его рука все так же трепетно держала мою, иногда отлучаясь поправить спадающий на пол плед. Но даже её возвращение не выводило меня из стазиса, апатией перекрывающего смущение, радость, страх — что угодно, требующего стать закономерной реакцией на происходящее. Единственное, что я находила забавным сквозь холодный лёд этой глыбы — большой палец, незаметно поглаживающий чёрный ноготь. Едва ли с каким-то возвышенным умыслом: похоже, ему просто нравилась текстура лака.       Наверное, когда я отойду от этого состояния, или когда пребывать в эмоциональной невесомости мне просто надоест — будет ужасно неловко. И за свои прикосновения, и за то, что я вообще посмела так долго находиться у него на руках, стекая слезами на ткань кофты. Но сейчас все находилось обыденным, будто я прохожу через это успокоение каждый день, запивая водой, как таблетки.       Кот спустя час безрезультатных поисков решил вернуться на балкон. Сначала влезая мордой в чашку с чаем, потом неуверенно забираясь к нам, чтобы исследовать руки. Указательным пальцем вытерла его мокрый от чая нос, но кот по-мудацки схватил его зубами. Я невольно сморщилась.       Всё-таки признательности животное заслужило. Потому что его не сведующая в заботе реакция помогла отойти от серого сна, что совершенно логично утаскивал меня в другой, уже настоящий.       Уж лучше я буду жалеть о том, что неуместно повела себя, чем о том, что не сделала этого. Невесомо распрямила пальцы, через тяжёлый, всё ещё судорожный, вздох силясь продолжить жест в ласковое касание. Ногти скользнули через межпальцевые промежутки, и я сжала его ладонь, зарывшись лицом в свитер от смущения. Надеюсь, ему приятно. Хотя, было бы неприятно — убрал бы руку. — Тебе лучше? — прозвучало над ухом, когда я начала подавать признаки жизни. — Да.       Плавно подняла голову с плеча, возвращая чаёвника с платья на пол. Аронский прекрасно понял: из-под пледа шумно вылезла его кисть с часами. Вторая распуталась с моей, и я, нехотя, высвободилась, рефлекторно сжав ладонь от холода. Нашла опору во втором плече, чтобы отделиться и слезть. Было бы логично его сейчас поцеловать, но не в такую неуместность меня склоняет уникальность момента.       Соскользнула на пол рядом, чуть не ударившись головой о кованое ограждение балкона. Ох, если бы проблема была в этом…       Я всегда знала, что клеймо неудачницы со мной навсегда и, возможно, даже надольше. Но у неудач есть чётко выверенные будильники, по которым они живут своей жизнью и мешают жить ею мне. Я свято верила, что такой милый, меланхоличный момент останется кристально-чистым до самого конца.       Но хуй. Всё испортит ебаная резинка чулок, зацепившись за пряжку ремня.       До последнего жила надежда, что я просто приподниму ногу и все разрешится само по себе за одну секунду, оставаясь вне обсуждения. «Жила».       Естественно, всё пойдёт по пизде. А как иначе? — О, нет…       У синхронного перевода появляется достойный противник по изощренности насланных страданий. — Не дёргайся, — печально усмехнулся Аронский, склоняясь над попавшей в капкан резинкой.       Думала, хуже, чем пару минут назад, мне уже не будет, но смотря, как скользящая по бедру ладонь забирается под подол платья, я понимаю, что в мире всё охуеть как относительно. Запустила пальцы в волосы, не понимая, что делать — истерично смеяться в небо или откровенно пламенеть от стыда, в итоге охуенным барменским коктейлем смешала всё.       Ну конечно-конечно-конечно. Господи, ну что я такого плохого сделала, что это происходит именно со мной, и именно сейчас? Вернусь домой и сожгу этот пояс к хуям собачьим.       Что-то мне случай в лифте вспомнился. И я не провожу между этими ситуациями параллели только потому, что в своей сущности они, блять, идентичны. Боже, будто проклятье, изо всех сил доказывающее своё существование и валидность. И как только я прохожу сквозь этап с неправильным произношением фамилии, с предложением минета на Морзе, прогулами первого иностранного по пьяни и, как факел наверху пирамиды, расстегнутым лифчиком в лифте, эта самая пирамида говорит «ебашь ещё, в меня влезет».       Аронский натянул резинку, выпутывая из зубцов. Вытащил её из латуни солнца, плавно отпуская ебаного предателя на свободу, чтобы он не отомстил мне хлёстким ударом. — Можно про это просто забыть? — когда он закончил, ладони сползли к лицу и спрятали уже его. — Ладно, — по-ребячески. Издевается, ну конечно.       Дурак, блять. Кто вообще ходит дома в штанах с ремнём? — Но немного поубиваться от смущения тебе сейчас полезно, — моё невербальное «ничего не говори» прошло мимо. — Это ещё почему? — Потому что альтернатива не из приятных — печаль. — От грусти умирать легче. — И в сто раз больнее.       Переварила тот убийственный симбиоз позора и эротики. Еле отклеив руки от лица. И, удивительно, что не встретилась с ехидным взглядом. Аронский даже не смотрел на меня: инертно перечитывал диссертацию, закинув запястье на колено. Едва не засыпает. — Сейчас вернусь, — не хотелось оставлять его наедине с этой коробкой, но после сказанного подняться на ноги всё-таки пришлось.       В ванной похолодело с прошлого раза. Наверное, из-за сквозняка между балконом и открытой форточкой в кабинете.       Я смотрела на отражение в зеркале, не узнавая себя. Неизбежно возвращалась к красным глазам, вспоминая, как ещё час назад в стекле наблюдала совсем другой портрет. Потрёпанный, потерянный, но не равнодушный. Ожидала увидеть страшное чудовище с распухшим лицом и болезненно-розовыми пятнами на месте слёз, но не магическую отрешённость. Я будто взрослее стала. Или старее. Без разницы — оба состояния отлично описывают ту вселенную усталость, что смотрела на меня через зеркало.       Может, это ещё сон? В колонну воды из-под крана сунулись две открытые ладони. Я умылась, не сразу убрав руки от лица. Но это не помогло. Ни оживиться, ни стереть ту пугающую безучастность с глаз, что продолжала статично лежать мокрой маской поверх кожи.       Иссохла на жидкость, оттирая последнее с нижних век. Если через минуту произойдет какая-то ужаснейшая трагедия — я буду наблюдать за ней с титаническим безразличием.       Невидимая рука сомнений больно сжала запястье в коридоре. Я как-то нездорово осмотрела дверь на лестничную клетку, не решаясь переступить порог гостиной. Огромной услугой станет мой уход без прощания. Мерзкой, невежливой, противной, но услугой.       С балкона вернулся новый сквозняк, и невидимая рука сомнений отпустила.       Туда меня возвращали искреннее сочувствие и банальное уважение. Оставить его одного, наверное, будет самым ебланским поступком за сегодняшний день. А я в последнем трамвае уснула, на минуточку.       Аронский, всё ещё читающий диссертацию, и кот в коробке, возомнивший себя янтарём, синхронно уставились в мою душу, стоило ей оказаться на пороге балкона. Абсурдность ситуации укреплялась ещё и тем, что тишину никто не прерывал. Ну, кот-то понятно почему. А вот у нашего человеческого молчания оправданий не было.       Я бессильно опустилась рядом, по-птичьи усевшись под боком. В тексте говорилось что-то о парнях с сачками, камнях янтаря, запутавшихся в водорослях. Буквы из-за усталости выглядели нечитаемыми, сломанными. И едва я переварила первое предложение, руки держащие диссертацию, закрыли пожелтевшие страницы. — У меня есть для тебя подарок, — тихо начал Аронский, убирая мою голову со своего плеча. — Надеюсь, ты от него не откажешься.       После таких слов и подавно. Умеет же он пресекать нежелательные ответы. Благо, с хорошими намерениями.       Кот нехотя вылез из коробки, когда Аронский подошёл. Залитые светом руки выудили со дна сияющий янтарь, тот аккуратный кусочек оранжевого камня размером с большой палец. Я поднялась следом, под призывающий подойти взгляд. И эти прекрасные руки вложили застывшую хвойную веточку мне в ладонь. — Янтарь с инклюзами редкое явление. Если верить диссертации, — он с улыбкой закинул документ обратно в коробку, устало сел в кресло.       Ну, а мне на пол возвращаться как-то странно. Я облокотилась на перила, рассматривая то тень янтаря на коже, то умиротворенного Аронского. — Моя мать была восхищена тем фактом, что эти камни пережили миллионы столетий и идеально сохранили память о своей эпохе. Так что это не просто самоцвет, это очень-очень старая фотография тех вещей, что не существуют в наше время даже в сходных формах, — он на секунду затих, продолжил уже мягким, уставшим голосом. — Не продавай его. Сколько бы за него не предлагали заплатить.       Такое… продашь. — Мне как-то…        Хотела продолжить «неловко», но выказанное доверие не вписывалось в рамки слова. — Это очень дорогой подарок. — Он десять лет лежал без дела в окружении книг и карт. Я уверен, ты найдёшь ему занятие поинтереснее. — Разве? — Я дарю его не как ювелирное украшение, а как прекрасную метафору своим словам, — я сквозь накрывающую тоску улыбнулась словам Аронского. — Пусть напоминает, что для памяти о прошлом достаточно всего ничего — коробки или даже маленького кусочка янтаря.       Забыла, как дышать. Он не только поделился сокровенным. Он делится опытом. И этот янтарь — его материальное воплощение. Такой благородный, прекрасный жест. — Спасибо, — я поддалась вперед, прямо с янтарем в руке.       Со всем оставшимся трепетом обняла его, ощущая, как меня утаскивают в скрипящее кресло.       Разве так бывает? Чтобы совершенно иной человек, со своими проблемами и переживаниями, имел больше влияния на твои чувства, чем собственно ты? О, не просто влияние — я бы присвоила ему их авторство.       Все те эмоции, что считались мною мёртвыми в ванной, как тот воющий на площади бриз, ожили спустя обманчиво-равнодушное затишье. Наверное, будь я каким-то мифическим фениксом — описание далось мне лучше. Но неоспоримым останутся слова — стереотипно банальные, но не лишенные участия — всё совсем по-другому. И горячее дыхание на шее, и ощущение признательности за чуткость. Изводит желание отплатить чем-то таким же тёплым и уникальным, но со мной на балконе только искренняя благодарность.       Я приподнялась в кресле, возвышаясь над Аронским. Опустила ладонь на подлокотник, задев пальцами чужое предплечье. И поцеловала его.