На Морзе

      Поцеловала. Да. Сначала невесомо, обычным прикосновением к губам. Совершенно не вовремя вспомнив, что обычного поцелуя в щеку тоже хватило бы для благодарности. Но поздно прекращать играть с мячом в гостиной, раз я уже разбила любимую вазу мамы.       Ладонь переместилась с подлокотника на спинку кресла, совершенно спонтанно сползла ниже, к воротнику свитера. Боже, да я и половины вещей здесь не контролирую. В таком ведомом состоянии, что социопатам с белыми нитями на пальцах стоит брать уроки у моих рефлексов. Старалась не навязываться хотя бы здесь: конечно, мне дали полный карт-бланш на безрассудное, но я даже спуститься боялась. Хотя сесть мне хотелось больше всего: не самое удачное положение я выбрала для поцелуя. И стоящие на колючей ткани пледа колени ещё напомнят об этом.       В Аронском узнавались изящные манеры, высокая наблюдательность. Не прерывал, не трогал руками, только придерживал, чтобы не упала. Ответил так же аккуратно, как я начала поцелуй. Благосклонно дал его завершить, с той немой созерцательностью, что демонстрируют боги, когда им преподносят в дар овец. Думалось, как только всё закончится — он мило улыбнется и скажет что-то вроде «Это было необязательно, но мне приятно», воплощающее в себе метафору вытянутой, хоть и аккуратной руки. Но когда последние секунды начали иссякать — Аронский плавно поддался вперёд, притянул меня ниже и ближе, углубляя поцелуй.       Слишком близко. Даже в объятиях у нас оставалось незримое, но существующее пространство. И его убийство здорово так обостряет ощущения. Приятно чувствовать запах сигарет, как под ладонями вздымается грудь, даже металл очков, которые я аккуратно сняла и оставила на столе у янтаря. У таких жестов есть стыдное преимущество — после них уже ничего не смущает.       Разделение поцелуя на две разные — где-то даже крайние — формы объяснило его поступок. Меня будто… не хотели перебивать.       Взял инициативу на себя, господи, будто меня и такому элементарному нужно учить. Хотя, сейчас-то жаловаться грех: менторская манера Аронского находилась очень даже притягательной. Под его покровительством поцелуй страстно ожил, а стоило мне приоткрыть рот — стал божественно властным. С трепетными прикосновениями к лицу, изначальной плавностью, что обычно не свойственна страстным поцелуям, но, блять, едва ли в таких вещах есть правила. Я позволила атлантским коленям не страдать: опустилась в объятия, убирая их с пледа. И необходимость поддерживать равновесие развязала мне не только метафорические, но и реальные руки: пальцы прошлись вверх по скуле, к волнистым прядям, и судя по вздоху, он или переживает из-за причёски, или я только что нашла уязвимое место.       А второй поцелуй ему нравится больше. Неловко говорить, как я об этом узнала.       Ногти невесомо ударились о бляшку ремня. Такая контрастно-холодная вещь. Подушечки невесомо прошлись по верхним зубцам лучей, спустились к плоскому лицу звезды и под ремень. Не знаю, с какой целью. И опрометчиво зря. — Так, прекрати, — строго и хрипло прошептал Аронский в губы.       Я виновато подняла открытую ладонь вверх. Даже ту, что секунду назад распрямляла короткие пряди на голове. А вообще. Почему тебе кожу над чулками щупать можно, а мне такие вольности запрещены? Тотальное неравенство.       Тёплые пальцы заново обхватили мой подбородок, подняли вверх. О, боже, он хочет продолжить?! Я совершенно точно сплю.       Но поцелуй, так и не состоявшись, прервался мерзким бумажным скрежетом. Аронский замер, едва прикоснувшись к губам, и я невольно открыла глаза, обвивая его кисть ладонями. В моей жизни никогда не было домашнего животного, но я, блять, знаю этот звук. Мы, замерев, перевели темнеющие взгляды в сторону кота, что блаженно драл коробку зубами, дегустируя картон без какой-либо солидарности моменту.       Ну почему именно сейчас?! Почему не пять минут назад, например?! Какого хуя он вообще на балконе? Мелкий дебил, устроить бы гидронасилие за такое. — Своевременно, — насмешливо резюмировал Аронский, отпуская на свободу. — Да ну?       Забрал со стола очки и выбрался из-под меня, плавно опуская обратно в кресло. Ну нет, ну блять. Взвыть хочется от несправедливости. Конечно, из всех кошачьих развлечений этот хуесос выберет самое громкое и самое деструктивное. Ебаный кот, ебаный кот, ебаный кот.       Аронский поднял крышку с пола, накрыл ею коробку. Вышел с балкона, и, судя по звукам, из гостиной тоже. — Мудак, — шепнула проходящему мимо коту, ткнув ногой.       Ему то ли оскорбление не понравилось, то ли невежливый тычок, но он реактивно набросился на ногу, не выпуская из лап. Я устало выдохнула, прикрыв веки. Блядское чудовище, спасибо, что хотя бы без когтей.       Понимаю, что какой-то сложнейшей процессии он не нарушил. Но, блять. Никому не понравится наглое прерывание чего-то важного: ни певцам на сцене Венской оперы, ни двум целующимся работягам-лингвистам. — Ты должен мне минуту поцелуя, — разъяренная угроза ему тоже не пришлась по душе, а что уж об отдирании от щиколотки и близком контакте с моим лицом говорить?       Такой Аронский и застал меня. Мучающей кота. Но кот, без иронии, осёл, и заслужил пару минут пыток объятиями. Пусть скажет спасибо, что никто не идёт на поиски пакета, искоса поглядывая на море. Судя по поебать-уничижительному взгляду, хозяин балкона хозяином кота становиться не собирался, и вызволять тем более. Но, конечно, после двух-трёх укусов костяшек картонноядного пришлось оставить в покое. Не то что бы чувствовалось больно — мне, откровенно, похуй, и никакие царапины не сравнятся с теми моральными страданиями, что причинил кот. Он спрыгнул на пол и съебал с балкона, но недалеко: пролез через чёрные прутья и уселся немым наблюдателем за ними, выпучив глаза, как ебаный шизофреник. Что он вообще тут забыл? Он явно не за едой приходит.       Аронский ничего не говорил, я ему в этом решении потворствовала. Мы замерли в напряженной тишине, недолго — по объективным меркам времени, но бесконечно — по субъективным ощущениям. Откладывая разговор на последние секунды, когда тишина ещё выглядит адекватной. И, наверное, зря я первая подняла на него глаза — подготовиться к предстоящему разговору и полчаса не хватит. Но полчаса сидеть в беззвучии, тщательно рассматривая то узоры парапета, то пейзаж за ними — не тот исход, что органично впишется в атмосферу недосказанности. — Забавно, как некоторые вещи могут измениться за день, а иногда за час, — начала я, когда он присел напротив. — Они не меняются, а вскрываются, — философски изрёк Аронский, вытаскивая из-под меня плед.       Колени им накрывать необязательно, но мило, что ему ещё есть дело, замёрзла ли я. Не мило, что меня из-за него лихорадит на протяжении нескольких минут.       Некоторые разговоры такие тяжёлые по своей природе, что напоминают неподъемный шкаф, придавивший тебя к полу. Их просто хочется пропустить, замолчать, сделать вид, будто этого «шкафа» и вовсе не существует. Но их тяжесть взращена не сложным содержанием, а банальным — конечной необходимостью принять решение. И каким бы ограничением не выглядел этот шкаф — выбираться из-под него намного опаснее, чем лежать с его спящим телом.       Аронский не выглядел человеком, которому сложно делать выбор. Я, наверное, тоже, но судить о себе из себя же — решение хуевое. И каким бы забавно-навязанным не выглядел бесконечный повтор «решений» в предыдущих мыслях — его скверная характеристика лучше меня объясняет, почему я боюсь продолжить разговор. У меня все решения хуевые. Где гарант, что это станет исключением? — Алиса, — поверх пледа легли широкие ладони, — влюбленность академической этики не нарушает. Мы все люди, и вполне естественно, если кто-то начинает нравиться больше обычного. И это нормально, пока «нравиться» подразумевает только «нравиться».       Тем не менее, каким уверенным не казался Аронский, этот разговор ему давался сложно, будто он вытаскивает каждое слово из вязкого болота, оттирая от грязи. Через стекло очков виднелся устремленный в правый нижний угол взгляд: он не смотрел на меня не затем, что ему неловко, а потому что я думать мешаю. — Но раз я оставался объективным, когда дело касалось твоих оценок, то вполне логичным решением было оставить всё так, как есть.       Мне немного странными казались его фразы. Как и собственное равнодушие к восхождению из тёмного угла светлых чувств. Он, выходит, знал о моей влюбленности? Побуждает спросить «как долго?» но навязывался совершенно другой, логичный картине вопрос: как она влияет на двойки в журнале? Обижать не хочет и так уязвимое сердце? Как-то всё нескладно. — При чём здесь оценки? — сонно или жалобно прозвучало.       Я, возможно, идиотка — а, возможно, не «возможно» — и не понимаю очевидного. Да и настоящая редкость — Аронский, говорящий не по теме. Но ситуация… всё-таки располагающая к обоюдному ебланству. Он, скользнув по мне взглядом, поднялся, отошёл к перилам балкона. Заносим в архив как, вероятно, последнее касание. — Если ты не в курсе, то в университетской иерархии я выше, — едва не закатились глаза его внезапному перевоплощению в Плисецкую, — и мои чувства могут скверно влиять на исчисление твоих знаний.       Руки, комкающие жгутики пледа, замерли. Мне не послышалось? — Чьи… чувства?       Он ведь оговорился. Оговорился же?       Аронский вернул зрение с горизонта моря, непонимающе уставился мне в лицо. И постепенно его удивление сменялось самым искренним, неподдельным охуеванием. — Только не говори, что… — Это не очевидно! — Что, такие вещи ясны, только когда проговариваются напрямую?       Боже, он ещё издевается! — Вайсман, я не всех студентов приглашаю на прогулку в закрытые монастыри, — то, что он еле сдерживал смех, подталкивало мои двенадцать айкью в более дурацкий костёр стыда. — И сижу с тобой на балконе не потому, что надоело писать диссертацию.       Ебаный рот, прекрати. Я и так чувствую себя наглухо тупой. Примеры здесь излишни.       Но нет, стоп, я же права! Никто такие вещи не умалчивает! Мне же неизвестно, как он проводит время с другими, что в его нарративе забота и любезность, а что — побочный эффект искренней симпатии! Катя тоже таскается со мной по фонотекам и слушает семейное нытье! Но это же не значит, что мы в двух шагах от коитуса на бильярдном столе? Я определенно права! И не обязана предполагать взаимность, особенно до романтичной розы с запиской «а ты ничё так» в подарок. — Почему просто не сказать? — о, вот теперь мне правда неловко и обидно. — Я думал, ты всё прекрасно понимаешь, — он как-то устало, уложил ладонь на лоб, пытаясь прийти в ту самую невозмутимость. — Кто же знал, что тебе таблички с подсказками нужны.       Ну хватит, х-в-а-т-и-т. Где та манера сглаживать тупые углы, из которых я изваяна? — Как ты вообще, — он раздраженно оживился, не находя слов, — я же с этого разговор начал. Ты меня вообще слушала? — Я думала, это только про меня, — да, более элегантно признаться находчивости не хватает.       Спрятала лицо в руках. Эта ночь планомерно входит в анналы истории, как самая позорная. Хотя бы спасибо таланту совмещать нелепое: я одновременно пережила стыд за признание в любви и стыд за сверхчеловеческий цирк. — Ох, Алиса, — несмотря на то, что я предстала монолитом кретинизма, Аронский скорее сочувствовал моей тупости, нежели терял очки симпатии: вернулся в кресло, и вроде как не возмущался, пока я не уткнулась носом ему в лицо. — Неудивительно, что ты над одной криптограммой целыми неделями сидишь.       Будем честны, у него есть законное право пойти на попятную со словами «чета я поторопился с признанием в любви, моя мыыыыыыыылая». Почему он им не пользуется?       Долго отторгалось осознание — я ему нравлюсь. Боже, нравлюсь! Алло, Алиса, проснись! Хотя бы небуквально! Сложно поверить, особенно, когда тебя невидимой рукой возвращает назад. И ты, как за стеклом, в немом удивлении наблюдаешь за всем со стороны, все ещё не осознавая, что фигура за хрустальной стеной — это ты. Надо мной будто шутят, издеваются, не знаю, исследуют, как животное, наверное. Это вообще нормально? У меня ведь были уже парни, я должна знать, что ощущать. Это же не шкатулка, которую можно проебать за диваном. Невозможно забыть хоть и не многократно, но отточенный опыт. Почему я забыла? Потому что что-то по другому?       Легкое прикосновение к волосам. Сложно сказать, погружающее в сон или выводящее из него. — Тебя разница в возрасте совсем не смущает? — заботливый жест стал, скорее, проверкой на внимание. — Мне хватает других вещей для смущения.       О, я кажется понимаю, почему по-другому. Я впервые захожу за ширму обычного «давай встречаться?», за которой нет простого «да» или «нет».       И всё-таки многое способно измениться за час. И даже паузы, что в свете отступающего горя казались легкими и важными, сейчас сжимали в неловких тисках. И то, что ощущались таковыми они только мне — это неприятное чувство усиливало. Почему? По-че-му? Я бы до бесконечности растягивала этот вопрос, превращающийся в надоедливую детскую игру уже на пятом повторе. Потому что он ловко вытеснял угнетающую рефлексию. И бонусом — отдалял на шаг от приближающегося ответа. Но ответ собирался вне моей воли, и в какой-то момент раздраженно сдвинул в сторону это обезьянье «почему?», как еблана, стоящего в проходе. И корень странного чувства очевидно прост. Мы обсудили и сюрреальную взаимность, и мою машинную интерпретацию знаков внимания, и — невербально — полное принятие этой спонтанной влюбленности. Но так и не проговорили, что со всем этим делать.       Наверное, спросить «и что теперь?» станет самым бестолковым предательством воцарившегося спокойствия. Тем не менее. — И что теперь? — ещё расшевелила пальцами, как уснувшую змею.       Да, спросила. Вдруг он изгонит меня в такси через пять минут или вообще умрёт к хуям? И нельзя изменять хотя бы роли чайника со страстью к знакам вопроса в конце предложений. —Ты так спрашиваешь, будто для меня это ежегодная проблема, — возмущается он забавно. Но ясно теперь, почему вопрос «а дальше?» избегался. — Не знаю. Но отношения между преподавателем и студентом запрещены. И, надо сказать, я с этим запретом согласен.       Хотелось сказать какое-то едкое «я заметила», но мне уже не пять лет, чтобы путать отношения и влюбленность. И очевидно, что не просто так Аронский начал спич с «академической этики не нарушает». Кошмарная такая верность правилам. Будто нас, как минимум, убьют, как максимум — с пытками и ссылкой к Дантовскому Миносу.       Но как противоположны слова его действиям. Я только сейчас в должной мере обратила внимание на горячую ладонь у себя на бедре. Аронский незамысловато перекручивал резинку чулок под платьем, и едва ли с какой-то пошлостью: люди с такой механичностью стучат ручкой по столу, чтобы руки занять. Грех противиться в моей ситуации. Мне нравилось. Кто их, помимо меня, вообще трогать будет? Если бы скрепыш ограничился одной резинкой и не трогал застёжку — вообще цены не было бы. — Но есть два варианта, — надеюсь, один из них подразумевает моё убийство. — Помнишь, я рассказывал про независимую комиссию по вопросам этики? — Помню.       Про комиссию я сама ненароком разузнала после, в текущем свете — двухзначного — разговора в цветах витража. Спросила как-то на субботней паре по французскому, кто входит в членство сего комитета. Ничего вразумительного господин Тимофеев не ответил, ибо сам не знал за состав комитета. Однако, сказал, что комиссия дьявольское место как для студентов, так и преподавателей, и чуть не схоронил бренное тело Алисы Вайсман, считая, что ей предстоит туда путь. Насколько я поняла, решения восемьсот восьмого кабинета влияют не только на пришедших влюбленных, детей профессоров, ущемленных преподов и другой нарушающий устои шлак, а и на жизнь кафедры в принципе. А деду возиться с дополнительными бумажками кошмарно лень. Ну, или на отношениях эта процедура сказывается скверно, хотя едва ли ему не похуй. В общем, тот факт, что он с ходу начал отговаривать от данной затеи, которая, в общем-то, затеей не была, оставил немалое количество вопросов. Конечно, судить по чьей-то реакции отвратительное решение, но, с другой стороны, что ещё делать? Меня после субботней пары ещё неделю пилили заинтересованными и ехидными взглядами, и никакие доводы про искренний интерес, желание занять Тимофеева перед последовательным переводом не работали даже на Катю. Страшно представить, что случилось бы, если б я продолжила публично расспрашивать преподавателей или виться пауком на восьмом этаже. Свели бы к хуям с каким-нибудь Романовым, имевшим неосторожность попросить показать ему новый маникюр. И прощай девичья «Вайсман», которую казнят в университетских кругах, а её хозяйку отправят с верхов журнала к букве «Р».       Так о чём это? Ах, да. Я нихуя не знаю про комиссию. — В независимый совет входит двенадцать преподавателей, но проблемы третьего параграфа, про отношения учащихся и преподавателей, как показывает практика, решает единолично господин Визиев.       Ой, унылый тип, довелось мне его открытую лекцию по деонтологии пережить. — Комиссия идеальна тем, что решает вопрос легальности отношений. Но вместе с избавлением от одной глобальной проблемы, она создает множество других.       Догадываюсь даже, каких. Я спустилась чуть ниже, уткнулась виском ему куда-то в подбородок. Ну как тут не уснуть, этот алхимик смешал идеальную концентрацию теплого уюта и занудности. — Завтра распечатаю тебе копию договора на подпись, ознакомишься с правилами. Но будь готова, что они тебе не понравятся, — звучало мило. — Могу самостоятельно его найти. — Этого документа нет в открытом доступе.       И подразумевается, что у него его тоже не должно быть. — Значит… — Да, да, я вхожу в состав независимой комиссии. Издевайся.       И буду, при следующей выпавшей возможности. Сейчас солидарно прикрыла улыбку тыльной стороной ладони, через секунду убрав уже с еле натянутым ебалом-камнем. Всё же, как иронично. Ощущение, будто я праведника совратила. Хотя, что-то не похож он на праведника, сбившегося с дороги целомудрия. Смахивает на праведника, который тащит за руку тупого суккуба по ней. И вообще, кто кого совратил — зыбкий в дискуссии вопрос. Я решилась на поцелуй с расчётом на лютый пиздец, а не продолжение лампового чилла в кресле. Так что я еблан, а не демоническая соска с плетью в руках. — Второе решение, логично, исходит из первого — в комиссию не обращаться. Но в таком случае тебя могут отчислить, а мне сделать выговор. — Круто! — Нет, не круто, — раздраженно прорычал Аронский и в назидание сжал мою богомолью тушу в тисках.       Теперь понятно, каково было коту. — Согласна. Выговор будет лишним, — невинный смех немного сгладил углы шутки.       Или ответные объятия? Я такая коварная. — Тебе только повод дай, — то ли про исключение из вуза, то ли про возможность пощупать его — разобраться сложно. — Как я уже говорил, влюбленность правилам университета не противоречит. Поэтому второе отличное решение — оставить всё, как есть. Вернее… как было, до балкона.       Я прекрасно понимала, по каким причинам он не предлагает мне тайные отношения. Мне ли, как прозрачному стеклу, не знать, что тайны старательно выслуживаются до статуса вечности, но спотыкаются и падают на последних ступенях лестницы? Хоть где-то хватает внимательности и находчивости. Не понимала только одного… — Разве этого хватит?       Тяжелый, щекочущий вздох в пряди волос. Я и не заметила, как та скованность на начале разговора перетекла в блаженное спокойствие. Но её последняя волна будто дошла до этого берега с опозданием. «Очевидно, не хватит» — читалось в переплетенных пальцах, горячему дыханию на коже. Наверное, мы ничего не запрещали друг другу сейчас по одной очевидной причине — в будущем такой возможности уже не будет. Хоть у меня не было опыта обращения в комиссию, я прекрасно понимала, чем чревато впутывание третьего лица, которым является целое здание альма-матер. Такие бездушные инстанции любят принимать запреты и решения, что удобны только им, и уходить в теневой угол, оставляя остальных разбираться с ними наедине. — Если ты не в курсе, а ты, очевидно, не в курсе, — ну хватит, блять, — влюбленность тем и прекрасна, что это исчерпывающе чувство в самостоятельном фокусе, — о да, прямое тому доказательство — паучья рука под капроном. — Человека приятно трогать не потому, что у него мягкая кожа, а потому что он тебе нравится. С разговорами так же. Меняется только форма и её крайности, а суть у всего допустимого и недопустимого одна. Но это, думаю, ты уже знаешь.       Да, только… мы, несомненно, по-разному переживали эту влюбленность. Ох, у меня определенно не двенадцать айкью — с таким интеллектом уже можно догадаться, что от неотвратимой филии не обязательно страдать. Спасибо, что такие разговоры свою миссионерскую суть оправдывают. Теперь убиваться из невзаимности, чувства ревности и другой неприятной хуеты у меня не выйдет даже при всём желании. — Да и не будешь же ты вечно учиться.       А как же ачивка «секс с преподавателем на столе?». Всемогущая влюбленность не учитывает мои позорные фетиши.       Так, всё, дальше откладывать этот момент нельзя. Давай, Вайсман, ты сможешь. Если не сможешь — я тебя, нахуй, убью. В конце концов, мои мысли этот Рубикон успешно прошли ещё два года назад.       Я собрала все ментальные силы одним вязким сгустком внутри. Сделала самое невозмутимое лицо, распрямила пальцы, ненароком всполошив Аронского.  — Какой вариант устраивает, — хватит ломаться, блять, там всего на одну букву больше. Я взяла короткую паузу на вдох, и вложила всю оставшуюся спокойность в фамильярное, — тебя?       Ох, как же это неудобно. Будто второй раз девственности лишилась.       И едва ли его суть вопроса привлекла. Аронский подпер голову рукой, посмотрел на меня, как на новое и забавное животное за стеклом, с кричащим видом «ну давай, давай, скажи это ещё раз». Алло, ну прекрати, мне и так неловко. Я смущенно закрыла лицо рукой. Для пущего разнообразия — не своё. Хотя, когда он насмешливо отодрал пальцы со стекла очков, я всё-таки спряталась в тени ладони, переместившейся на лоб.       Я бы и Богу помолилась, чтобы Аронский оставил это вне обсуждения, но не доставлять же его земной ипостаси такое удовольствие? Кстати, и как теперь к нему обращаться? «Господин Аронский» стоит оставить для троллинга, университета и вытекающих из последнего девиаций. Но блядские имена со сверхнеудобными сокращениями. Какое пещерное чмо в доисторические времена выучило семь новых звуков и решило назвать ими своего сына? Почему нет золотой середины между пацанским «Саня», слащавым «Саша» и сверхинтеллигентным «Александр»? А ему-то заебись: обращаться «Алиса» можно как к нулевой малолетке, так и к бабке на грани смерти. Несправедливая безысходность.       Ох, ладно, у меня целая вечность на размышление всех сопутствующих отношениям вопросов.       Он вернулся на периферию моего зрения. Рука выскользнула из-под платья, видимо, к чаю. Жаль, её раздражающее присутствие не давало мне уснуть. — Меня оба варианта устраивают. И даже те, что я не озвучил.       Как-то грустно звучало. Но другие решения мне так и не приходят в голову.       Что ж, начинаю понимать, как Катя согласилась на платонические отношения. Вариант с комиссией настолько расплывчатый и бесконкретный, что немного пугает. Да и проигрывает проверенному второму. Я, конечно, эксплуатировала его преимущества, как настоящий долбоеб, но… но теперь меня согревает то ощущение, что я кому-то искренне нравлюсь. Может, он и прав. Это прекрасно само по себе, без наслаивающихся доказательств.       С другой стороны… у полноценных отношений «формы» проявления влюбленности поинтереснее будут. — Если выбирать должна я, то… — Не спеши, это непростой выбор, — я раздраженно откинулась назад. — Хорошо всё обдумай. Через два дня как раз вернется председатель комиссии, так что, полагаю, этого времени тебе будет достаточно.       Да мне и часу хватит, Аронский. Ох, ну ладно.       Пришлось вытащить ладонь из тёплого рукава свитера, ибо ему ебать невовремя понадобились часы. А может и нет. Поглаживание запястья выглядело так странно и загадочно, будто я выбираю вену на вскрытие, а не проявляю искреннюю симпатию. Но на деле всё куда проще: мне просто хотелось погреть пальцы. Судя по тяжелому вздоху в волосы — стрелка часов вещает, что уже утро. И будто бы в подтверждение моих мыслей на главной улице за секунду погасли все ночные фонари. — Вызвать тебе такси?       Такому бархатному вопросу в висок тяжело отказать. — Да.       Небо незаметно выходит из своей абсолютной черноты. Выходит с предвестником — красной полосой цвета на горизонте. Я знала, таким красным оно будет через час.       Туман у берегов проникал через узоры балюстрады, почти полностью обволакивал нижнюю часть фонтана. Магазины на первых этажах единственные не отказывались от света в такую утреннюю рань, и в их рассеянных лучах синий туман подсвечивался ещё яснее. Боже, шум моря. Его не перекричать даже чайкам. Такой притягательно-грохочущий, избыточно успокаивающий. И я бы точно под него уснула, не будь на балконе так холодно.       По утрам здесь тоже прекрасно. Тут, наверное, и днём красиво. Потому что сама улица… красивая.       Давно, кстати, не мучился плед. Надо укрыть им не только себя.       И не то чтобы уснула — хуй мне дадут поспать. Просто спокойное, абстрагирующее состояние, подобное сну на лавочке. Ну ещё бы — балкон, каким бы идеальным местом не казался, не избавлял от блядского ветра. Он теперь не столько обмораживал пальцы, сколько раздражал воем и вниманием к волосам. Сложно уснуть и по другим причинам: болели глаза — не то от долгой активности, не то от того, что я, буквально, час назад рыдала. Поцелуй во многом спас меня от ещё трёх-четырёх волн горя, стыда, что продолжили бы накатывать и убивать следующие несколько дней. До него я старалась не вспоминать наш диалог. Сейчас же просто не получалось. Его полноправно вытеснил совершенно противоположный, по настроению — дурацкий, тёплый. Ну а каким ему ещё быть?       Аронского окружающая эстетика не сильно прельщала, он, нацепив очки, что-то читал в телефоне. Но когда немое созерцание его лица стало морально ощутимым, отложил занятие на потом и вопросительно уставился мне в глаза. — Засосаться можно авансом?       По заебаному взгляду поняла — нет.       И от нотаций на тему моей испорченности нас обоих спас его телефон. — А вот и твоё такси. Пойдём, проведу через врата.       Вопреки сказанному, вставать с кресла мне совсем не хотелось. Поэтому он сам выбрался из-под меня, хотя попросить встать — не такое уж ебливое дело. Я вознамерилась последовать примеру, но, так и не поднявшись, по инерции села обратно. Охо-хо-хо, неужели кое-кого всё-таки доебали мои бездарные фокусы? — Как подло, — приподняла подол платья, смотря на застрявшую в резинке пояса подпорку подлокотника. — А менять название главы не подло? — он возмущенно усмехнулся на выходе из балкона.       Ну Аронский, мстительный мудак. Знала же, что есть какой-то подвох в таком повышенном интересе к чулкам. Не только у меня, выходит, длинные руки.       Я ещё минуту копошилась в застёжке, пытаясь отвязать себя от кресла. В чём, блять, суть плана, если разбираться с цепью я должна в самобытном одиночестве?       Ладно, это забавно и заслуживает уважения. Настолько, что у меня невольно поднимается шкала восхищения.       В итоге я выбралась из этого дьявольского кресла, больше напоминающее алтарь для жертвоприношений. Голова от вертикального пребывания снова разболелась, и я с непривычки шумно вцепилась в перила. С параллельного балкона поднялись в воздух несколько дёрганных чаек, и их силуэт исчез в тумане над морем спустя всего ничего. Волшебная погода. Что может быть прекрасней холодного тумана? Я бы, наверное, тоже в такой квартире не спала, но совершенно по другим причинам.       «Совершенно другим причинам». Неловко, что до механичного выстраивания фразы я подразумевала диссертацию. Но сейчас Аронский не спал из-за меня. Надо бы извиниться за это. Желательно, какой-то равноценной работой — слова размером в две секунды не компенсируют и так дефицитный пятичасовой сон. Ну и, надеюсь, ему не к первой паре, как мне.       Руки буднично сложили плед в ровный квадрат. Янтарь в тумане выглядел совсем блеклым, а хвойная ветка — мрачно-чёрной. Но на коже он вернулся к здоровому блеску, каким его делали ночные фонари Итальянского квартала или свет из гостиной. Я всё отматывала слова, с которыми этот камень достался моим рукам, и не верила, что такую драгоценную вещь можно отдать просто так. Тем не менее — он остался со мной на балконе в умиротворенном одиночестве, и не удостоился даже прощального взгляда хозяина.       Я всё находила новые и новые занятия, лишь бы не прощаться с балконом. Такие места всегда тяжело покидать. Они очень трепетные и спокойные, бонусом — как белая стена для проекции приятных воспоминаний. Но вечное пребывание на чужом балконе покажется абсурдным даже давно ушедшему коту. Я нехотя потянула на себя дверь, и чуть не врезавшись в стопку книг на полу, вышла в прихожую.       Аронский сонно натягивал на плечи чёрный плащ. Тот — бежевый, вообще не сочетающийся с моей готской натурой — уже лежал возле портфеля, видимо, ожидая свою «мамочку». Я, конечно, понимаю, что его совье превосходительство не обязано мне вещи по стилю подбирать, но из двух вещей — тёмной и светлой — не задумываясь всучить посолу чёрного цвета кусок молочной ткани — ебать гениальное решение. —Можно мне этот? — выглядело так, будто я специально ждала полного облачения в верхнее, но на деле размышляла над легальностью обмена.       Ну вот только не надо смотреть на меня, как на забывшего билет пассажира. Ещё и устало закатывать глаза. Он всё-таки стащил тёмную материю с плеч и протянул мне, забирая с предплечья второй плащ. О-о-о, другое дело. Выгляжу сверхмрачно, особенно с такой отрешённой рожей, но хотя бы красиво. Не столь важно, что одежда дана в аренду на следующие пять-десять минут. Главное, что всё это время не буду выглядеть, как вешалка.       Прямо перед выходом мыслями возвращает к обещанию на балконе. Я хотела извиниться. Но, наверное, приятнее услышать благодарность.       Да. Так-то приятнее. Но ебаный рот этого русского языка, в конструкте «прости» после следует «меня», а за его праведным братом «спасибо» кроется клоунское «тебе». Ну кто это придумал? Может, мне на английский язык перейти? Там без разбору хуяришь «you», и не надо морально ломаться. — Спасибо, что, — я смущенно уткнулась ему в ключицу, просовывая ладони под плащ, — выслушал меня. Это очень помогло.       Ещё одна монета в копилку тактильного взаимодействия. Да, я их считаю! — Рад слышать, — он видимо, тоже, потому что убирать прядь волос за ухо совсем необязательный жест.       Отсутствие пауз во время разговора компенсировалось неловким молчанием на пути из подъезда. Его мерзкое эхо повышало градус неуютности, и выйти на свежий воздух, с пением птиц и журчанием фонтана было прямо каким-то божественным освобождением. Аронский лениво обошёл меня со спины, и плавно двинулся к подворотне, пока я заново рассматривала внутренний двор.       Как оказалось, такси, или призвавший его адепт, меня наебали: на каменной мостовой перед воротами оказалось пустыней, чем на кладбище. Ладно, я поняла, что имелось под «а вот и твоё такси». Кто-то из ночных гонщиков сжалился надо мной, и банально принял заказ прокатиться в самую убогую часть города.       Я старательно избегала и мыслей, и внутренних монологов о разговоре на балконе, но это не так то просто. Проще обойти слона в комнате, чем не думать об этом. Посему, потупив взгляд, считала трещины в стене, очарованно наслаждаясь темнотой подворотни, пока Аронский подбирал ключи к воротам. И вроде как помогало очистить голову, хотя отдельные мысли всё равно пробирались под кожу. Видимо, мы невольно находимся на пространстве неизменного «второго варианта», — как я иронично обозвала его у себя в голове. Странно это, даже как-то забавно. Я ему нравлюсь, он нравится мне, и мы просто… ну, ничего с этим не делаем? В любых других отношениях это настолько промежуточная, стремительная фаза, что восхищаться её таинством даже как-то увлекает.       Я осталась в симметричном центре подворотни, где совсем темно, подпирала спиной бетонную стену и носом туфли очерчивала контур самого ровного камня мостовой. Нет желания выглядеть вечно мешающейся прилипалой, а что самое ужасное — быть ею меня сейчас болезненно тянуло. —  Это было так заметно, да? — задавать банальные вопросы без конкретики тоже противно, но всяко лучше, чем молчать.       Хвала всему живому, уловил шаткую суть. — Всегда заметно. То, что ты не поняла, скорее, девиантное исключение.       Да-да, извратила твое понимание фразы «любовь слепа». Издевайся, я же ни разу не страдаю. — Ну хватит, я знаю, что не блещу интеллектом.       По-моему, его созидательное превосходительство задело даже больше, чем меня. — Неправильно вменять тебе это, как глупость. Подозреваю, причины такой невнимательности совсем уж несмешные.       Из-за накатывающей сонливости я думала над каждым словом несоизмеримо долго. Да и фразы Аронского будто бы незавершенные, оставляющие пространство для интерпретаций. Боялась неправильно его понять, и следующим кольцом на воде — неправильно ответить. Хотя последние слова дешифровывались на три сдвига проще, и в обнаженном виде находились какими-то обидными. — У меня были парни, которым я нравилась, — возмущенно выдохнула, сложив руки на груди.       Аронский моментально нашёлся на ответ. —Ещё бы их не было, — я закатила глаза его ехидству. — Но сколько? Один-два? Сомневаюсь, что считать остальных не признавшихся оказалось интереснее, чем читать учебники по криптографии. — Больше, чем у тебя, — несдержанно выпалила и сразу заткнулась.       Ой, лучше бы я и дальше считала камни под ногами, а не рьяно доказывала, что переродилась из трупа отличницы. Рада, что хоть ему весело.       «Нужно соблюдать баланс в жизни, ко-ко-ко», — противно продублировала. Говорит мне человек, горбящийся над диссертацией до пяти утра. Сам-то, небось, в школе сидел в гордом одиночестве за первой партой.       Противный скрип ворот эхом прошёлся по тёмному коридору и сменился шагами. Кажется, Аронского не смущала ни сама ситуация, ни то, что она смущала меня. Он прозаично отнесся и к моему скрытому в позорной агонии лицу, и к всепоглощающей тишине. Нет, серьёзно, где ссанный шум Итальянского квартала? Вы, блять, сговорились молчать? Где советский шансон из динамиков деда? Почему он не играет? — Ты ещё не замерзла? — он отклеил мои руки от лица, несмотря на то, что им в симбиозе было хорошо.       Я дотянулась холодными пальцами до подбородка, и он наконец выпустил запястья из хватки. Правда, смысла в этом мало, за ними теперь не спрячешься. — Нет, — чуть подумала и добавила, — но от согревающих объятий не отказалась бы. — А как тебе согревающее застёгивание плаща?       Я недовольно скривилась. — Малопривлекательно, — намёк Аронский вроде понял, но останавливать его от поиска заклёпок всё-таки пришлось. — А вот учебники по криптографии мне бы во втором поцелуе и объятиях не отказали. — Да? Интересно, почему, — он подошёл ближе, говоря это едва не на ухо.       Подозреваю, что дело в сложности устроиться на должность преподавателя, будучи книгой.       Объятия я всё-таки отвоевала. Вернее… я за них не то чтобы сражалась. Последняя фраза была скорее шуткой, оформленной в претензию, чем претензией, оформленной в шутку. Да и не то что еле-еле выцыганила пару минут теплоты: горячие ладони пробрались под плащ, обняли меня под ним так фамильярно и цепко, будто сами искали повод.       Снова запах сигарет, щетина на коже. Тяжело опускались ресницы, сбивалось дыхание. Привыкаешь, буквально, за пять секунд. Такой вот уютный резонанс атмосферы на балконе, не хватает разве что морского ветра. А всё остальное — птичья ласка, ладони на талии, поправление очков без привлечения рук — ровно такое же славное, как и несколько минут назад. Он нетребовательно поднимает мой подбородок вверх, и, внезапно, не только книги по криптографии согласны целоваться. Да-а, Алан Тьюринг вряд ли прижмет меня к стене подворотни, и уж точно не с целью углубить поцелуй.       К такому вообще возможно быть готовым? Боже, колени дрожат, мне бы здесь не упасть. Хотя бы от странной легкости в груди не умереть: ощущается, будто из тела сердце вытащили. Такие глубокие поцелуи меня точно сведут в горизонтальное положение. И пора молиться, чтобы таким положением стал не гроб.       Свободной рукой вытащил кисть из своего кармана, отобрал у моих пальцев украденную сигарету, плавно и аккуратно. Да я сопротивляться и не думала. И невербально-недовольному «серьёзно, Вайсман?» я едва не рассмеялась сквозь поцелуй. Ну кто ж знал, что его не только на объятия хватит?       Впрочем, мои руки поцелуй не испортили. Всего лишь превратили в наказательно-исправительное испытание с укусом нижней губы и последовавшим за этим стоном. Которое всё же прервал гудок машины за границами двора.       Да блять. Опять? Не удивлюсь, если там за рулём кот.       Аронский отстранился, сбито дыша. И, видимо, сопротивляясь желанию проверить карманы. — Твой аванс, — звучало хрипло и насмешливо.       Больше похоже на взятку. — Пойдём. Там, видно, твоё такси.       То, что он перевёл взгляд на ворота — тоже заслуживает благодарности. Выдержать зрительный контакт мне просто духу не хватит.       От машины виделся разве что неяркий свет фар на стеклах и стенах антикварного. К выходу они, логично, не подъезжают — дальше только тупик, а разворачиваться в тесном коридоре домов неприятно. Но мало ли, как живут здешние машины. Поэтому не сопротивлялась, когда Аронский вывел плохо соображающую меня за руку из подворотни, сворачивая направо. — Чуть не забыла, — голос все ещё неровный. Я неаккуратно, почти что пьяно встала на повороте, намереваясь снять плащ. — Пусть будет у тебя,  — он жестом остановил все попытки. — Если мои слова на балконе тебя не убедили — хоть не замёрзнешь.       А за пару секунд и продрогнуть можно, оказывается. Я снова укуталась в него. Понятно, почему не верит. Даже мне неизвестно, вернусь ли я в квартиру. Ну и после сегодняшнего дня можно чего угодно ожидать: удивительно, что я не попала на суд Валета Червей. — А если я его не верну? — Тогда мне придётся за ним прийти, — вот это я понимаю байт.       Аронский открыл заднюю дверь такси, приглашающе отойдя в сторону. Без всяких «ну пока» или «завтра увидимся». Мне тоже тяжело давалось найти слова для прощания. Хотя, мы никогда и не здоровались. — Напиши, как будешь дома. — Хорошо, — последнее бедро перебралась в тёплый салон, и дверь извне закрылась.       Таксист забрал деньги, педантично поправил вытянутое зеркальце и завёл машину. Бодрый, аж вдохновляет не спать оставшиеся до пар четыре часа. Уф, воистину надеюсь, Аронскому не к первой.       Туман съедал все здания ещё на тротуаре, и только силуэты красных крыш можно было разобрать через окно. Будто вот-вот пойдёт дождь, но грозовые облака только собирались из тех, что помельче.       Хочется рассмеяться, непосредственно по-детски. Такие невесомые чувства не перекрыть ни социальными рамками, ни чем-то нехорошим. Вот суть уединения — оно и правда убирает стену между произошедшим и её осознанием. Господи, даже нравиться кому-то великая удача. А мне высказал взаимность человек, что находился мною самым прекрасным последние несколько месяцев. Я спрятала улыбку в ладонях, через щели пальцев отвечая «да» на «всё хорошо?» таксиста. Будто вся та неловкость, что душила большую часть времени на балконе, трансформировалась во что-то эйфорическое, прекрасное. Так легко и хорошо, что невольно превращаешься в воздух. Меня ужасно тянуло назад, будто новой гравитацией, и чем дальше машина уезжала от подножья холма и Итальянского квартала — тем усиливалась эфемерная тоска. Даже проехав десять минут дыхание так и не приходило в норму, и кожа горела огнём, и хотелось на что-то обессиленно упасть. Я прислонилась виском к стеклу, в очередной раз пройдясь пальцами по губам.       В Бога поверить проще, чем в произошедшее ночью. Но надоедать трезвой части себя повторяющимся «это не сон?», «это точно не сон?!» стало скучнее, чем поверить и принять.       В стекле изящные здания сменялись одноэтажными домиками, деревянными заборами. Что-то похожее на «Спину холма» только без собора на холме и полосы моря вдали. Я на ментальной плёнке прокручивала всё произошедшее за каких-то два часа, смотря как старые конечности цивилизации сменились обычным, чистым полем.       Всё закономерно легко, без ссор, обид и запретов закончилось и на балконе, и в подворотне. Не бывает таких осязаемых и хороших снов. Они определенно проигрывают деталям реальности.

***

— Госпожа, — я приоткрыла веки, ожидая обычного «мы приехали». Но таксист удивил, — смотрите, какой чудесный восход.       Машина после поворота ключа утихла, и во дворе послышалось утреннее пение птиц. Вылезла из салона, ощущая небольшой утренний ветер, поднимающий полы плаща. Взглянула туда, куда уже несколько секунд смотрел водитель. Обычная пятиэтажная коробка, монолитный советский бетон, сейчас окрасился в огненно-красный: от серых неживых стен до стекол залит солнечным светом. На фоне синего, будто грозового неба. — Спасибо, что довезли, — благодарить его за обнаружение прекрасного неба как-то странно — за это я расплатилась искренней улыбкой.       Он кивнул и повернулся к рулю, как-то медленно выехал со двора. Я бросила последний взгляд вслед машине, и продолжила наблюдать за происходящим в погоде. Странная палитра неба, пустой двор, тихие утренние звуки — красиво. Или обычно? В мире все события, как правило, бессвязные и неизменные, но стоит произойти чему-то хорошему конкретно в твоём — поиск закономерностей сам навязывается.       Наученным жестом сунула руку в карман плаща, совсем забыв, что найти в нём ключи от своей квартиры было бы пиздецки жутким поворотом. Подняла портфель, и только просунув руку внутрь, замерла, еле подавляя желание застонать. — Ну ебаный рот, — страдальчески взвыла в небо, развернулась и сошла с первых ступеней.       Я не только ключи от комнаты деда не взяла. Я, блять, ключи от квартиры оставила на коридорном гвозде. Смешным теперь кажется этот план по последнему возвращению. И хуй бы я попала домой без унизительного стука в дверь или крутому разбиванию стекла балкона.       Боже, боже, боже. И что теперь? Моё решение по невзрачному возвращению стремительно идёт по пизде. Я нервозно заметалась между смотрящими друг на друга лавочками, перечитывая мысленный сценарий. Но какие бы варианты не приходили в голову — всё кончалось негладко. И это только в воображении. Что будет, когда мои кривые руки доберутся до его воплощения в реальность?       Мозг предлагал дождаться восьми утра и разбудить соседей по лестничной клетке, в слепой надежде что дед (или сама Агата) в какой-то из периодов жизни доверчиво всучил им лишний ключ. Или уйти в университет, возвращаясь обратно к дому уже после пар. Но всё как-то слишком многоэтажно и мудрено с такими горе-планами. И будто сама вселенная хочет, чтобы этот разговор про запертую на ключ комнату произошёл сейчас, в ебаных шесть утра.       И вот я уже стояла напротив двери в свою квартиру, все не решаясь постучать. Мысли снисходительно меня утешали схемой «откроет — попадешь домой, не откроет — не будет стыдно», но беззвучных метаний меньше не становилось. Невозможно быть настолько тупой. Это же вообще неотвратимый предмет. Как его можно было забыть? Даже детям в семь лет перестают вешать верёвку с ключом на шею.       Я шумно выдохнула, какими-то сумасшедшими движениями рук попыталась себя успокоить. И бездарно громко постучала, отпрянув от досок двери, как от раскаленного потока лавы.       «Не откроет — не будет стыдно», — повторяла я про себя, изъедая древние царапины дерева глазами. Такое себе утешение, на самом деле.       За дверью долгое время гудела тишина, но повторно постучать духу не хватало. Я сонно отклеилась от досок. Ладонь едва коснулась гладкой стены, когда послышались шаги и мерзкое звяканье. — Алиса? — сонно спросила Агата, как-то неуверенно и напугано. — Ты… ты где была два дня?       Всё ещё выводили из себя её ненужные вопросы, ужасная недогадливость. Я никогда не отвечала на них, потому напоминали они дорогу к тупику и неловкому молчанию, вплоть до следующего странно-очевидного вопроса. Но противиться вопросам, и лавировать между ними с топорным раздражением не позволяло хорошее расположение духа. Мой прекрасный Аронский, сегодня мне не испортит настроение даже смерть Кати. — Я могу зайти?       Она ошарашено отступила в сторону.       Я протиснулась, бодряще протирая лицо. Утренние лучи с кухни рассеянно освещали коридор, но перед дверью царил по домашнему уютный мрак. Дверь в комнату деда была по прежнему заперта. Похоже, всё ещё на ключ. Уверена, если бы Агата смогла открыть её без посторонней помощи, дверь, подобно трофейной голове оленя над камином, была бы нараспашку открытой вплоть до самого ремонта. — Ты пьяная? — Нет.       Моё вселенское спокойствие её пугало ещё больше. Ну, а где страх, там и злость. — Где тебя носило всё это время?! — Ну, много где, — я присела на одну из тумб. Вот что-что, а снять туфли после сегодняшних скитаний дикое удовольствие. — И почему ты вернулась только сейчас?! — Нужно привести себя в порядок перед парами. А ключ я оставила, — мой взгляд к гвоздю сразу отследился, — в общем, извини, что разбудила.       Есть ощущение, что только искреннее «извини» остановило её от поспешно плохого. — Послушай, если ты так из-за печатной машинки, то мне жаль, я была очень зла, — она сбито оправдывалась, но всё ещё злобно, будто сожалеет о самом предмете, а не причинах, виновных в его поломке. В целом, то, что ей неприятно за машинку — достижение в моей парадигме.       Я особо за этим не смотрела. Мне впервые за долгое время не доставляло удовольствия наблюдать за моральными муками Агаты. Сняв туфли, поднялась к плащу, и выменяла его у крючка на плащ Аронского. Вспомнить бы ещё, в каком конкретно кармане ключ. — Но и ты пойми: над ремонтом в квартире работает много людей, их время тоже нужно ценить.       Агату так унесло на оправдывающем рассказе, что когда я протянула ключ она даже не заметила. — Вот.       Аж затихла от лицезрения такой сакральной вещи. — Это ключ от комнаты, — я протянула его ещё ближе.       Агата всмотрелась мне в лицо и неуверенно потянулась к заветной отмычке. — Только, — я не спешила его отдавать, будто ещё сомневалась. Но поздно: разожму пальцы и ключ окажется у неё в ладони, — одно условие: дай мне неделю. Я хочу разобрать вещи в комнате и решить, что можно выбросить, а что нет.       Такая лакмусовая бумажка для щелочного раствора, которым была наша семья. Если откажет — ей и правда плевать. Или на меня, или на деда — не столь важно. — Алиса…       Видимо, хотела сказать «это очень много», но передумала. — Хорошо, ладно, — аккуратно вытащила, и сразу ушла к спальне деда. — Неделя и не больше.       Ну, вот и всё. Дверь открыта. А ключ исчез в кармане её халата. Уже навсегда, наверное.       А ощущается решение безвозвратным. Ни хорошо, ни плохо. Надеюсь, жалеть об этом я не стану. — Насчёт того, что я тогда сказала… — Не надо, — я хмуро её остановила в косяке своей комнаты. — То что я отдала ключ не значит… — Я прекрасно понимаю, что виновата перед тобой. И за коробку дедушки, и за то, что оставила вас двоих, — и два шага назад будто бы были подтверждением слов. — И если ремонт машинки я могу оплатить, то, вот… другие вещи я без твоего содействия не изменю. — И не надо. Мне уже не нужна мать.       Я отодрала дверь от стены, устало прикрыла её. — Стой! — но она застряла, так и не закрывшись. — Знаю, мать из меня откровенно плохая. И я не обижаюсь, когда ты называешь меня по имени, или не звонишь, если задерживаешься. И вернулась я домой не потому, что мне внезапно стало жаль отца, или потому, что тебе нужна была моя забота. Бога ради, ты с этим и сама отлично справлялась. Я вернулась потому, что мне ли не знать, Алиса, как тяжело пережить чью-то смерть в одиночестве, — она выпалила всю речь на одном исполинском вздохе, а закончила её изрядно уставшей. — Я не пыталась и не пытаюсь стать матерью. Мне просто хочется, чтобы мы были хотя бы хорошими приятелями.       Ручка двери ослабла, но мне духу не хватало её закрыть. Я бы, наверное, уже минуту как тёрла глянцевые веки, если бы после ночи на балконе остались слёзы. Агата нечеловечески легко успокоила себя через один вдох, а мне вот тоску с лица даже водой не смыть. — Не хочешь ходить к психологу — я не заставляла и заставлять не стану. Хочешь заниматься криптографией, а не лингвистикой — пожалуйста, если последняя и правда претит. Я не против дать тебе родительский совет или помочь с оплатой учёбы, если ты попросишь. Но это не та роль, что мне подходит. — Я не попрошу. — Возможно, — она подняла глаза к потолку. И вернула с него нервозный взгляд. — Я так же думала, когда жила с матерью. Мол, никогда не вернусь к отцу, даже если это покажется лучшим решением. Но вот я прихожу со школы, нахожу её мёртвой, и уже через три дня возвращаюсь на поезде из столицы в родной город. И принципы, которые я твёрдо и ясно поддерживала ещё неделю назад, оказались инородными и нерелевантными той трагедии, которую твоя бабушка невольно создала. Поэтому… пусть лучше возможность останется неиспользованной, чем её не будет вообще. — С дедом не так плохо было жить. — Со мной, знаешь ли, тоже. Но, как видишь, это мало что меняет, — Агата раздраженно отвела взгляд и как-то быстро вернулась в повседневное амплуа. — Ладно, мне пора собираться на работу. Если будешь чинить печатную машинку — дай знать.       Дверь плавно закрылась.       Удивительное количество комнат сегодня открылось.