На Морзе

      Очень кстати стало возвращение домой. Зеркала в квартире Аронского ещё очень снисходительные по сравнению с моими. Им тандем с дневным светом руки на оскорбительное развязал, и текущим отражением можно не только чаек пугать, но и суеверных галлов.       Почти все четыре часа ушли на ванную, повторную завивку волос и самую изматывающую часть утренней рутины — подбор одежды. Раньше данная сложность вызывалась обычным желанием не выглядеть плохо перед одногруппниками или тем самым Аронским, и вполне логично стало предполагать развитие событий, где я начинаю ему нравиться и моральная дуэль со шкафом меня отпускает. Но как бы не так. По-моему, только стандарты на три этажа выше поднялись. И всё бы ничего, если бы моя одежда тоже на какие-то три ранга вверх трансформировалась. Но нет, в шкафу те же вороньи перья, да клоунские кофты с девятого класса школы.       Как оказалось, самое тяжелое ждало меня впереди. Когда я подобрала к отличной шёлковой блузке не менее отличную юбку, мне позвонила Катя. Бегло спросила, как дела, как там погода на кладбище, и хули у меня такой радостный голос. Ещё напомнила, что сегодня танцевальный ивент. И лучше бы я вообще не трогала телефон до пар. Стоит ли мне говорить, насколько удобно танцевать в узкой и приталенной юбке ниже колен? И стоит ли мне говорить, как сложно её заменить чем-то удобным и подходящим к верху?       В общем, пришлось сменить юбку на брюки, а блузку на обычную чёрную кофту. Надеюсь, себя Аронский находит привлекательным, потому что я сейчас выгляжу, как его пыльная копия. Если ещё рукава закатаю и очки утащу — глядишь, деканат даже лекцию разрешит провести. Были бы у меня в шкафу ещё какие-то крутые ремни, раз я перенимаю его стиль. Может, у деда поискать?       Столько головной боли с ивентом. А я даже не организатор. Может, пока не поздно, отозвать своё участие? О, меня тогда схоронят под досками седьмого этажа злые руки Кати. Ладно, побуду чёрной бездной один день.       На перекрестке дорог меня привычками потянуло в прихожую, к плащу. Но белая дверь, что наглухо оставалась закрытой два года, сегодня впервые создавала сквозняк в квартире.       Сквозь оранжевые занавески пробивался тусклый утренний свет. Они светились, как подожжённые, и их цветная тень, будто витраж, лежала ковром перед дверью. Я вытащила янтарь из кармана, такого же жаркого цвета, и эта призматическая симметрия познакомилась в символическом вальсе. И еловые шкафы в углу, как отражение ветки, и солнечное гало, напоминающее пузыри воздуха в самоцвете. Абстрактные понятия редко поддаются физическому описанию, но у ностальгии, оказывается, есть свой цвет.       Ладони прошлись по серванту, плавно скользнули ниже, к выдвижному ящику. Вытащили днище и забрали пыльный конверт с деньгами. Много вещей за ночь утратили свою заветность. Средства на новое жильё не стали исключением. Я предложила своей рациональности выбрать им новое применение, но та растерянно промолчала в ответ. У меня столько планов было за стеной «вот когда перееду…» но стоило этой стене рухнуть, и все эти планы, как мираж, исчезли. Осталось только более несерьёзное, даже инфантильное, предложение потратить их все на пластинки в «Мотли».       Можно было бы назвать это новыми планами, но локальность выдает в них прихоти. Я оставила конверт и янтарь на прикроватной тумбе, открыла шкаф напротив серванта.       Дедовский гардероб изобиловал на разные ремни, в том числе и криповые. Вернее, из криповых он на семьдесят процентов и состоял. Натянув один из таких, развернула к себе зеркало.       Ну блять, ну дед. Модник хуев. Неудивительно, что бабушка с тобой развелась. Паук с упоротым человеческим черепом вместо восьми миленьких глазок побуждает идти так не в универ, а сразу на похороны какого-то панк-товарища.       Я пятый раз пробежалась взглядом по повешенным ремням. Те, что ещё более-менее, в ужасном состоянии. Таком, что их в пору приносить раритетом в антикварные лавки. Так что стремный паук задержится в моих штанах на дольше.       Игра в переодевание затянулась на дольше, чем я предполагала. Но опоздание на первую пару меня мало расстраивало, ибо Тимофеев вылазил из своей высокопотолочной норы ещё дольше, чем я. — Ну я же просила! — обиженно изныла Катя, притягивая меня указательными пальцами за ремень брюк. — Что за кабальный паук? Где то крутое тёмно-красное платье?       Я выпутала её ногти. — Ты что, не знаешь? Если приходить на пару Тимофеева в бархатной одежде, он усыпляет своими рассказами о Руане, достает ножницы и делает себе новый пиджак.       Катя цокнула языком, сурово взглянув исподлобья. Её проницательность позволяет обойти минуту диалога из отговорок и причин. — Думаешь, кто-то кроме меня заметит, что ты во вчерашнем платье?       Ох блять, ты даже не представляешь, какая личность обратит на это внимание. — Ну прости. На следующий ивент раскопаю его в шкафу, обещаю. — Смотри мне.       Опасно пока говорить, по каким причинам. Глядишь, ивент перенесет. — Да и вряд ли я буду танцевать, ты же знаешь. — В этот раз тебе точно повезет.       Аудиторию обычно открывал аспирант-трудяга Синицин, которому в пунктуальности проигрывали даже стрелки часов. Они с дедом часто работают вместе, и, что говорится, не только у Кати с Тимофеевым одни ключи на двоих. Нас обычно наказывали за громкое пребывание в коридоре, а не-громкими двадцать человек быть не могли. Вот остальные добросовестные преподаватели нажаловались Тимофееву сначала на нас, потом декану — на Тимофеева, и нет бы дед перестал опаздывать. Он просто поручил открывать свои аудитории другим людям, чтобы мы щебетали в изолированных стенах его клеток. Ну, а Синицин оказался самой ранней пташкой в стае французского канюка, хотя сейчас этот многоуважаемый задержался на вахте дольше обычного, и растолкал всех на пути к двери ровно перед моим прибытием. — Ты не идёшь? — удивленно, в подражание мне, застыла Катька. — Мне нужно кое-куда зайти.       Я решила воспользоваться таким удачным стечением обстоятельств как нельзя лучше: пошла дальше по коридору, к кафедре, прилипнув к стене, чтобы меня не заметил из приоткрытой двери декан. Студентам в рабочее пространство преподавателей нежелательно заходить, но во время первых пар там пустынней, чем зимой на пляже, поэтому уличить за проникновение меня не смогут. В общем, идеальный момент вернуть плащ Аронскому. У него открывающая пара — третья по счёту, и пиздец свезло — у нашей группы. Потом Боги Расписания мерзко выставили ему окно и ещё две пары. Так что вряд ли с такими планами выйдет покататься в другие части города. Обидно, конечно, что я его в свои Хрущёвские лабиринты не затащу, но с другой стороны — как показывает опыт, найти повод для такого хитрого дельца не то чтобы сложно.       Я, стараясь не стучать каблуками, по-лисьи пересекла почти половину кабинета. Но моей бездарности можно только позавидовать: один оценочный взгляд в пространство пустой кафедры явно оказался ненадёжным, потому что когда я всё-таки пробралась к столу достопочтенного А.А, почти возложила на сиденье его плащ и намеревалась съебать — на развороте к дверям встретила двух охуевших преподов у кулера с водой, всё это действо лицезревших. — Вайсман, ты что тут делаешь?       Не одному Аронскому свезло! Мне в обратной форме тоже, ибо Заречная самый ужасный свидетель в такой ситуации. Боже, ну кто угодно. Я бы даже вторую игру в метафоры с Тимофеевым пережила. — А я, — как-то заторможено потянулась к портфелю, — хотела сдать отработанные семинары по первому иностранному.       Видит вселенная, они могли бы стать отличным поводом навязываться к нему сегодня на малоприятную работу. Да, только нет у меня этих блядских отработок с собой. Гениальности не хватает для сопровождения в университет четырёх выстраданных рефератов. Пришлось отдать его столу конспекты по французскому, с таким неебаться жалостливым видом, будто приношу в жертву ребёнка. На большой перемене схожу ещё в церковь, поставлю за них свечку. Глядишь, meus fidelis изволит вернуть сакральное.       Иронично, что «шифруюсь» я хуево. Закинула их на край стола, чтобы у здешних арбитров не возникло желания поизучать верланские мемуары. Защёлкнула портфель и почти съебала с кафедры, но прямо в дверях меня окликнула Заречная. — Алиса, стой, — она рассмеялась, — ты забыла свой плащ.       Ну ебаный рот, мать. Где ты была два дня назад, когда я сбегала из дома? — Спасибо, — пришлось всё-таки вернуться за «своим плащом».       Из этого в пору комедийную сцену делать, только мне что-то пиздец не смешно. Уверена, мою неаккуратность Аронский оценит примерно так же, как и шутку с отправлением самостоятельной работы через уличный почтовый ящик. Ну, то есть, на два из пяти и ебаную пересдачу по «Деловому письму». «Если оценит» утешающе проговорило что-то внутри. Выглядело так, будто я действительно забыла верхнюю одежду или просто сошла с ума. Вряд ли преподавательский состав настолько наблюдательный и способен распознать в стекающем куске ткани вещь своего драгоценного коллеги. Но, блять, ну почему в этом ссаном офисном углу отиралась именно Заречная? Там мог быть кто угодно: и Плисецкая, путающая чаек с пакетами, и треклятый Романов, что не ебет за элементы своего гардероба, не говоря уже о чужом. Ну или добрая половина кафедры, что вообще не подозревает о существовании крутого доцента в своих стенах. Что за шлейф из неудач? Плата за взаимную влюбленность?       Ох, если я не найду второй легальной ситуации вернуть чужую вещь, её хозяину всё-таки придется тащиться в реконструкцию панельного постапокалипсиса. Испорчу великолепному матрицу эстетики, может, перестанет говорить, что в любой части города забойно.       К первой паре я попала по прекрасной иронии с дедом в дуэте, и под удивлённый возглас «ух, какая прыткая» пролезла в аудиторию первее моли в вельвете. Он не сильно обиделся, ибо понимал мою неготовность к изъятию десяти баллов за опоздание. Не хватало ещё слететь с академической стипендии.       Катя, конечно, знатно охуела, когда я, не доходя до нашей парты, к собственному удивлению резко свернула налево и уселась в центральном ряде. Возможно, расценила это даже как оскорбление. Что подтверждалось злобным стуком где-то сзади. Я принципиально не расшифровывала, да и цель у меня не очевидно простая.       Расспросы. Вернее, их избегание. Да. «Где ты ночевала?» и «Куда отходила?» это вершина айсберга по сравнению с другими каверзными загадками. Я целый список могу составить, что госпожа Васильева хочет узнать за счёт времени второго иностранного, и с точностью этого списка не потягаются даже самые искусные предсказания карт Таро. Я, что логично, правдоподобно соврать не смогу. А не-соврать попросту не имею права. Такой вот хитровыебанный капкан в лесу честности. Знала бы, чем всё закончится — перестала бы лезть в личное ещё возле музея моря.       Впрочем, Тимофеев все равно запряг нас самостоятельной, и вольно-невольно пришлось бы отпочковаться от Васильевой. Возможно, по этой же причине мой поступок не показался Катьке чересчур подозрительным, хотя пачку вопросов всё-таки пришлось пережить. Не до меня сейчас — танцевальный ивент, как-никак, на её хрупких плечах. Я так, успела рассказать об утреннем возвращении домой, о дедовской комнате, чем повергла слушателя Екатерину в секундный восторг, и о других маловажных вещах. А дальше меня потащили, как раба-стажёра к лаборантской, клянчить у Егора проектор. — В какую аудиторию вы его понесете?       Повелитель Тимофеевского инвентаря сначала планировал всучить ношу Васильевой, но узрев её во власти телефона, подошел и без вопросов разгрузил его мне на руки. Я знатно охуела, не то от решения Егорки, не то от веса проектора, но сдержанно промолчала. — Семьсот шестую, — ровно сказала Васильева. — Окей, — он что-то чиркнул в блокноте у двери. — Не забудьте вернуть.       Катя спрятала телефон в карман и бодро прошла дальше по коридору. Я нагнала её с квадратным R2-D2 на руках, спросила: — Зачем он тебе? — логичней было бы спросить, на кой хуй он мне. — Чтобы песни можно было высветить на доску, — заглянула в соседнюю аудиторию, жестом подозвала кого-то из толпы, затем вернулась телом и духом в коридор. — Боже, ну почему людям всегда нужно что-то напоминать. Так сложно запомнить? Кстати, ты поговорила с Аронским вчера?       О-о-о, мы не только говорили. Но тебе об этом рано знать. — Да, — задушевно обняв проектор, ответила Катьке.       Не понимаю правда, чем вызван такой интерес к персоне последнего. Ну да ладно. Смерили мою таящую физиономию скептически, будто я совсем тронулась от влюбленности, и приняли это несколько обыденно.       В семьсот шестой сегодня многолюднее, чем обычно. Отиралось сразу три-четыре группы с потока, все прям такие оживленные, радостные. Кто-то стоит в углу и разминается, кто-то пьет кофе. Кто-то и вовсе готовится к паре. Ох, видимо, не верят в могущество Катьки. Она и не такое способна отменить ради танцев.       Полнейший хаос, и если бы меня не вытолкнули с дверного проема, мы бы с проектором продолжили стоять так всю пару. Подключать такие штуки я совсем не умела, а Катя уже минуты три как общалась с пришедшими на ивент первокурсниками, предоставив меня, проектор и даже личный ноутбук на знакомство друг друга. Так что пришлось брать инициативу в свои руки, закатывать рукава и спешно познавать природу вспомогательного инвентаря, а без инструкций это дело непроходимое. Впрочем, разобраться в медитативном уединении всё-таки не вышло. — Помочь? — знакомый голос со спины.       Я обернулась, не сразу узнав пришедшего на оргию с проводами. — Бог ты мой, тебя ещё не отчислили? — ещё удивленно в ладоши хлопнула.       Олежа, которого обычно запрягали на роль ведущего между всякими интерлюдиями, на изысканный имидж слегка подзабил, и решил превратиться в йети не только духом. Отрастил себе бороду, которая по размерам с длину моей кисти. «Посмотрим, во что ты превратишься, когда тебя диплом заставят писать, — укоризненно прозвучало в мыслях. — Подозреваю, у тебя не только борода отрастет, Вайсман». Что правда, то правда: насколько бы маломерной не была профессия социолога, четвертый курс у всех выдается сложным. — Самому не верится, — сдвинул подальше от техники, которую я только к ноутбуку Катьки сообразила подключить. — Видно, им нового крепостного-шута лень искать. — Какими судьбами на седьмом этаже? Социологов наконец изгнали с восьмого? — Так я это, судья, за древностью лет с непримиримой враждой к свободной жизни, — он почесал львиный куст на голове, и славно, что там не застряла рука. — Умно вы, кстати, придумали — начать на долгой перемене. Больше времени на кутёж. Хотя я думал, вы только полчаса аудиторию открывать будете. — Она уже была открытой. — А я так надеялся, что ты стащила ключи. — У Аронского стащишь, — пробубнила себе под нос, усаживаясь за ноутбук. — Ой, да вы так мило проверяете журналы на восьмом. Подозреваю, что их даже красть не надо, — сладко проговорил Олежа, подперев голову рукой.       А вот я немного напряглась. — Что красть? — вовремя появилась Катя. — И вообще, кыш из моего ноутбука.       Олежу она аналогично не сразу узнала. Три секунды сумасшедше всматривалась в лицо, и на четвертой заорала: — Олежа! Ты пришёл! — перегнулась через весь стол для объятий, а я раздраженно поддалась назад. — Ты почему так странно выглядишь? Тебя что, на практику жить с бомжами отправили? — Конечно! — То-то я смотрю, вы с Алисой на одной волне, — мои зрачки тоже раздраженно поддались назад. — Знаешь, что делать? — Лучше просвети. Раз вам судьи нужны, значит, что-то важное, — он только сейчас заметил восемь наспех склеенных скотчем стаканов на столе. — Что это? — Как что? Корона победителя, — буднично объявила я. — Да нет, у нас не слишком серьёзное мероприятие, — бегло вступила в диалог Катька. — Мы с Алисой ищем добровольца в наш танцевальный номер, а остальные просто веселятся. Но Тимофеев месяц назад попросил завербовать талантливых людей в культурно-массовый сектор, вот я решила и совместить два события. — Ты поэтому меня позвала? — Да. Ты же председатель, отец «Танцевальной лихорадки», — заискивающе низко пропела Катька. — У тебя глаз намётан на восходящих звёзд, найдешь себе достойного приеемника.       Что да, то да. Олеже бы диплом писать, а не праздники для факультета организовывать. Моё дальнейшее участие в разговоре было лишним. Я сонно опустила голову на гудящий проектор, все не находя сил подняться из-за стола. — Тимофеев тоже будет? — Нет, у Альберта Сергеевича пара. Вместо него я. И ещё будет Белова, наш куратор.       Преподы, конечно, всю локальность и ламповость вечеринки портят, но, по всей видимости, это спущенная сверху необходимость. Вот первые ивенты были самыми чудесными. Никаких судей, из зрителей — наша же группа. Веселье, уют, как сейчас помню — в закатных зимних лучах. А не сплошь незнакомые лица, неприятный шум.       Олежа понимающе кивнул. — А когда начинаем? — Когда госпожа Белова соизволит… — А вот и я, — со спины появилась та самая госпожа Белова. — Извиняюсь за задержку, консультация затянулась. — О, ну раз уж все в сборе, — Катька хлопнула в ладоши, согнала меня со стула и вывела на доску список с музыкой. — Александр Анатольевич, кстати, в курсе, что здесь происходит? — Конечно, — успокоила Катя не только Белову.       И так за многое неловко, не хватало ещё оказаться в эпицентре несогласованной тусы. В общем, далеко от «судейских» мест не поддалась: так, отошла за спину Катьки, облокотившись на стол сзади. Уставилась на сцену, в качестве которой солея с кафедрой. Но последнюю парни-работяги задвинули подальше к окну, чтобы не мешалась. Стол Аронского тоже подвинули в угол, расчистив танцплощадку перед толпой.       Васильева, кстати, только усевшись за первой партой, вспомнила, что должна толкнуть проникновенную речь с правилами и инструкциями, грузно вздохнула и вытащилась обратно в самый центр, захватив крафтовую корону. — Спасибо всем, кто пришел! Я знаю, что у нас сегодня много новеньких. На всякий случай скажу, что это событие никак не связано с «Танцевальной Лихорадкой», и является лично моей инициативой.       Катьке совсем не идет амплуа ведущей: она суетливо ходила от одного конца сцены к другому, отодвигая лишнюю мебель и стряхивая с неё пыль. Где-то под конец её речь и вовсе перебилась громким открытием окна. Впрочем, нигде не сказано, что именно с ипостаси «встречающего лица» она должна говорить. Роль организатора ей куда органичнее, и это заботливое отношение к новорожденной сцене на второй взгляд очень даже милое. — Но если хотите выступить на «лихорадке», то советую принять сегодня участие, — немного дрожал голос, но что поделать. — Нам с Алисой как раз не хватает одного человека в команду, и я с радостью предложу это место лучшему выступившему.       Да, с Машей скверно вышло, она первый курс не пережила. Вымерла к хуям, как и подобает мамонту-прогульщику. Изгнали бедолагу на втором семестре, но она вроде не сильно печалилась. А вот Катя наоборот. Претит ей перебирать умелые души для номеров на «лихорадку», а специфика вузов с их неожиданными отчислениями эту проблему усугубляет. — Многие и так знают правила ивента, но лучше их повторить во избежание недопонимания. Итак, сначала на сцену выходит любой желающий из толпы и выбирает второго участника. А он, в свою очередь, выбирает уже музыку. Поэтому первое правило — принять участие может только человек, у которого есть в этом списке песня, — она указала на доску с изображением. — Через десять минут я обновлю список, так что можете ещё успеть прислать.       Ой зря она это сказала. С таким количеством участников мы не покинем университет раньше заката. Или живыми. Да, уборщицы у нас те ещё социопаты. — Когда люди заканчивают танцевать, то на сцену выходит человек, чью музыку выбрали предыдущие участники. Поэтому ещё одно немаловажное правило — свою музыку ни в коем случае нельзя выбирать. Это создает неравные условия, и напрочь убивает принцип импровизации. Если вас пригласили на сцену — отказаться можно один раз. Так что хорошенько подумайте перед пасом: второе приглашение может оказаться неудобнее первого.       Собственно, вот почему я на каждом ивенте уныло стою в стороне под противную попсу. Никто не добавляет в этот список что-то удобоваримое моей эпохе, а я, логично, даже если окажусь по счастливой случайности на сцене, не смогу выбрать свою композицию. Ни как первый выступающий, ни как второй. Однако, Катя помогла выйти из этой ситуации очень гениально, и у меня оставались небольшие надежды на сегодняшнее участие.       Я полусонно покачалась, сложив руки на груди. В таком охуенном состоянии только танцев не хватало. — Ивент заканчивается, когда заканчиваются песни в этом списке. Ну или когда людям надоест. Что поделать, — Катька неловко развела руками, перестав мучить скотч короны. — Есть ли какие-то вопросы?       Вопросы никто не озвучил, хотя я слышала их в шёпоте за спиной. — Ну, тогда начнём? — Катька неловко хлопнула в ладоши. — Кто хочет стать первым обладателем нашей свящённой реликвии?       По моему, с этой «свящённой реликвии» ещё капает латте. — Я!       Может оно и к лучшему, что моей реакции не хватает даже банально руку быстрее поднять.       Первым желающим оказалась Аня, донимавшая меня недавно. Из толпы к ней в пару напросилась первокурсница, назвалась, о иронично, Катей, и выбрала из списка музыки что-то с корейскими буквами. Я опустила ладони на парту, заебанно подалась назад. Скажи прошлогодней Алисе Вайсман, что она предпочтет ивенту Кати пару Аронского, ей бы стало смешно. Хотя кого я обманываю, прошлогодняя Алиса Вайсман охуела бы, что его не Вронский зовут.       Музыку порционно делили по минутам. Первую минуту обычно танцевал второй участник, собственно, выбравший композицию, и это ещё одно справедливое новшество, введенное Катей: у работяги, что выбирал себе противника, появлялось время познакомиться с мелодией, а человек, что отвечал за неё, относился к выбору более ответственно. Игра в правилах оказалась очень симметричной и равной всех прочих, чем многих и привлекала. Но мы её все равно никогда не доигрывали до конца, по банальным причинам, которые я до этого дня не понимала. На это только первые раз десять увлекательно смотреть. Да и специфика танцев в том, что интересно принимать в них участие, а не быть безликим наблюдателем со стороны. В общем, неудивительно, почему хочется побыстрее закончить.       Я снова взглянула на список. Какой-то сверхразум додумался прислать на почту «Pumped Up Kicks», а мой Ларри Грин вообще предпоследний в списке. Было ещё что-то похожее на современный свинг, но мне такое не по душе. В общем, созерцание потолка в этом танцевальном сезоне очень восхищает, и я даже начинаю понимать Сколкова, угрюмо зубрящего учебник Плисецкой.       «Дуэль» закончилась капитуляцией Ани. Она, смеясь, начала открещиваться от сцены спустя две минуты, и вернулась наблюдателем к стене. Катя матриархально нацепила корону Кате, и через пять преисполненных чужим величеством секунд экспроприировала её обратно. На сцену вышла ещё какая-то первокурсница, не то Алина, не то Арина, хозяйка первой мелодии. Её детище сразу исключили из списка, и на её вакантное место пришла детская песенка про акулу. Охуенный ивент, ничего не скажешь.       Обычно на таких шумных полутусах открывающиеся двери становятся чем-то фоновым и малоинтересным. Но из-за образовавшейся паузы, вызванной выбором оппонента и песни, Мойсейский визит Аронского вызвал немало внимания. Он сонно и охуевше застыл в дверях. Выглядел так, будто кто-то без его ведома устроил в родительском доме тот ещё квартирник, а его подняли с кровати громким и кривым завыванием «Моей обороны». В целом, сравнение на тридцать процентов верно, но, буду честной, не на самую лучшую часть сравнения пришлось совпадение. Уж лучше бы семьсот шестая и правда была частной собственностью его бати, или вместо танцев ориентиром тусовки стало караоке с Егором Летовым. Что угодно в моём предложении не так пугает, как это ебланское «без его ведома». — Что здесь происходит?       Катя непонимающе отвлеклась от списка с музыкой, так же вопросительно уставилась на Аронского. И хмуро, спустя секунду, на меня. — Ты что, не предупредила?       Ох блять, так я об этом должна была поговорить?!       Ну ебаный рот, вопрос закономерно просуммировал к хмурому взгляду ещё один возмущенный. Блядский ивент, я ещё не в отношениях, а он уже их портит. Еле вытащилась из толпы, под ехидный взгляд Олежи, подскочила в дверную компанию с очевидным намерением пооправдываться в коридоре, но Аронский вероломно закрыл за собой дверь, недобро уводя наш славный разговор в тихий тыл толпы. — Тут такое дело, — я жестикулировала по дороге к окну, не находя слов, — у нас сегодня, ну как бы это сказать… — Модульная, — иронично не-то договорил Аронский. — Как хорошо, что хоть кто-то помнит. Давай, засекаю минуту на придумывание проникновенной речи о завершении сего события и выталкиваю тебя к трибуне.       «Может, минуем этот позор и сразу вытолкнем меня в окно?» хотелось жалобно спросить. Ну почему я? Провыть бы подобный вопрос Кате и Аронскому одновременно. Неужто они не знают, что делают с гонцами, принесших плохие новости? Ох, ну не давала я добро делать из своей натуры переговорщика. И это туманное «ты с ним поговорила?» кровь из носу нужно конкретизировать в разговоре с живым поленом. — Вайсман, я не против внеурочного досуга, но почему на паре, а не после? Ладно семинар, но модульную отработать уже не так просто. — После пар все разойдутся.       Аргумент хуёвый, но что ему ещё сказать?       Аронский тяжело вздохнул, невидимо отговаривая себя от обидного умозаключения. «Аргумент был крайне хуёвым» — выгравируйте на моей надгробной плите. — Меня съедят с костями, если я тебя не уговорю, — ещё по-больному начала раскачиваться на подоконнике. — Можно хотя бы полчаса забрать? Остального времени для модульной хватит. — Алиса, я тебя с костями съем, если у вашей группы будут плохие оценки за сегодняшнюю пару, — звучало одновременно романтично и пугающе. — Уж лучше вы, господин Ганнибал, чем тридцать обозленных гиен, которым не дали потанцевать.       Когда он там начнёт жалеть, что вообще решил заговорить со мной на Морзе? Ответили мне выжидающим взглядом, немного насмешливо. Значило это, что попытка достойная, но отсчёт к позору у трибуны уже начался. Ладно, второй круг аргументов в боевую готовность. — На эти МК больше сорока минут не отводят, так что всё они напишут, не переживай, — пора подключать дипломатические навыки, что не развивались с доисторический времён. — Если на неё уйдёт перемена — можно оставить меня за главную. Я проконтролирую, чтобы никто не списывал.       Ебаное пространство негласного «второго варианта». Как его уговорить, не утыкаясь жалобным лицом в плечо? Аронский от унылости предложения подпер голову рукой, перед этим взглянув на наручные часы. — Могу вдобавок помочь их проверить. Ну что ещё? — Я жду, когда ты наконец перейдешь к стадии принятия.       Прямо непробиваемый. Может, ему просто по душе наблюдать за чьими-то страданиями? Иначе как объяснить, что меня безжалостно планируют отдать на сожжение толпе, а в любви вообще признались на залитом слезами балконе? Ох, видно, рыцарь мечей сегодня на помощь не придет. Я спрыгнула с подоконника, бросив последний взгляд на Аронского. Зло во плоти. Он так больше на рыцаря тентаклей смахивает. Или там пентакли? Чёрт, а на книжных-то полках книги Лавкрафта стояли… — Не хотите посмотреть выступление?       Мира по удачной случайности спасла меня от конвоя к трибуне. За таких людей только молиться. — Власова, ты-то как это допустила? — скорее устало, нежели злостно, спросил Аронский. — Ты же староста, собака пастуха в стаде овец. — А я что? Васильева сказала, что всё улажено. — И ты ей поверила? — Ну… да. Зачем же врать? Самоубийство в чистом виде. — Скорее в грязном, — поправляюще вставила секунду оправдания.       Мы в короткой напряженной паузе синхронно возвращаем зрение на фигуры друг друга. Да, грызть моё бренное тело он начал заблаговременно. — Так что? Передать Кате, что всё отменяется?       Отвратительно, конечно, если это действо ляжет на плечи Миры. Зря, что ли, перед агонией стыда минуту мурыжилась? — У меня в столе красная папка с распечатками заданий, — неожиданно уклончиво ответил Аронский. Вытащил из кармана маленькие ключи. — Будь добра, забери её с кафедры.       Мира, предчувствуя армагеддон, удалилась по направлению к двери. Вариантов всего два: или песочить меня настолько увлекательное занятие, что грех не продолжить, или я нравлюсь ему настолько сильно, что он готов простить не только низкий интеллект возлюбленной, а захват целой пары. Но её величество Власова удалилась искать распечатки заданий, а не мартини для кутежа, поэтому я ставлю всё на первый. — Ну я это, умирать? — кое-как махнула на происходящее за спиной.       Веселая и обреченная интонация его таки разжалобила. — Полчаса. Ни минутой больше. Без пяти минут два аудитория должна стать наполовину пустой. — Благодарю.       Прекрасный мужчина, ничего не скажешь. А вот я возложенное доверие, похоже, не оправдываю. Ну вот всегда так: стоит важным вещам в жизни произойти, и неосознанное ебланство из меня так и прёт.       Разрешение Катя восприняла крайне обыденно и сухо. Даже краткое «спасибо» не вытащила мне в ладони. Неблагородное дело — унижаться за обычное «хорошо» перед парнем, который вчера янтарь подарил. Я цокнула языком и направилась обратно к окну.       Происходящее не сильно интересовало Аронского, он хмуро внимал содержимому телефона, подпирая плечом стену. Помятым и неповоротливым выглядит, будто и не спал после отбытия такси. Даже ликующие возгласы не выводили его из мрачного гипноза. А я вот немного оживилась после стресса, и мои лучи бодрости вызывали у него ещё больше негодования. Эх, я бы пошла обратно к Кате посмотреть причину восторга, но пора определиться с местом обитания на ивенте. — Расскажи мне хоть, на что я дал добро, — сказал, едва я вернулась на подоконник. — На танцевальное соревнование, — низким посвящающим голосом ответила. — Правила просты: выбираешь себе достойного противника из толпы, а он, в свою очередь, выбирает музыку из этого списка, — я кивнула на стену с проекцией. — Лучшего станцевавшего орда провозглашает избранным, а следующим на танцевальную резню выходит человек, под чью музыку гладиаторы сражались. — Не слишком ли мудрёно? — Ну, — я мысленно обдумала его вопрос. — Да, мудрёно. Но весело. Где ещё найти легальный повод потанцевать? — Много где, — устремляя внимательный взгляд на список с музыкой, мрачно проговорил Аронский. — Ты что же, тоже участвуешь? — Если повезёт. Но мне, обычно, не везёт.       Прошлый ивент вообще изжил себя прямо перед моей очередью. Спасибо, что эта полоса неудач окупилась хотя бы на восемнадцатом году жизни. Я беззрительно наблюдала за его читающим профилем. Помятым, взъерошенным. Он мало чем отличался от предыдущих измотанных образов, но этот выглядел… более расслабленным. — Догадываюсь даже, почему, — насмешливо изрёк Аронский, видимо, найдя в списке свинг. — Эта музыка универсальна, дело в другом! — А мою найдете?       Под боком снова материализовалась Мира, чуть не доведя последнего до инфаркта. — Не обессудь, но с Вайсман это куда проще. — Так сложно что ли? — Мира, я в этом списке не узнаю ни одной песни, — неуверенно покосился на доску, и, видно, только сейчас заметил Foster The People. — Ладно, одну знаю. Но вряд ли она принадлежит тебе. — Ну, конечно, — обиженно сложила руки Власова.       Ещё одна мелодия доиграла прямо под конец фразы. Я удачно заглянула в циферблат наручных часов Аронского, пока он говорил с Мирой. До конца ивента остается десять минут, а список с музыкой умирает очень мучительно и очень долго. Даже на четверть не стал меньше, а пустующие колонки перестали обновляться только пару минут назад. Вот и поучение «не садись на два стула» во всей красе: и ивент закончится костляво, и с контрольной плохо вышло.       Кто-то неаккуратно пробирался сквозь толпу к сцене, и в безмелодичном шуме это напоминало тараканью возню. Люди смеялись, переговаривались, затихали только в музыке. А может и не затихали, а становились зримо тише. Когда Катькиными усилиями заиграла какая-то ползучая мелодия, Мира оживилась на манер тех переговаривающихся в музыке компаний. — Вот, кстати, моя песня, — ещё гордо уперла руки по бокам, напоминая заглавную «ф». — Я следующая! — Мои поздравления, — мрачно пробубнила я, утыкаясь носом в телефон. — Может, всё-таки посмотрите выступление? — Власова, людям непросвещенным со стороны может показаться, что я твой отец, — смущенно ответил Аронский.       А я так долго выбирала между «скорее папочкой» и «не отпускай его за сигаретами», что проебала идеальный момент для ответа. — Ну, как хотите.       Мне как-то жаль её стало. Ещё тот разговор на восьмом вспомнился. Я показательно достала часы из кармана, безнадежно осмотрела то малое пространство между стрелками и сказала: — В любом случае придется пробираться к центру аудитории. Десять минут осталось.       Добросовестность аж удивила Аронского. Видимо, на кражу ещё десяти минут он морально настроился сразу после заведения будильника. Молча сверился со своими часами, и чуть подумав, ответил: — Ладно.       Не знаю, раскусил ли задумку, но располагающе развел руками для Миры. Она сдержанно, но ликующе сжала кулаки и ушла в сторону сцены. Видно, нам за ней.       Может, меня ответно отблагодарят, пригласив потанцевать? Хотя на добродетель поступок вообще не смахивал, поэтому мечтай и дальше, Вайсман.       Нагнали быстроходную старосту мы аккурат к тому моменту, как Катька её объявила. И стали свидетелями выуживания оппонента из скопища. — Выбирай себе компанию, — просторным жестом обозначила толпу Катька.       Я в молебном жесте сложила руки, но Мира в сторону мою даже не посмотрела. — А тебя можно приглашать?       Ну серьёзно, Катьку то за что? Хватит с неё, пусть уныло сидит за столом и ждет своих занятий по пятницам. Васильева, не ожидавшая такого развития событий, заметно напряглась и зависла. Её влюбленная в танцы часть неуслышанно протестовала отказу и скоро взяла верх. — Конечно, — ещё и выпрыгнула со своего места, чуть не уебав Олежу ногой. — Как я могу отказать человеку, что опрометчиво хочет проиграть? — Не зазнавайся, — пробубнила я, сложив руки на груди.       Катя в ответ развела руками, принимаясь за свой высокий хвост на голове. — Что поделать. Я немного уравняю наши шансы и разрешу тебе выбрать песню.       Ну хватит корчить из себя первородного титана дискотек. — Как знаешь, — Мира такому снисхождению не противилась.       К такому развитию событий оказались готовы не все. Белова, например. От неё веяло ужасной растерянностью, усиливающейся пустотой под боком. Катя озадаченно осмотрела свое покинутое гнездо, подняла взгляд на меня и следом на протирающего очки расплавленного Аронского. — Господин Александр, не хотите побыть судьей? — Не хочу, — безмятежно признался тот.       Казалось бы, дискуссия лаконично исчерпана, но въедливость Катьки оставляет желать лучшего. — Почему? — Я в этом некомпетентен. — Ох, да ладно вам, нет тут ничего сложного. Нам же вы оценки ставите. — За те знания, в которых разбираюсь.       Чувствую, напор Васильевой это не сбавит. — Я могу побыть судьей, — с явным намёком вышла из тени последнего.       Ну а что? С задачей выносить безошибочные оценки я справилась на отличные пять из пяти. — Я против, — сложив руки на груди, проскрипела Мира. — Я тоже, — ах ты ж, блять, ну Катя. — Что? Почему? — Ты необъективна. — Никто не объективен, — для философского тезиса звучало слишком эмоционально. — Алиса, ну прости, — грустно рассмеялась Катя.       Аронского всё-таки переубедили. И стрелки часов, и госпожа Белова, ну и созерцательная толпа. Он нехотя сел на «судейское» место, а я так и осталась стоять над душами орбитров, недовольно сложив руки на груди. Ишь, блять, необъективна. Отстучу ей это в шифре на экзамене по первому иностранному. Так-то лингвистика тоже не мой профиль интересов. «Необъективна» — мерзким голосом передразнила. А она объективна, говоря, что я необъективна? — Выбирай, — отойдя в сторону от доски, сказала Власовой Катька.       Удивительно, что иезуитская возможность выбрать свою попсу приму не прельщает. Буквально свою. Давид, бросивший вызов диве-Голиафу, такой милостыню воспользовался обыденно, без обвинений и сопротивления. — Ну ладно. Поставь одиннадцатую, — махнула Олеже Мира.       Я неосознанно шумно оперлась руками на сзади стоящую парту. Перепугала этим не только судей, но и рядом стоящих зрителей. Ну конечно, они выберут мою! Настоящее издевательство!       Когда диджей исполнил волю Власовой, я ещё больше начала пузыриться за спинами судей. Наверное, такой тёмной ауре позавидует самая древняя чёрная дыра. Она, кстати, отлично сочетается с моим внешним видом.       Не знаю, случайно ли выбор Миры пал на мою музыку, но её желанию обыграть Катьку осталось жить ещё пятьдесят секунд. Чарльстон хоть и не основная специализация дивы с картами Таро, но её пятнадцатилетний опыт посещения танцев вообще не имеет уязвимых углов. Она, наверное, и тридцать два фуэте без проблем намотает, если всучить ей пуанты.       Так что Мира ощутимо абсурдно пытается прыгнуть выше головы. Неплохо получается, но на фоне Катьки очень грустное зрелище. И как бы ей колени себе не сломать. Образно и буквально.       В общем, права была Васильева. Не занимать ей равных не только в размерах самомнения. Танцует она так же искусно, как и придумывает себе хвалебные эпитеты. Я бы сказала, что Катька поразила своим талантом присутствующих, да они и так в курсе.       Закончилось все быстро — ретро-песни не то чтобы длинные. Олежа неграмотно обрубил мою ещё за секунду-две до конца. Я жалобно смотрела на то, как он стирает её из списка. Ещё — параллельно — смотрела, какую песню выбрать, если меня на последних минутах выберут из жалости. Хотя, зря я надеюсь на благодушие Аронского. Он скорее ещё один янтарь подарит, чем десять минут своей пары. — Ну? — Катя перешла сразу к сути. — Что, я первый?       Центральный стул как бы обязывает. Ему утверждающие кивнули. — Вы обе хорошо станцевали, — развел руками Аронский. — Да, но кто лучше? Нужно проголосовать. — Я делю свой голос поровну и отдаю вам обеим. — Так нельзя! — Почему? Это лучше всего отображает мою оценку. — Нужно выбрать одного человека. — Ты говорила, что это не сложнее обязанностей преподавателя, — негодующе оживился Аронский. — Преподаватель может ставить одинаковые оценки. — Я же не буквально, — Катя звучала, как загнанная в угол мышь.       И удивительно, такой ответ в тупик лабиринта загоняет и человека, на стороне которого правда. Впрочем, не похож господин судья на обманутого. Но видно, надеялся, что прокатит. — Мне нужно мнение советника, — он жестом призвал меня наклониться.       Но едва я исполнила немую просьбу, Катя недовольно запротестовала. — Вайсман! Так нельзя!       Ох, да ладно, я же не принуждаю выбирать свое мнение истинным! Мой запугивающий взгляд на Катьку не подействовал. Так что пришлось со змеиной плавностью умыть руки. Вот что она думает, я не могу расщепить оценку с дружбой? А вот хуй, Васильева. Я бы назло отдала пальмовую ветвь Власовой.       А Аронский выбрал Катьку. Настолько наугад, что, клянусь, я видела под столом монетку. Белова, солидарно молчащей мне, похвалила Миру, кто знает из каких причин. А вот Олежа, почесав жестяную бороду, держал важную паузу. — Мирослава, не обессудь, но ей реально нет равных, — он неловко развел руками. Затем торжественно взял в руки корону из стаканов. — Катька, поздравляю с очередной победой!       Временная корона больше походила на что-то оскорбительное, но Миру ситуация очень задела. «Очень» здесь не утрированное. В её взгляде было что-то надломленное и разочарованное, трудно сказать, к кому обращенное. Хотя, не обязательно угадывать: из двух претендентов только Аронский в силах её задеть. Понятно, что нет у него таких намерений. Понятно, что делать какие-то выборы в его планы совсем не входило. Но удивительно замечать во вчерашнем человеке с балкона такую жестокую невнимательность. Олежа, видно, найдя виноватым себя, попытался утешающе подбодрить Миру. Не получилось: она импульсивно вышла из аудитории ещё до начала его скомканной речи. Катю реакция Миры порядком расстроила. Наверное, она и сама жалела, что согласилась потанцевать. — Ну, теперь твоя очередь, — шепнул Аронский на ухо. — Если бы.       Когда я говорила, что мне обычно не везёт, подразумевалась как раз подобная хуйня. — Олежа, чья музыка была? Вайсман? — крикнул кто-то из нашей группы.       Все стоящие рядом перевели взгляд на мою мрачную фигуру. Я грустно молчала. — Моя, — озадаченно разбирая корону, сказала Катька.       Аронский оценил сложившуюся махинацию задумчивым «хм» и воспользовался брешью в системе очень прагматично. — Раз уж круг замкнулся, предлагаю вернуться к первому иностранному. Даю вам пять минут вернуть аудиторию в прежний вид и начнём писать модульную, — первый поднялся из-за стола и выбрался к двери.       За ним последовала и часть незаконно пришедших. Надеюсь, преподы их возвращение посреди пары встретят понимающе.       Возвращать аудиторию в первозданный вид задача не сложная. Я собрала волосы в хвост, помогла с кафедрой и первыми партами. Затем забрала плащ со стола, закинула на плечо, вытащила из проектора все провода и потащила обратно к Тимофееву в подсобку. Катя не очень охотно доверяла такую дорогостоящую вещь, но мрачное настроение удачно закрывало ей глаза на всё лишнее. Уже возвращаясь, я неожиданно завернула на лестничную площадку.       Аронский отирался как раз там. Умиротворенно курил напротив нижней части витража, читая что-то бумажное. Думала его окликнуть, но всё-таки решила уйти. Ночной разговор — веревка покрепче, чем внутренние обещания. Подставлять его своей навязчивой компанией дело совсем кошмарное. Но он меня заметил раньше. — Что это за подношение? — поднял вверх мою тетрадь по французскому.       Я нехотя обернулась, не нашлась на более остроумный ответ, чем: — Во имя безумного бога Азатота.       Стянула плащ с предплечья и отдала его. Он сначала удивился, видимо, моему провиденью, но потом сложил два и два. Быстрее, чем я подошла. — Приятно знать, что полке с вином ты предпочла книжную. — У тебя есть полка с вином?       Да, кажется, его стеклянная вера в мой не-алкоголизм только что дала трещину.       Я утихла в унисон неловкой паузе, важно облокотилась на цветную стену. Выглядел Аронский так, будто ему есть что сказать, не что-то важное, но личное. — Надо же, разбил сердце старосте, — я немного к исповеди подтолкнула. — Надо бы перед ней извиниться, — начал он впритык к моим словам. — Она хорошо станцевала. — Так зачем ты выбрал Катю? — Она тоже хорошо выступила.       Да уж, положение и правда оказалось безысходным. Но всё-таки его выбор по многим причинам логичный. По крайней мере, отвечающий запросам толпы. — Ну, Катя занимается танцами уже давно. Так что такое решение не кажется удивительным. — Без разницы. Нет людей, которые танцуют плохо или хорошо. Каждый танцует по-своему. — Да, — я нехотя согласилась. — Тем не менее, у кого-то это получается лучше. — Я думал, что люди, больше всего страдающие от системы оценивания, будут её избегать хотя бы в тех вещах, что им нравятся. Но, видимо, я слишком наивный. Кто вообще придумал сделать из этого конкурс с оценками? — Катя, — разобрав хвост на голове, усмехнулась я. — Везде заведено оценивать людей. И в школе, и на работе, и даже в семье. У Катьки тем более. — Не обязательно систему общества экстраполировать на все сферы жизни.       Легко сказать, когда ты пиздец умный.       Видно, его совья мудрость прочитала отпечаток мысли на моем ехидном выражении лица. По этой же причине не продолжила удивляться мироустройству других людей.       Как же тянет к нему поцеловаться. Но мы и так ходим по краю, а ясный тому пример — такой фамильярный разговор. Я отвела смущенный взгляд к карнизам потолка. — Возвращайся в аудиторию, — и всё же мягкие касания в безлюдном пространстве даже Аронскому сложно пресекать.       На лестнице постепенно затихло. Из звуков — только ветер за окном. Стук каблуков, когда надоело смотреть в окно, а пустота коридора нашлась обманчивой. На паранойю смахивает такая излишняя осторожность. Однако я вскоре поняла, что здешние эхо разговаривает не только со мной.       Будто в панике, отклеилась от окна. Заглянула в пыльный угол за закрытой дверью, нижнюю площадку. Я, наверное, теряю здравомыслие. Галлюцинации при недосыпе дело обыденное.       Легко же тебя успокоить, — ехидно посмеивался внутренний голос. Я потушила сигарету, которую отдал Аронский, тревожно осмотрела площадку восьмого, ступени к последнему этажу. Заглянула в лестничный пролет. И только тогда заметила чью-то руку. — Боже, Мира! — на ступенях между седьмым и восьмым мы как раз и встретились. — Что ты тут делаешь?       В напряженном молчании, в зелено-синих цветах витража. Мира злобно молчала, отданный ей в маску синий свет эту беззвучную отрешенность не сглаживал. Мы, наверное, выглядели картинно-утрированно, как разочарованный и виноватый человек. И разрыв в три ступени эти роли только усиливал.       Она отдернула себя от ответа. Её усилиями отвелся и взгляд с моей фигуры на стену параллельно лестнице. Так, будто это острый нож, лезвие которого опасно направлять на собеседника. — Слушай…       Но прошлый наш разговор ничему не научил: зеркальные параллели восьмого злобно рассмеялись в лицо. Я снова не успела договорить, потому что Мира обошла меня, спрыгнула с последних ступеней на площадку седьмого этажа и скрылась в коридоре. — Ну почему именно она? — страдальчески спросила у витражной женщины, когда все звуки утихли.       Женщина, логично, не ответила. И понять можно: я на её месте тоже бы растерялась.       Ну конечно-конечно-конечно. Не знаю, за что больше переживать: то ли за бездарно вскрытое, то ли за чужие чувства. Мой разум, по мешающим рефлексам, принялся измываться двойной дозой неприятного. Прямо как Аронский в роли судьи, не готовый выбрать что-то единое.       В аудиторию вернулась самая последняя. Все уже уныло чахнули над листами, в немного шумной тишине. Мира сидела за своей партой, писала модульную. Так, будто ничего кроме неё вокруг не существует. И славно, в каком-то смысле. Меньше всего хотелось словить ещё один ядовитый взгляд.       Мне протянули лист с заданием, жестом сплавил за парту.       Ох, что-то мне подсказывает, что такое знание она не оставит без внимания. Оттого и так тревожно. Оттого и руки так дрожат. Я даже не знаю, как об этом сказать.       Между вторым и третьим рядом бесшумно вышагивал Аронский, заглядывая в листы и иногда в окно. Мне бы радоваться МК в семьсот шестой. Здесь пейзажи красивые, больше шансов списать. Но не получалось даже вчитаться в содержание заданий.       Никак не могла собраться. Отложила тесты на самый конец, сразу принялась за матрицу и раскрытие вопроса. И когда тревога отошла за мутное стекло, и я более-менее направила все усилия на контрольную, на парту легла записка.       «Не знала, что ты такая мразь, Вайсман. Нужно быть ужасно бесчувственной, чтобы так поступить. Особенно после того, как я тебе всё рассказала на восьмом. Вы с Аронским отвратительные. Но я согласна молчать. Даю тебе день на подумать. Если у меня не будет автомата по первому иностранному, то завтра я пойду в деканат рассказывать о ваших тайных отношениях».       Я тяжело выдохнула. Что ж, это было ожидаемо. С меня будто сняли небольшой камень. Такой сырой, булыжник незнания. Когда не знаешь, что вообще планирует предпринять человек. Когда тебе воображение рисует совсем уж мрачные картины, хоть какая-то конкретика в конечном итоге успокаивает. Эх, Мира, ну за что со мной так? Ещё и на модульной. Отлично придумано — если не соглашусь, то хоть с верхов рейтинга упаду ниже.       Я со злости, чуть ли не скрипя пером ручки, вывела «Не я тебе оценки ставлю. Как ты себе это представляешь?».       Ответ возвращается на стол почти без заминок. «Выпроси. Подозреваю, что с твоими шлюшьими способностями это будет очень просто».       Я едва нашла силы не закатить глаза. Катя, из-за моей накатывающей бездарности, только заглянув в записку, зримо охуела от прочитанного. Её «серьёзно?», из полушёпота переходящее в писк, сейчас ощущалось громче, чем крик чаек за окном. Я с силой сжала ей запястье, призывая утихнуть, и бегло осмотрела Аронского, смотрящего в окно. Он через плечо взглянул на аудиторию и вернулся к неспешному шаганию между рядами.       Очень долго обдумываются ответы на подобные вопросы. Ничего толкового в голову не приходило. Логично, что такие решения принимать единолично нельзя, и логично, что времени на подумать должно быть больше, чем пятнадцать минут модульной. Катя что-то отстукивала на Морзе, но я даже не слушала. Мне сейчас не до обсуждения отношений, и уж тем более не до контрольной.       Я перестала мучить ручку, искать подсказки взглядом извне. Не до конца уверенная в своём ответе, вывела на бумаге.       «Не поставит он тебе пятёрку за просто так».       Нехотя начала новое предложение.       «Но я могу помочь списать на экзамене с помощью Морзе. Так, чтобы никто не заметил».       Самое последнее, что мне хотелось делать — обучать кого-то криптографии. Очень личное, непубличное увлечение не заслуживает быть представленным человеку, что мне, мягко говоря, не нравится. И причин гораздо больше, чем покажется на первый взгляд.       За списывание с помощью шифров по голове не погладят. А когда поймут, что это не разовая практика, а денно и нощно отточена в повторении — ещё и отчислят. Возможно, не сразу. И, возможно, даже не на третьем курсе. Зависит от того, когда у Власовой появятся на то причины. Вовлечение Кати в такой нелегкий процесс тоже было огромным риском. Но она свою верность и благородство полноправно доказала. И мои тайны не выдала даже когда мы были в масштабных ссорах. Мира совсем другой человек. И мотив у неё есть. Даже если я буду помогать ей списывать с помощью Морзе все оставшиеся семестры — моё отчисление всё равно будет вопросом времени. Потому что я не всезнающая сова лингвистики, и физически не могу гарантировать чужую пятёрку.       Но за отношения с преподавателем вне комиссии те же меры наказания. Отличаются варианты только тем, что Аронскому не сделают выговор. Так что сухая логика режет глаза — наименьшее зло здесь банально зримо.       Бумага под пальцами мнется. Хочется её разорвать.       Сомнения не задерживались, и записка покинула плоскость моей парты. Я с тяжелым вздохом намеревалась закинуть её Мире, но мою кисть резко сжали, и фамильярно выпутали шершавый прямоугольник из пальцев. — Услуга не есть помощь, услуга есть вред, — как мантру, повторил знакомые слова Аронский. Я убрала руки под стол, смотря, как он на ходу разворачивает записку. — Списывание ещё никому не помогло. Так что будьте благоразумней, не подсказывайте… не подсказывайте друг другу…       Я нервно откинулась на стуле, запуская пальцы в волосы. Хоть не видела его лица, но по голосу, по смятенной паузе, догадывалась, какие смешанные чувства он испытывает. Замедлился, спускаясь по ступеням. Ему, как и мне, стало ощутимо плевать на контрольную, и на то, списывает кто-то или нет.       Смешанные чувства сейчас и у меня. Я, с одной стороны, ощущала атлантскую вину за произошедшее, а, с другой стороны, цинично радовалась, что не нужно придумывать подходящие слова для такой новости. Ох, на кой чёрт я вообще полезла в содержимое этой записки? Особенно сейчас.       Мира визуально уменьшилась в пространстве. Сгорбилась над листом с заданием, как над последней свечой в холодную зимнюю ночь. Удивительно, что у неё сил хватает продолжить писать. Хотя, если вспомнить требования в листе — может, и не удивительно.       Метал очков звякнул, соприкоснувшись с поверхностью преподавательского стола. — Власова, останься после модульной, — строго скомандовал Аронский, дочитав наш охуенный диалог.       Я попыталась закончить вопрос про морфологический анализ слова. Получалось скомкано, беспорядочно. В тестовые задания даже вчитаться не могла. Бесконечно перечитывала первый вопрос, где спрашивалось как произносится предложение в примере. И сдала бы лист полупустым, если бы Катьку моё оцепенение не начало раздражать, и она бы не выставила хоть какие-то буквы. Мило с её стороны.       И я вроде как не должна переживать, но меня правда подъедало чувство ответственности, которую на меня зря возложили. Люди вокруг действительно восприняли произошедшее как скверное списывание, и особого интереса на выходе из аудитории не проявляли. Я, минуя расспросы Катьки, слилась с толпой, а затем снова возникла у дверного проёма. — Ты тоже Власова? — с какой-то злой иронией спросил Аронский в дверях. — Нет, но…       Договорить не дали. Он бесцеремонно закрыл перед моим носом аудиторию. Я попыталась прислушаться. — А по вам и не скажешь, — за мной по-шпионски материализовалась Катя. — Боже, ты бы не подходила так со спины! — А как мне ещё подойти, если ты с дверью обнимаешься? — сложив руки на груди, сказала Катька. — Ну и коза же ты, Вайсман! Меня мучить вопросами, так пожалуйста! А сама-то? — Катя, клянусь, я тебе всё расскажу. Но потом, ладно? — Не ладно! Я требую правды сейчас! — Тебя же ждут на восьмом, — у меня аж ладоши вспотели от её напора.       Но я их суматошно вытерла и велела оттолкать Васильеву дальше к лифту. — Ничего не случится, если я задержусь на час! — А на два, три? Семь? Я такой ебать-сказитель! — Вайсман! — в наполовину заполненный лифт она зашла будто бы машинально. — Обещаю поведать завтра. Даю слово.       Катя цокнула языком и, наверное, даже сказала что-то матерное рядом с негодующим «Вайсман», но коварные двери лифта спасли мою обидчивую душу. Я вернулась обратно к семьсот шестой. Она оставалась всё ещё запертой, да и сомневаюсь, что там всё способно разрешиться за две минуты.       Вообще неправильно оставлять меня за дверью умирать от тревоги. К тому же, на этой записке есть и мой почерк! И если ко мне нет никаких претензий, то это не значит, что можно не приглашать за закрытые двери семьсот шестой.       Я свалилась на колонну рядом с лавочкой, едва не засыпая. Перемена уже давно закончилась и тишина как-то не вовремя располагала ко сну. У меня невольно закрывались веки, и я перетащила на пьедестал колонны ещё и локти. Вряд ли в универе получится погрузиться в глубокий сон: меня разбудит или мерзкая уборщица или оголтевшая толпа студентов, у которых после четвертой пары общее языкознание в этой аудитории.       Но уборщица и студенты всё никак не появлялись. Да и закончилось все быстрее, чем мне казалось: я даже нагреть колонну не успела, когда дверь семьсот шестой с грохотом отворилась и оттуда вылетела обозленная Мира.       Закончилось всё, похоже, далеко не мирно. Ох, какая гениальная игра слов, убить бы себя за шутки в такой момент.       Меня она не заметила, очень даже хорошо. Не знаю, что Аронский ей сказал, но делить с ним гнев Власовой я пока не готова. Заспанно приложила ладонь к виску. Лениво поднялась с лавочки, неловко оттерла след от помады от белого бетона и опасливо подошла к настежь открытой двери.       В аудитории шуршали страницы. Аронский стоял над столом, сортировал листы с заданиями. Не сразу заметил моё присутствие. Или просто виду не подал: ибо когда я закрыла дверь, на всякий случай, на ключ, он только на секунду поднял взгляд.       Да, только вот. Охуенно было бы потратить всё то время на лавочке, продумав начало разговора. А его надо придумывать! Людям в гневе их нельзя начинать, и это бессознательно известное всем правило! Ох, как же мне не хочется его злить. Хотя вряд ли выйдет, ибо он… ну, уже? — Ты хоть немного спала? — вопреки ожиданию, звучал он спокойно.       Похоже, десятиминутный сон в обнимку с колонной буквально отпечатался на лице. — После пар посплю, — отмахнулась, растерев щеку. — Про что вы говорили?       Стул подо мной противно заскрипел. Я села рядом, ловко перетащила на колени половину листов из огромной хаотичной кипы. Знаю-знаю, никто о помощи не просил, но дело-то плёвое, да и некуда спешить. — Про то, как нехорошо требовать высокие оценки незаконными методами, — он взял секундную паузу, и произнес следующее с такой неуместной детской гордостью. — А ещё я извинился за танцы.       Да, я слишком плохо его знаю. Что таких людей вообще злит? Смерть котят? Холокост? — И она что, раскаялась после этого? — не верится. — Нет конечно. А жаль. Ей капля стыда не повредит. Хоть за содержание записки, хоть за желание писать доносы, — он хотел продолжить рассказ о произошедшем диалоге, но резко запнулся и будто в последний момент свернул на дорогу подконтрольной злости. — Ты зачем так беспечно предлагаешь людям свои услуги криптографа? Ты вообще в курсе, что будет, если деканат об этом узнает? — Знаю. То же самое, что за, — мысленно повыворачивала ящики разума, — проблемы третьего параграфа? — Ох, Алиса. За что тебя отчислять? За приватный разговор с преподавателем? — Ну, а что мне ещё было делать? — Уж точно не то, что ждёт от тебя бесчестный человек, — выдохнул, а затем с непосредственным возмущением спросил. — Как она вообще узнала?       Сказать — будто второй раз осознать: уже привычная волна стыда накрывает с головой, маленькие капли досады затекают в лёгкие. — На лестнице услышала разговор, — болезненно хрипло звучал ответ. Прижалась виском к его ремню. — Это я виновата. Зачем я вообще решила отдать плащ сегодня? Ещё и во время пары. — Ну, тише, — волосы пригладил ладонью, и голос у него сейчас сочувствующий, несоразмерно моему ужасному поступку. — Нет здесь ничьей вины. А если и есть, то не только твоя.       Пальцы, буднично вернув за ухо выпавшую прядь, вернулись к бумагам. А я свои листы завершающе выложила обратно на стол.       Такая благодушная, естественная реакция отлично успокаивает. Сбавляет обороты тревоги. Но загадочность её источника создавала новое, невообразимое чувство не то смятения, не то бестолковости. Будто я чего-то очевидного не вижу, или тот исход с отчислением за ночь резко потерял всю серьёзность. — И что вы решили?       Небольшая пауза послышалась в движениях. Листы затихли, ушли из дуэта с городским оконным шумом. — Ты уж прости, что оставляю тебя без выбора, — у него интонация раскаивающаяся, и от этого сердце невольно замирает. — Но нам всё-таки придётся обратиться в комиссию.