На Морзе

— Ну Вайсман, — едко протянула Аня. — Я видела ваши фамилии в списке, не отвертишься.       Некоторые люди пунктуальны и надежны только в худших своих поступках. Мире повезло войти в те весомые и видимые проценты душ. Её обещание рассказать всё кафедре на следующий день сдержалось. Она важно вошла на солнечные доски приёмной, но очень расстроилась, узнав от раздражённого декана о документе с очередью в востребованную нынче комиссию. Наши с Аронским фамилии броско находились возле цифры «1», и вызвали бы немало ажиотажа, если бы сам список не располагался в тёмных углах восьмого этажа. Список вполне мог претендовать на спокойствие и незаметность, по крайней мере, среди лингвистов.       Власову её безвольность в данной ситуации не устраивала от слова «совсем». Подозреваю, именно благодаря ей список стал достоянием у старост, а затем — у их групп. И уже к третьей паре люди ошалело смотрели мне вслед, благоговейно расступались, переговаривались шёпотом, будто я оживший призрак в средневековом замке.       Избыточное внимание, как чёрная смола, неприятно липнет к коже, раздражает и сковывает. Я ещё в школе не умела с ним справляться, и единственная мысль, которая меня тогда грела — это закончится вместе с самой школой. Но вот два года тишины и я снова слышу противное хихиканье за спиной, перешептывание, когда прохожу мимо расписания пар. Некоторые буквально восхищались, сыпали пластмассовыми комплиментами, или едко подмазывались, взывая к ревности Катьки.       Я то и дело слышала краем уха: «Вы знали, он занизил оценку студентке, за то, что она её исправила на переводе?». Хотелось реактивно вклиниться в компанию сплетников и спесиво крикнуть: «Ну что за бред!». Но как показывает опыт школы, людей не переубедить без их согласия, и им поданная ложь слаще правды. Ведь когда в следующий раз этот требовательный преподаватель поставит тройку тебе, можно с легкостью сказать: «Это совсем от меня не зависело. Я, наверное, перешла дорогу его девушке». Ох, Мира, неужели не хватило капли благородства хотя бы не врать? — Ну расскажи, какими извращениями вы уже занимались, — смущенно улыбнувшись, низко проговорила Леонтьева. — Смотрели экранизации Лавкрафта, — устало подперла голову рукой. — Аня, хватит меня мучить. — Вайсман, милая, как же тебя не мучить, — воздушно проговорила Анька. — Ты тут самое интересное за последние два года.       Её слова точно описывали поднятую волну шума. Люди так устали от этих официозных правил и событий, пахнущих бумагами, что любая ролевая аномалия в вузе затягивает их не хуже бульварного романа.       Комиссия, как назло, всё никак не возвращалась в стены прекрасного восьмого этажа, Визиев по каким-то личным причинам откладывал дату выхода на работу. Так что наши доромантические отношения растянулись на дольше, чем предполагалось на балконе. Аронского безответственность коллеги в такой момент немного раздражала, но скрывал это недовольство он очень умело. Вплоть до нашего диалога после пар. Я так, на правах потенциального клиента или кто там у них, спросила, разве не лучше, когда проблемы того же третьего параграфа рассматривает не только председатель. Аронского мой вопрос позабавил. Он сказал: «Да, Алиса, ты права. Но проблемы этого параграфа рассматривают два члена комиссии. Знаешь, кто второй?». В этот раз я уже не успела собрать серьёзное лицо, рассмеялась, закрыв лицо руками. — Всё, кыш-кыш, — согнала её Катька со своего места.       Аня обиженно и нехотя ушла к дальним партам, оставляя меня в блаженном уединении. Ну, вернее… не сильно располагает моя ситуация к уединению. И заинтересованные взгляды-вороны сбивались в стаю все гуще и гуще. Так что зря я заикнулась об уединении. Тяжелее обыденных пар какого-нибудь Тимофеева я переносила разве что первый иностранный. Неприятное наблюдение заполняло весь воздух, я ощущала себя животным в клетке. Обычной речной стрекозой, ни с того ни с сего, ставшей истинно-интересным зрелищем в экзотическом инсектариуме. Хвала всему живому, хоть некоторые не проявляли к моей душе никакого интереса. Безразличие в такой ситуации самый приятный подарок.       Катя после повести длиною в час осознала, какие дальше трудности меня ждут. Очень аккуратно рассматривала янтарь, думая, что внутри не хвойная ветка, а мерзкая многоножка. Но, в целом, взаимная любовь её ничуть не удивила, и когда я негодующе воскликнула «Чего?», отклеив локти от поручней беседки, она пожала плечами и сказала, что легкое неравнодушие к моему существу Аронский никогда и не скрывал. Конечно, все асы в делах любовных, когда дело доходит до закулисного обсуждения. Лучше бы сказала мне об этом на третьем семестре. Я бы, может, поверила, и сейчас не мучилась с эволюцией рядов дорсальных согласных в пропущенной девятой практической. В общем, Катя стала одним из тех здраво заинтересованных людей, мирно обитающих в приближенном обществе. Хотя кто не без греха: иногда и от неё приходилось терпеть ехидные шутки и вызывающие взгляды.       В университете обыденные разговоры в коридоре почти сразу стали интригующим зрелищем для остальных. Каждый разговор, начинающийся с «Ты сегодня не занята?» заканчивался инородным лицом на медиане чьего-то ответа, с напускным и глупым вопросом об оценках, танцевальной лихорадке, зеркальным, совсем чужим «Ты сегодня не занята?» обращенным к невпечатленной данным цирком мне. Аронский, будучи вежливым, отвечал со всем свойственным ему тактом, иногда всё-таки не удерживаясь от призрачных насмешек или откровенной усталости подобными попытками не то поучаствовать в давно проигранной конкуренции, не то поднять себе оценку через иллюзорную связь с возлюбленной экзаменатора.       Конечно, школьные годы меня не закалили. Я начала ловить себя на зависти. К кому? Естественно, к Аронскому. Ему внимание, как вода рыбе, и справлялся с такой липкой вещью он намного блестяще и искуснее, если в его мировоззрении вообще необходимо «справляться» со вниманием. Беспокоила его разве что моя болезненная реакция на пристальные взгляды в стенах седьмого этажа, и утешающее «Это скоро закончится» на ухо в лифте в его переживаниях уверили наверняка. Слова, как таблетки. Я немного отошла от тревоги, научилась на половину вещей с раздражением закрывать глаза.       Оставаться в аудитории после пар тоже оказалось скверной идеей, из-за других неподражаемых в своём видимом внимании людей. Из-за преподавателей. Они, конечно, зловредно навязываться и не думали, но невообразимо гениальную шутку «У вас новый лаборант, Александр Анатольевич?» я перестала спокойно переживать после второго или третьего раза. Долгие взгляды Заречной, ехидные — Тимофеева и непонимающие от других преподавателей ощущались почти физически, так что да, инициатива уменьшить количество кабинетных встреч исходила именно от меня. Аронский отговаривать не стал. Непонимающе развел руками, иронично молча согласился.       Наверное, ему не очень удобно тащиться во время окна в тёмное кафе на окраине университетской территории. Мне всё кажется, что прошлый раз был последним, и через пару минут зазвонит телефон, я возьму трубку и он скажет, что слишком занят для паломничества в кафе. Но спустя пару мгновений эти ожидания исчезают в дребезжании дверного колокольчика. На поверхность стола опускается знакомый ноутбук, возле стаканчика с кофе появляется ещё один, и сам Аронский, недовольно говоря что-то про мои листы, захламляющие почти всю плоскость рабочего пространства, садится напротив. Наверное, если за каждое разрушенное ожидание мне давали бы по монете, рядом с купленными стаканчиками можно было бы поставить третий. Потому я совсем не знакома с чувством взаимности. И не понимаю, что когда из чистой любви соглашаюсь потратить час на ксерокопию старой книги для его диссертации — это искреннее уважение просьбы зеркально и ответно. Долго давалось осознание, что другие люди тоже могут считаться с твоими потребностями. Мой грустный опыт авторитетно заявлял, что адаптироваться в таких случаях должна только я, и через несколько недель буду обязана оставаться в этих неуютных аудиториях, чтобы провести немного времени вместе.       Но сегодня было сказочно солнечно, немного прохладно. Насыщенный свет прошивал лучами листья, превращая их в изумруды. Море настолько разбушевалось, что его волны слышались на крыльце второго корпуса. Приятный ветер, и воздух прекрасно чистый. Бариста спросил, не будем ли мы — единственные посетители в данный момент — против открытия двери. И получив согласие, подпер последнюю деревянным стулом. Все захватывающей находили эту летнюю атмосферу, искали свои пути соприкоснуться с ней в рабочий час.       Колокольчики в проходе хрустально зазвенели от ветра. Прямо как в антикварной лавке. Я едва находила силы не поднимать глаза на такие мелочи. Последняя неделя сдачи пропущенных работ истекает, а свободное от университета время требуется тратить иначе. — Держи.       Я нехотя оторвала взгляд от содержания девятой практической, отломала кусочек от тощей полоски шоколада, и вернулась к последнему заданию. Прямо лесных белок ему заменяю. Мило. — Спасибо.       Многие вещи, к слову, стали очевидными с момента наших не-отношений. Я невольно и попросту случайно заметила, что выглядеть заботливым человеком и быть заботливым человеком — очень разные и несвязанные понятия. Аронский, в своей сигнатурной манере, был человеком практики и действий. Он скорее предложит пообедать, чем спросит, не голодна ли я. Он скорее даст поспать мне на паре, чем начнёт песочить вопросами «Ты что, опять не спала?». В этих отношениях… вообще не было праздных вопросов. Не было граничащих с обвинением «Я же переживаю за тебя», ежедневных опросов про университет, дом, работу, что изводят своей монотонностью. Именно их отсутствие помогло мне узреть ту поверхностную заботу, которой сыпят все несведующие люди. Некоторые люди только и умеют, что волноваться за тебя, задавать несоизмеримое количество вопросов и говорить о своих переживаниях. Но в сущности это беспокойство, выдаваемое за заботу, действий в себе не содержит, и ты, утяжеленный чужой тревогой, по прежнему предоставлен сам себе. Очень раздражает и отталкивает — когда забота человека заканчивается на словах. Издалека выглядит как глубокое чувство, но стоит подойти ближе и тебя накрывает волной разочарования и раздражения за его абсолютную плоскость. Это очень точно описывало мои отношения с Агатой. Ей нюансы сложного качества тяжело уловить, и делает она так, как видит. Мне с этим пониманием чуть проще стало приходить домой. Да и эта лжезабота после нашего утреннего разговора исчезла.       Господин А.А. вернулся к экрану ноутбука, поправил очки на переносице. Ему не очень повезло с дипломником — последний вспомнил о своём долге перед университетом аккурат перед началом наших отношений. Читать его рунные изучения оказалось настоящей пыткой, и Аронский принял решение делать это порционно, чтобы не перенасыщаться хтоническим безумием. А безумие там было именно, что хтоническим — с его слов, в списке литературы книга Драгункина. — Кстати, я это, — кивнула на кипу листов перед собой, — принесла отработанные пары. — Ура, — как-то слабо взмахнув руками, удивился семинарам Аронский. — Хоть из тебя вытряхивать задания не нужно. — Могу подсократить время. Там нет ошибок, — заверительно хлопнув ладонью по столу с листами, уверенно изрекла я.       Он перетащил их к себе в папку, читая и доставая ручку одновременно. — Наглая ложь, — я удивилась его моментальному возражению. — Какой кошмар, Вайсман. Моя благоверная не знает неправильных глаголов? — Что? Где? — Вот. Твоё предательское «drank» в Past Participle, — он на пару секунд развернул ко мне лист с текстом. — Что скажешь в своё оправдание? — Да это такая «u», — протестующе взмыла руками в небо. — Постыдилась бы врать.       Баллы за ошибку всё-таки срезал. И где те привилегии, о которых все судачат у меня за спиной? С его батей хотя бы в очереди за кофе стоять не надо.       Карающая ручка после единственного исправления не вернулась в недра кармана. Обидно, что правда ожидает ошибок. Уж что-что, а написать эссе много ума не нужно. Ну, или нужно, — стыдливо пронеслось в голове, когда он зачеркнул одно длинное слово, вписав вместо него покороче. — Ладно, ты права. Тут почти нет ошибок, — я удовлетворенно наблюдала за тем, как он выводит пятерку рядом с моей фамилией в блокноте. — Что ещё у тебя есть? — Четвертая, пятая, шестая и девятая практические, — я благоговейно протянула ему испорченные моим почерком листы бумаги. — Отлично, — он их принял, просматривая первые страницы каждого семинара. — Эти я возьму. А эту можешь забрать себе.       Мне в ладони вернулась девятая практическая. Ей и капли внимания не досталось, несмотря на то, каким трудом она далась. — Почему? Что-то не так? — На девятой ты уже была, — как ни в чем не бывало, ответил читающий Аронский.       А я бесшумно откинулась на стуле, запустила пальцы в волосы, еле удерживаясь от страдающего воя. Отличное наказание воплощено в самой ошибке, Вайсман. Почему другие люди помнят твои пропущенные пары, а ты нет?       Пока он разбирался с моим супрематическим почерком, я достала последний шифр. Меня опять волнами выбрасывает к насущным проблемам, из-за чего тяжело взяться за расшифровку. А надо — как дань уважения занятию, что нас свело. Усугубляет это ещё и сам шифр. Я смотрела на вытащенный умом «аквамарин». Странно всё изменилось, почти симметрично. Раньше искался как раз ключ, а не шифр к нему. Логично было бы испытать его на прошлых записках. Но логично, что получу я просто несвязанный набор букв.       Я подняла глаза обратно на Аронского. Он временно отвлекся от моих пропусков снова на ноутбук. Как-то неловко на каждый шифр просить подсказку, особенно когда он занят. С другой стороны, просто дать ключ, не подходящий ни к одной зашифрованной записке — тоже скверно. — Ты уверен, что отдавал мне шифр? — я взмахнула всеми декодированными криптограммами.       Он что-то печатал, и, не разрывая зрительный контакт с экраном, протянул ладонь. — Давай взглянем.       Я вложила в неё все сохраненные записки.       Он ещё несколько следующих секунд читал содержимое, похоже, почты, потом всё-таки опустил взгляд вниз, на содержание отданного. Просматривал шифры, отправлял в конец неподходящие. На одном из таких остановился и ответил: — Уверен.       Листы вернулись на мою часть стола. Наверху всех шифров оказался тот самый, ужасный, что моей нечеловеческой волей снизошёл до «Ты молодец, если расшифровала эту записку. Оставляю тебе первую букву ключа, который ещё пригодится в будущем. А». Я устало прикрыла глаза, откинувшись на стуле. Зловредное «Шрбчхесехнт», что на деле оказалось сдвинутым на пять ультрамарином, явно хотело спокойной смерти. И вот опять, наша реинкарнированная дуэль. Аронский, даже сквозь проверку моих семинаров заметил это недовольство. — Такого ведь не может быть, что один шифр дешифровывался разными ключами по разному? — Вероятность ничтожно мала, — согласился, вот ведь.       Он что, гений настолько, что создал сложный шифр? Без декадных ритуалов и шаманства над содержанием? Ну нет, не верю. С другой стороны, аквамарин и ультрамарин похожие слова…       Аронский заинтересованно наблюдал за моим ступором, решил по-алхимически трансформировать диалог в настоящую, познавательную дискуссию: — Знаешь, в чём главная проблема и главная особенность шифров? — В их форме. — Верно, выглядят они кошмарно с виду, — удовлетворенный моим наблюдением, аж радует. — И не очень расположены к случайности. Предполагается, что ты узнаешь содержание, расшифровав криптограмму. Но что делать, если моей главной целью будет их бессодержательность? Если нужно, допустим, поместить в зашифрованное сообщение комбинацию «ктг-вдт»? — А что это? — Не знаю. Аббревиатура, название группы, механизма, что-угодно, — звучал он, конечно, складно, но такое вне контекста обычно не рассматривают. — Мы зашифровываем её, допустим, в шифр Цезаря, получаем, «луд-геу» и передаем другому человеку. Если он не уверен в ключе, как он поймет, что подобрал нужный? — Никак, — не совсем улавливая к чему клонит Аронский, ответила я. — Он должен быть уверен в ключе. Или иметь контекст. — Вот и тугой узел криптографии — она может шифровать только уже существующие слова. В бесконтекстном поле содержание записки превращается в одну из неудачных попыток дешифровки.       Для него именно эта тема в криптографии оказалась важной, переломной: он патетично о ней рассуждал. Я серьёзно задумалась. Почему мы вдруг решили поговорить о недостатках шифров? К чему это? Понятно, что его слова как-то связаны с текущей криптограммой, и что вытащенное из записки обречено остаться непонятым даже после расшифровки. Тогда осталось найти, что из всей этой бессмыслицы метафорическое «луд-геу». Ну, хоть конечная цель прояснилась: легче дышится от этого. Как бесконечно бродить по лесу, и в очень болезненной дали увидеть огни города. Боже, опять о лесе рассуждаю. Похоже, реально превращаюсь в белку. — Лингвистика точно такая же. Слово «солнце» узнавалось людьми благодаря глаголу «светит». — А мне всегда казалось, что кто-то просто указал на раскалённый шар в небе и сказал «солнце». — Ну, пример можно использовать на более абстрактном понятии, — раздраженно взмахнула руками.       Аронский невидимо согласился, вернулся к проверке. Для отрицания важности контекста в лингвистике он слишком здравомыслящий. А я так надеялась, что погружение в глубины кабального диплома сделает его на минуту сумасшедшим.       Я достала таблицу Виженера, чтобы заново препарировать записку. Подмывало ради шутки предложить ему помощь с проверкой собственных работ, но его отвлек телефонный звонок. Ему вообще часто звонили, особенно в свободное время. Я их все беззастенчиво слушала, и иногда такая аманерность спасала от очередного фиаско. Прямо как сейчас. Его расслабленное «буду ровно в три» напомнило, что сейчас, на секундочку, полтретьего. — Ох, чёрт! — потеря чувства времени здорово компенсировалась зверской болью в колене от резкой попытки встать. — Я же… опаздываю…       Аж свернулась на стуле, проклиная стол. — Куда? — распечатывая уже третий семинар, переспросил Аронский.       Да, у него иммунитет к моей неловкости развился вместе с заебанностью на каждый такой случай спрашивать «ты цела?». — На собеседование, — убрав сначала колени из-под стола, хрипло продолжила. — В кофейню хочу устроиться. — Тебе же восемнадцать, — он озвучил это так, будто восемнадцатилетним нельзя варить кофе. — Зачем? — Что, работать можно только с тридцати? — Работать можно и в десять лет, — похоже, это из личного горького опыта. — Просто с какой целью? — Деньги нужны. — На что они тебе? — На…       Я внезапно вспомнила свои мысли в комнате деда. Мне, выходит, не надо съезжать. И это неозвученное «на квартиру» ощущается теперь глупым. Впрочем, затяжная пауза в такой отрезок времени не оставляет чувства элегантности, так что любая сказанная причина сейчас будет звучать неуместно. Стоит этим пользоваться хоть иногда. — Хочу… хочу их все пропить.       А что, здравое желание. Не буквально, конечно. Аронский устало взглянул на меня из-под очков, замирая с неперевернутой страницей. — Для таких желаний достаточно стипендии.       Поднялась всё-таки на ноги, одновременно застегивая портфель. — Сразу видно, ты университет с красным дипломом закончил, — не отказала себе в желании провести ладонью по спине. — Всё, удачи.       Уже в дверях кофейни вспомнила, что вообще-то планировала отплатить чем-то полезным за тот сеанс психотерапии на балконе. — Кстати, я могу вернуться и помочь после собеседования. — В этом нет нужды, — лениво проговорил Аронский.       Чую в этих словах неприкрытую ложь. Сессия начинается, а ему помощь не нужна? Атлант искусно притворяется, что у него не болят плечи. Я неверяще скривилась, на развороте чуть не врезавшись в отдыхающий стул. Приняла решение всё-таки вернуться морскими ветрами в вуз.

***

— Хорошо выглядишь, — довольно улыбнулся хозяин кофейни. — Куда-то идёшь после собеседования? — Я всегда так выгляжу, — немного смущенно взмахнула ладонями.       Раздражает новым людям объяснять любовь к винтажу. Впрочем, если меня возьмут соевой баристой на полставки, то грех не отвечать на этот вопрос каждый день. — Это очень хорошо. Лицо баристы — лицо кофейни. Поэтому желательно, чтобы оно было привлекательным.       А, так он про… ладно, не важно. — Как пользоваться кассовым аппаратом знаешь? — Знаю. Я до этого работала в книжном. — Тогда надевай фартук, проверим твои способности. Алина, освободи нам одну кофемашину.       На прилавок возложили тканевой прямоугольник, который я сразу утащила к себе на колени. Та самая Алина, больше напоминающая голема своей отрешенной и недвижимой мимикой, указала, как забраться к ней за прилавок. — Вы говорили по телефону, что больше не берете на полставки. Однако, я бы хотела попросить сделать для меня исключение на следующие два месяца, — немного неловко начала я, пытаясь завязать его сзади. — У меня сейчас сессия, проблематично под конец года уйти в тень учёбы. — Давай позже это обсудим, — взмахнул рукой хозяин кофейни.       Я недовольно поджала губы, принялась за волосы. Он был очень удивлен узнать по телефону, что я уже умею варить кофе. Несколько раз уточнял и проговаривал, что ритуально-утренний процесс за опыт не считается. Но я заверила, что говорю о совершенно ином. Предложил сразу миновать все эти скучные обучения под руководством некой Алины и прийти на экзамен. Я немного не уверена была в своих силах, но всё-таки решила попробовать без подготовки влиться в новую сферу. — На кого ты учишься? — спросил он, пока я вытирала грязную кофемашину. — На переводчика. — Значит, память у тебя хорошая? — Очень… хорошая, — со снисходительной улыбкой обернулась к нему. — Это отличное качество. Много запоминать приходится на подобной работе, — он пожал руку какому-то мимо проходящему мужчине, снова спросил. — Постоянно заказы, нюансы, масса информации. Ну ладно. Какие языки изучаешь? — Английский, французский, — подумав, добавила. — С недавних пор, немного итальянский.       Он впечатлено кивнул, заново собрался. — На каком уровне? — На высоком. — Я почему спрашиваю: здесь недалеко академия, в кофейню постоянно приходят студенты по обмену, преподаватели. Объясняются на английском, еле разберешь их, — жизнерадостно проговорил хозяин, будто это вовсе не проблема. — Алина, вот, предлагала меню на доске перевести. — В Итальянском квартале в каждой кофейне меню на двух языках, — мрачно проговорила Алина, протирая какую-то посуду. — В чем проблема сделать так же? — Ну вот и переведи, раз такая умная, — так же хмуро ответил ей хозяин кофейни, поворачиваясь снова ко мне. — Так, давай оценим твои практические навыки. Сделай мне американо с молоком. А себе латте. Как пользоваться машинкой знаешь? — Знаю, — слово «теоретически» я проглотила за секунду до ответа.       Я от волнения на секунду забыла, с чего вообще начать. Немного подсматривала за работающей Алиной, которую тесное пространство совсем не радовало. Соединила со своими навыками и заставила горе-машину делать свою работу. Обидно, конечно, что он не поинтересовался, какой кофе я обычно пью. Потому что я и сама не отказалась бы от американо. Но это логично объяснимо — в целях чистоты проверки. Если я попытаюсь съебланить и сказать, что люблю пить кипяток с сахаром, вряд ли оценка моих навыков останется объективной.       Он неохотно наблюдал за моей работой, иногда подсказывал, где что лежит. А в конце, когда я поставила два крафтовых стаканчика на бар, ехидно улыбнулся. — Давай теперь поменяемся, — переставил стаканы и торжественно вручил мне американо, будто, блять, самолично сейчас его готовил.       Ой, да пожалуйста. Сама же ныла, что не люблю злоебаный латте.       Владелец кофейни потянулся к сахару, неторопливо высыпал его в стакан и принялся мешать. Провел костяшками по стенкам стакана, плавно убирая обратно. — Горячий, — закончено изрек он.       Ну охуеть, а каким кофе ещё должен быть? Алина, неси азот, гость желает снежную пустошь в стакане.       Ладно-ладно. Если это критика, то мне стоит относиться к ней легче. Если это шизоидная озвучка истины, то тем более не стоит злиться. Может, он вообще ждёт, что кто-то продолжит своим прилагательным, вроде «тёмный» а я, за отсутствием опыта, не понимаю намёков. — Ну, что скажете?       Помимо какого-нибудь крутого «мокрое» или «дымится». Хозяин за символических три глотка оставил стакан пустым, принимаясь раздражающе им стучать по столу. Так, это не радует. Обычно, если людям нравится, они говорят что-то в духе: «Вау, Алиса, это просто невероятно! Ты принята! Вот твой аванс за идеальное соблюдение пропорций воды и молока!» а не молчат, обдумывая что-то. — Для человека, ни разу в жизни не работавшего в кофейне, очень даже неплохо, — всё так же жизнерадостно сказал хозяин кофейни. — Думаю, я заинтересован в таком работнике.       Впервые за полчаса пытки спокойно выдохнула. — Значит, я принята? — с недоверием сощурила глаза. — Немного удручает, что не сможешь сразу выйти на полный рабочий день. Мне нужно всё как следует обдумать. — Я могу немного подождать, — открыто к словам произнесла.       Хозяин кофейни сдержанно улыбнулся, как будто я что-то глупое сказала. — Я обязательно перезвоню.       Глаза едва не закатывались. Держать в руках себя надо. Вдруг реально перезвонят? Стащила с пояса фартук и отдала знаменитой Алине, стоявшей с протянутой рукой так долго, что ощущалась зависшей. Распустила волосы и, кинув на прощание отполированное до нейтралитета «буду ждать звонка» и «прощайте», вышла из кофейни.       Отсюда видны часы академии. Я много времени потратила на путь к центру и собеседование, немного сомневалась в нахождении Аронского в стенах университета. Хотя, он сегодня наслал чумную модульную на третий курс, наверняка проверяет сейчас их задания. У этой кофейни курсировал удобный трамвай, катался сквозь Итальянский квартал, плывя к центру, а потом и к Старому городу. Я вылетела по ступеням вниз, грациозно запрыгнула в вагон прямо между закрывающимися дверями.       Ну вот! Сама вселенная хочет, чтобы я ему помогла. Вот почему он ещё от моей помощи отказывается?       Университет дышит на первых этажах. А седьмой уже пуст. Похоже, лингвисты снова отвоевали пространство социологов, завалившись на последние пары в аудитории с круглыми столами. Я заглянула в единственную открытую аудиторию в коридоре — Аронского. Но его там не было. А вот его вещи прям в избытке.       На столе «спал» ноутбук, разбросаны лекционные тетради и журналы, краешки эссе накрыты тяжестью телефона. Наверное, их не впервые сквозняк на путешествия соблазняет. Вдали слышится шум машин, море, полёт птиц. Тоже люблю эту аудиторию, особенно в предзакатное время. Такая шумовая идиллия, вместе с пробивающимся через жалюзи бризом.       Я села на скрипящий стул, исконно советский, прямо перед трапезным натюрмортом из документов. Аронский, видно, оценки хотел посчитать нашей группе, но что-то на некой «А. Вайсман» у него, судя по всему, появились более важные дела, ради которых он, собственно, и бросил аудиторию в ранимом одиночестве. Наушники выскальзывают из кармана, особо не запутанные. Своим телефоном я накрываю подрагивающую от ветра документацию с оценками, включаю музыку и ставлю многоуважаемой А. Вайсман заслуженную тройку за лабораторную по прикладной лингвистике. Надеюсь, он не в ритуальное бюро за чёрными лентами пошёл, я такие оценки легко перекрываю работой на паре.       Ветер сегодня и правда очень мягкий, как шёлк. Хочется закрыть глаза, откинуть голову назад и просто сидеть так, пока он не закончится. Но уединение и рутинные исчисления плавно затягивали в занятие, поэтому потребности просто посидеть напротив окна откладывались на потом. Наверное, зря. Нечастое явление — приятный на ощупь ветер. Тем не менее, я пришла помочь, а не бездельничать.       В паузах музыки трещало море. Подмывало снять наушники и выслушать этот волновой шум до конца. И, наверное, зря не сделала это.       Стул пугающе-плавно опрокинулся назад. Я дернулась этой неожиданной невесомости, а затем встретилась с перевернутым и недовольным лицом Аронского. — Ты что тут делаешь? — первое, что он вкрадчиво сказал, едва я сняла наушники.       Умираю от страха упасть, как видишь. Стул он, кстати, отпускать не собирался. Я так же недовольно сложила руки на груди, закинув ногу на ногу, будто мне в таком положении от природы заебись. — Я же говорила, что приду после собеседования. — Верно, — тихо продолжил Аронский. — На что я тебе ответил, что в этом нет нужды.       Он вернул стул и меня на место. Первый противно ударился ножками об пол во всё аудиторное эхо. Есть резон в следующий раз не садиться спиной к дверям. — Вайсман, у тебя скоро зачёты начнутся, — его руки изъяли стул у первого ряда, поставили рядом со мной. — Готовься давай, а не напрашивайся на мою работу. — Ну я просто хочу, — я немного смущалась говорить правду, меня выдали неловкие манипуляции с пальцами на столе, — хочу побыть с тобой. А сидеть и надоедать разговорами как-то неправильно.       Щадяще растрогался Аронский моим признанием. Накрыл ладонь своей, возможно, с благодарностью за приятную честность, возможно, с бессловесным ответом, что это взаимно.       Ещё непривычными ощущались такие жесты в университете. Мы обговорили в тот же злополучный день с ивентом очевидные правила поведения. Не только в университете, но и за его пределами. Аронский находил смысл в разумной дистанции на время отсутствия комиссии. Не то что бы я рассчитывала на поцелуи или что-то серьёзнее, едва стены университета окажутся за спиной. Думала, хоть мучить его прикосновениями разрешит. А он, собственно, «не». Так что такой жест казался сейчас чем-то до безобразия запрещённым. Удивительно, что у истоков нарушения стоит не моя фигура. — Я бы предпочел послушать твои разговоры, — как что-то не-смущающее проговорил Аронский. — Как, кстати, прошло собеседование?       Тем не менее, руку я не убирала. Так, от тревоги, что кто-то зайдет, делала ладонь подсознательно скользкой, пока Аронский за требованием модульных сам не стащил свою к листам. Тогда-то я вернула её для калькулятора. — Хорошо. — Тебя приняли? — Нет.       Я хотела договорить ободряющим «пока», но Аронский расценил мой невдумчивый ответ через призму своего восприятия. — Воистину хорошо, — я его улыбке закатила глаза. — Сказали, что перезвонят. Видно, мои кухонные навыки их недостаточно впечатлили. — А что сказал работодатель? — Что кофе горячий, — как слова мудреца, важно процитировала. — Разве это плохо? Кофе же должен быть горячим. — Он должен быть тёплым. — Почему? — Чтобы не нарушать пропорции. Нужно ждать, когда вода немного остынет в чайнике. Если вода продолжит испаряться из стакана, кофе станет горьким.       Я, будто открыла новую истину, очищено отвлеклась от проверки, бесшумно озвучила пораженное «ого» свежим познаниям. Чтобы следующие слова звучали, как угроза, по-вороньи схватила его кисть пальцами. — Ну, если не перезвонят, то устроюсь лаборантом на нашу кафедру и продолжу надоедать тебе своей помощью, — я плавно подняла голову, — легально. — Мы ещё даже первую встречу с комиссией не пережили, а ты уже хочешь вторую? — Аронского, вопреки ожиданию, моя хищная хватка не беспокоила.       Что, с лаборантами тоже нельзя мутить? Как тогда объяснить, что у Тимофеева их аж пять? Он что, всем платит? Тогда почему они такие несчастные?       Кстати, мы так и не обсудили сверхсекретный договор. Нужды с ним знакомиться уже нет: я так и так увижу эти секретные материалы в комиссии. Но хочется всё-таки знать заранее, о каких удушающих правилах там речь идёт. Я намеревалась о нём напомнить, пока Аронский снова не вернулся к модульной. Вопрос в намерении перебила стучащая дверь. Там возник второй закрепленный хозяин аудитории — Плисецкая. Так что пришлось убрать запугивающую ладонь со стола. Очень суматошно и неловко. — Расслабься, Вайсман. Нет мне до вас никакого дела. Я тут за курсом общей лингвистики, — то, что она подошла к шкафу, съедая его закрытое стекло въедливым взглядом, слова подтверждало. — У вас ещё есть какие-то совместные пары? — Есть. Я их пока передал Заречной, — ответил Аронский, рассматривая две страницы одновременно. — Правильно. А то добром это точно не кончится, — видно, «никакого дела» Плисецкая, конечно, не серьёзно сказала. — А чем ты, кстати, таким интересным занимаешься, Алиса?       Аронского её вопрос немного напряг, а я наивно решила ответить. — Проверяю модульны…       Договорить не успела, мне стиснули запястье. Слух у Плисецкой, что надо: два раза повторять и так недосказанное предложение ей не пришлось. — Надо же, вот так совпадение. Мне тут тоже надо модульные проверить, — она моментально забыла про свои курсы лингвистики, подошла к столу, выуживая из сумки какие-то листы. — Она отрабатывает семинары, — попыталася вставить каплю слова Аронский. — Поздно спохватился, — на стол упало немного листов, подчистую исписанных. — Помогать преподавателям — благое дело, Алиса. Им свободное время крайне полезно. Но раз Аронскому больше нечем заняться, пусть наконец возвращается к двустороннему письменному переводу, от которого я его освободила из-за высокой нагрузки. — Я, если что, помогаю не из чувства альтруизма, — неловко мучая пальцы, ответила Плисецкой. — Что, мне тоже тебя на свидание позвать? — листы после моих слов она точно не намерена была забирать. — Завтра розу тебе подарю.       Открыла шкаф, вытащила одну из верхних книг и сказав ехидное «удачи», поспешила удалиться из аудитории. Аронский забрал труды вечерников Плисецкой, явно недовольный скинутой работой. Но прежде, чем успел сказать что-то вроде «теперь понимаешь?», Плисецкая суматошно вернулась. Распахнула аудиторию, как учёный, готовый поделиться гениальной идеей. — А, кстати, — она снова нырнула в недра своей сумки, и я едва не закатила глаза ожидаемому объему рабства, — была утром в академии. Тебе его отец передал.       На модульные снова опускается что-то лишнее. В этот раз до боли знакомый «Сессах». — Сказал, можешь не возвращать, — она махнула рукой на журнал, поплелась из аудитории.       Ма-а-ать! Ты че делаешь?! Вообще не наблюдаешь, кто рядом сидит?       Я попыталась спрятать отданную «вовремя» вещь, но её вероломно накрыли ладонью. — Подожди-ка… — Я ужасно каюсь, что не сказала раньше! — Когда это вы сдружились? — с прищуром глянул на меня Аронский. — Я искала автора книги по криптографии, а потом ещё увидела таблицу у них в аудитории со своей фамилией, но это было давно, — высоким делался голос от нервов. — Ну, вернее… не очень…       Надежда жила, что он меня перебьет, как это кошмарно неуместно делала я. Но вот Аронский явно хотел меня выслушать, и эта пауза — вовсе не спасительная. — Надо было сразу сказать, что книгу написал твой отец. Он, кстати, не такой ужасный, как ты рассказывал. — Алиса, ты его едва знаешь. — Нет, это ты едва знаешь, насколько я его… знаю, — звучало коряво, но верно. — Оба рассудительные и мудрые, а обижаетесь друг на друга, как дети малые. Могли бы нормально общаться. — Кто бы говорил, мелочь, — задиристо ответил Аронский, но недолго его хватило на плохие манеры. — Он хотя бы к тебе не приставал? — Нет, — немного мрачно произнесла я, втихую забирая первые работы вечерников Плисецкой вместе с журналом. — И славно. А то кому известно, что у него на уме.       Явно не тебе. Вот ведь.       Похоже, его невключенность в жизнь отца вполне правдива. Он только что узнал о нашем знакомстве, и единственное, что его в появившемся ключе интересует — нормально ли он со мной обошелся. Никаких «как у него дела?» или даже «говорили ли вы обо мне?». Хотя, на второй вопрос, при слабом желании, можно и самостоятельно найти ответ. Подмывает самой возвести рассказ в пятиминутную очередь слов, только что-то мне подсказывает, что слушать про жизнь отца он вовсе не хочет. — Складывается такое ощущение, что было что-то ещё, из-за чего вы поссорились.       Ощущение оправдывается: Аронский поджимает губы. После подобной реакции уверять меня в ложности интуитивных чувств очень неправильно. — У нас были скверные отношения и до смерти матери. Её уход из жизни просто перестал нас как-то связывать. — Из-за чего?       Аронский устало взглянул на меня из-под линз. Я показательно отложила работы влево, подпирая голову ладонями. — Ты не поймешь. — Почему? — Невооруженным глазом видно, что твой семейный быт проходил совсем иначе. Ты же как дворовая кошка, — он зловеще плавно поднес пальцы к моей щеке, но я уклонилась от милого жеста раньше, чем осознала его характер, — даже погладить нельзя. У меня в семье всё проходило совсем иначе. Я редко был предоставлен сам себе. Каждый вечер заканчивался тем, что отец звал к себе в кабинет на втором этаже и учил тому, что его студенты проходят на первом курсе. Мне его интересы были не близки, а после откровенного навязывания — ещё и противны. И об этом я непосредственно заявлял. Но всё заканчивалось нотациями в духе «математика — мать всех наук» и «ты глупый, если этого не понимаешь». И всё заново повторялось. Менялась разве что форма неудовлетворительной оценки. И те безобидные нравоучения через годы эволюционировали в откровенные оскорбления, — моё излишнее сочувствие отворачивает его глаза снова к распахнутым тетрадям, будто их проверка крайне неотложна. — Он ничего кроме уравнений не давал. Ни подсказок, ни ознакомительных книг, ровным счётом ничего. Просто бросал в кипящее море абстракции и смотрел, как я тону под неизменное «думай сам». И если ты считаешь, что я не пытался вникнуть в дело его жизни — ты неправа. Даже когда у меня получалось что-то решить, что-то дешифровать, я не слышал скупого «молодец».       Его рассказ на многое мне глаза открыл. На детали, на что-то глобальное. Схожесть лингвистики и криптографии и правда очевидна. Он будто принял семейную идею, но ушёл в принципиально иную форму работы со связью. Он и правда вывернул наизнанку это обучение: с подсказками, со списком литературы, с общей включенностью в процесс.       Знания об отце ломаются в субъективной призме. Искажаются и трактуются очень лично. Уж что-что, а стать свидетелем похвалы от этого человека мне довелось не раз. Но Аронский и не врёт. Похоже, он просто не верит, что такие тёмные образы могут учиться на собственных ошибках. — Со мной он был милым, — неуверенно произнесла. — Не знаю, почему отец с тобой так строго. Криптограммы ты отлично решаешь. — Ну, хоть какая-то польза от этих детских мучений, — неунывающе ответил Аронский, на секунду поднимая взгляд, — можно тебя изводить шифрами.       И то правда: если бы его отец надлежаще хвалил каждую решенную задачу, я бы сейчас воевала с Агатой за ремонт в комнате, а не находилась в естественной близости с дорогим человеком.       Вечерники Плисецкой были образцово-показательными заучками. Я в их работах едва находила ошибки. На всякий случай сплавила проверенные Аронскому, ибо что-то невидимо подсказывало, что такой формат проверки мне ещё рано испытывать. Но он с правками был согласен, только в последнем листе выкопал неуместно избранные слова.       Вечерняя тишина гудела в университетском саду. Я редко пользовалась этими дверями раньше: добиралась до второго корпуса через первый, потому что там остановка. Но с тех пор, как прогулки по Итальянскому кварталу стали ежедневным ритуалом, трамваи в такое время добираются к дому без моей компании.       Мысли воедино собирали его сегодняшние слова. Я достала блокнот с шифром, пока его задержал разговором ещё один припозднившийся в такое время преподаватель. Ушла с крыльца вниз по ступеням, чтобы не смущать своей компанией. А как показывает опыт, юное сопровождение подбивает преподавателей на диалог со мной, а не со своим коллегой. — Пойдём? — оживленно спросил Аронский. — Да, — я опустила руку с блокнотом. — Кстати, пока была на собеседовании, мне пришли в голову две идеи по решению этой криптограммы. Но они не то что бы сочетаются. — Знаешь, я начинаю догадываться, почему тебя не взяли, — неловко озвучил рабочий-анархист.       Я уязвлено зыркнула на него. Так-то это знание в абсолютной суперпозиции — взяли меня или нет. — И какое первое решение? — Если содержание криптограммы — это бессмысленный набор букв, то и решать её нет смысла. Целью дешифровки является возможность узнать какую-то информацию. Если сообщение не несет в себе смысла, оно априори не может содержать в себе информацию. А если оно не содержит в себе информацию, то и не нуждается в дешифровке. — Моё образование философа на тебя скверно влияет, — подытожил Аронский. — Какое второе решение? — Оно не такое элегантное, но очень прагматичное, — смущенная его интересом, ответила. — Если криптограмма содержит в себе смысл, но он оформлен в неопознаваемую форму, то самое главное — найти сугубое соответствие символов. — Верно. — Это можно сделать, зашифровав набор символов другим шифром. Например, если это сообщение зашифровано Виженером, ты можешь дать мне его ещё на Атбаше. Таким образом, я получу несколько возможных комбинаций шифра, и отыскав идентичные паттерны, пойму, какой набор букв мне нужен. Ну и продолжу мучиться в попытке понять, что значит твоё злоебанное «луд-геу».       Я закончила свой рассказ, мои ладони перестали жестикулировать. В ожидании ответа перевела взгляд с каменной мостовой впереди на Аронского. Он внимательно слушал, аккуратно. По-новому драгоценно. Как преподавателя, как человека, который знает больше него.       Но преподаватели знают, какие соображения являются стоящими внимания. Я эти мысли не считала уникальными. Они казались закономерными и обычными. Как валяющийся под ногами камень. Мне вспомнился наш диалог после синхронного перевода. Как он о притче рассуждал. Что история не такая примитивная, не такая снисходительная, как я считала раньше. Что её содержание о людях, видящих намного больше остальных и иногда — тебя самого. Мне неловко примерять на себя такие известные образы. Но его искренний интерес не оставлял мне иного выбора. Глаза открывает алмазный трепет. Это ощущалось истинным признанием, которого совсем не ждешь в такой будничный момент.       Накопившаяся пылью тишина вывела из спонтанного состояния тишины. Он мягко улыбнулся, от чего я раскраснелась мгновенно. Оставил вторую мысль без оценки, без шутки. Бархатно сказал: — Теперь я понимаю, почему моему отцу ты пришлась по душе.       Забрал блокнот, доставая из собственного кармана ручку. Без таблиц, без алфавита перед глазами, воссоздал идентичную на количество символов криптограмму. Похоже, тем способом, что я предложила.