На Морзе

      С антикварного я вернулась без печатной машинки, но зато с пятью пустыми коробками, отданными по доброте душевной Гришей. Свалила этих картонных монстров в коридоре, отряхивая ладони. Меня с ними неохотно пускали в переполненный трамвай, так что пришлось тащиться через лес, пока тот не заволокло тьмой.       День выдался тяжёлым из-за трёх напряжённых семинаров. После подобного хочется прийти домой и просто лежать с тупым взглядом в потолок. Но отданное Агатой время подходило к концу, и комната деда и так прожила на день дольше заключенного договора. Несмотря на физическое истощение, закономерное последним дням июня, в университете морально стало проще. Пары первого иностранного теперь вела Заречная. Аронский великодушно решил не смущать моё существо даже на лекции. Лекцию вместо моего возлюбленного провела Плисецкая, полчаса готовя нас к защите курсовой. Рассказывала, какие ужасы там ждут, как важно вдоль и поперек расщепить свою работу на атомы информации, чтобы не сыпаться на многоуровневых вопросах. Сказала, что у двоих студентов, скорее всего, будет отсутствовать заключительная оценка одного преподавателя. Догадываюсь даже, у каких студентов.       Я пообещала себе, что на сегодня последний раз прокручиваю университетское причинно-следственное домино, завожу себя под контроль домашней атмосферы. Сняла натёршие туфли, уходя к кухне, будто по ковру из стекла. Там сидел разве что воздух, в углу раскачивал шторы от скуки. Агата была ещё на работе, и в такой умиротворенной обстановке разобрать комнату деда велела сама вселенная. Я поставила чайник, засыпая кофе в кружку. Убрала волосы в хвост, сняла чулки, макияж.       Перенесла горячую кружку в спальню деда, устало от своей несобранности возвращаясь ещё за коробками в коридор.       Самой тяжелой задачей было решить, что именно я оставлю, что ещё принесу в дар антикварной лавке, а что просто отправится за ненадобностью куда-то далеко, в состояние несуществования.       В коробку «не нужно», которую я за секунду до использования подписала, отправилось постельное белье, какая-то пыльная и выцветшая одежда, прочий хлам. Я сжалилась над некоторыми ремнями, в том числе тем паучьим, что Аронский вчера назвал очень даже крутым. Туфли истёртые, мятые, в которых я часто видела деда, отправились в дно коробки. Спортивную серую кофту со странной советской подписью решила отправить в углы вместилища с надписью «подвал». Он вроде говорил, что её подарили за третье место по бегу на короткую дистанцию. Неприятно выбрасывать.       Коробки очень скоро закончились. Я осушила прежние, перетащив всё в тёмный подвал. За час работы успела разве что разобрать шкаф и полки. Решила взяться за что-то более простое — за письменный стол. Растащила вещи из первых двух шкафчиков, всякие таблетки, древние альбомы, какие-то письма, какие-то тетради с конспектами. Похоже, конспектами бабушки, — рассматривая аккуратный женский почерк в дуэте с рисунками глазастых ёлок, подумалось мне. Третий и четвёртый шкафчик в столе оказались закрыты. Я неудовлетворенно поджала губы, расстроенная вновь иллюстрированным таинством деда. Все любят секреты, привыкай, Вайсман.       Ох, лучше бы дед научил меня замки взламывать, а не по чужим карманам шариться. Я заново обошла всю комнату в поисках маленьких ключей. Но в итоге потащилась в свою за шпильками, скрепками и другими тощими вещами.       Навыки взлома обошлись мне в целых полчаса и две погнутые скрепки. Но я открыла сверхсекретный дедовский ящик. Там, вопреки ожиданию, демонических ножей или рептильих криптографических записей не оказалось. Те же университетские тетради, учебники, какие-то документы. Я осмотрела один из таких. Это было что-то вроде черновой дипломной или курсовой работы, без титульной страницы — её кто-то открепил или вырвал. Я перечитала заголовок первой главы и он мне показался смутно знакомым. Бегло осмотрела содержание работы и поняла, почему странное дежавю спит в этих страницах.       Та же иерархия криптосистем — таблица элементов в шестьсот какой-то аудитории. Похоже, дед и правда автор тяжелой конструкции шифров. Странно было её впервые увидеть в академии. Тем более, учитывая, что она валяется в восточной спальне. Из страниц выпадает маленькая блеклая фотография. На ней какая-то молодая компания из пяти человек: в центре девушка в пиджаке, на размера четыре больше её, со статным мужчиной держат книгу, которую я много раз видела не только у деда в библиотеке, но и в академии у преподавателей на столе. Они все такие восхищенные, красивые, будто и не криптографы вовсе. Я развернула фотографию. Оборот фотографии гласил «Издание книги алгоритмов шифрования и начало работы над Лизой. Слева направо: М. Василенко, И. Плисецкая, А. Фриш, Э. Тененбаум, Г. Вайншельбойм».       Плисецкая совсем не изменилась. Я незаинтересованно рассматривала её высокую причёску и ботанский свитер с воротником, уже готовясь вернуть фотографию обратно в незаконченный диплом. Но, пораженная своей невнимательностью, снова резко развернула её. Прочитала все фамилии, вернулась к изображению. Всмотрелась в лучезарную девушку в центре. Она тут самой молодой была. Исполинский пиджак на ней в тон брюкам мужчины справа. Это же моя бабушка? И правда на меня похожа, — мысленно проговариваю, пару секунд посозерцав в зеркало. Что она делает в «фундаментальной» работе деда? Неужели настолько по ней тосковал? И не только по ней? Странно, что он не с друзьями на фотографии.       Я рассматриваю парня справа от неё. Он в белой рубашке, с милыми кудрями на голове, очень одухотворенно приобнял бабушку за плечо. «Парень» с ироничным укором повторяю свои слова. Это чистейшей воды мужчина. Выглядит самым старшим здесь, самым важным. Они в такой естественной, уникальной близости на фотографии оказались, что это вызывало очень странные, смешанные чувства. Их отпечатанное во времени взаимодействие смущало.       Призрачное решение принялось вне моей воли. Я скинула незаконченную дипломную работу не в одну из коробок, а в шухляду собственного стола. А небольшую фотографию — в карман портфеля. Если Плисецкая и правда знала бабушку, то гораздо ближе, чем мне казалось ранее.

***

— Алиса! — радостно воскликнула Катька. — Я уж думала, ты из-под крыла своего любовника больше не выползешь ко мне. — Кто виноват, что у него под крылом хорошо, — лениво забралась на сидения перед сценой.       Девочки у дверей противно захихикали. Я расстроенно отвернулась, разглаживая капрон на коленях. Паранойя съедает. Постоянно кажется, окружающие люди слышат любой приватный разговор, все более-менее личные диалоги. И не только слышат. Слушают и реагируют.       Наше общение и правда сбавилось под влиянием отношений. Конечно, в стенах академического пространства мы всё ещё обитали в компании друг друга, но после пар, по крайней мере, перестали мило скитаться по пляжу и обсуждать всякие университетские происшествия. Катю это, похоже, сильно расстраивало. Она часто заходила к нам с Аронским в библиотеку, неловко спрашивая, не хочу ли я прогуляться к кофейне. Я соглашалась на этот небольшой баланс, но чувство вины за забвение подруги никуда не исчезало. Так что не прийти на репетицию под предлогом «у меня сегодня комиссия» я морально не смогла.       На сегодня запланировано финальное шлифование номера. Я надеялась, что попаду на встречу с Визиевым раньше репетиции, но Аронский сказал, что попросит перенести визит на другое время в связи с заменой расписания. Ещё сказал, что зайдет ко мне, как освободится. А, учитывая, что я его не видела с самого утра, он или безрезультатно ищет меня в стенах седьмого этажа, или ещё на семинаре.       Катя подсела ко мне, в очень смущающую интимную близость. С явным намёком спросила: — А чего ты такая сонная? — К экзаменам готовлюсь, — пробубнила себе под нос, делая ещё глоток кофе. — Ты, возможно, не в курсе, но это надо делать, чтобы было у кого списывать. — Да я как-нибудь сдам. И вообще, что всё обо мне, да обо мне, — кокетливо закатив глаза, воздушно пропела Катька. — Признавайся, чем таким интересным вы у него в Итальянском квартале занимаетесь? — В бильярд играем, — ебнула Катьку тетрадью по лицу, изгоняя к сцене. — Всё, мать, отстань. Дай шифр решить.       В актовом зале с начала нашего разговора стало многолюдно. Теперь, помимо нас с Катей, тут обитало где-то до десяти человек. Дима затребовал небольшой отпуск в связи с достижением своей вокальной миссии, но Катю творческое бездействие не устроило совсем. Ну, и судя по популярности комнаты со сценой — не одна Катя преисполнилась силами для создания номера. Вчера, на большой перемене, она целый час мучила меня механикой собственного танца. Я выучила её акробатические трюки, но мирно поспав часов пять, кажется, напрочь забыла всё.       Но не сильно меня беспокоил данный эксцесс. Всё ещё слабо верилось, что дед даст ей и спеть, и станцевать. Всё-таки время на концерте лимитированное, а выступить хотят все. Поэтому я сидела и архивировала полученные знания с криптографических занятий. В тот день, после собеседования в кофейне, он повторил своё сообщение обычным Цезарем, что я поняла ещё в момент шифровки. Это самый простой способ создания криптограммы: шифр Цезаря легко воспроизвести без всяких таблиц Виженера, алфавита и числительной азбуки под рукой. Его слова перед моим отбытием из Итальянского квартала подтвердили шаткую гипотезу.       Я заново дешифровала несуразное «Кл нёбухйл, тддщ счжэъщёьфшьб фзш щеецдгд. Пизеурфл еэсё жъхушу оёгтф вбгие, аьежбьб ъюч фёцхжфййжд у ёисёсхн. Ч» в «Ты молодец, если расшифровала эту записку. Оставляю тебе первую букву ключа, который ещё пригодится в будущем. А». Обе комбинации — зашифрованную и дешифрованную — скрыла с помощью слова-ключа «аквамарин». И получила две полярные формулы:       «Кц пёнуётщ, тоёщ юччёзщрюфеьс эхш джегдум. Эитжуэфь нкср иъвуиь ьёнфф обуст, ажжжньс глч язцвжетчжо х ёхсцъгн. В», что я мысленно обозначала шифром-в-шифре.       И «Тё оошофнд, еьни эавбцфырвмлр ёау твпхсыь. Ьсэввшяо ытбп сеэвдж оухду члоан, кщфоэыъ нжё ътипофсасй д баддвтм. К» что в прародителях имело обычное предложение, скрываемое «ультрамарином».       Мне осталось найти пересечение комбинаций. А, учитывая, что выбранный руками Аронского ROT я не знаю, это будет тяжко.       Мимо меня мелькнула белая тень. Я прикрыла ладонью блокнот, выходя из вдумчивости аккурат к словам Васильевой: — Вайсман, заканчивай свои письма, — Катя, только сейчас осознав, какую тайну едва не проорала на весь актовый, спешно убавила громкость голоса, — дешифровывать. Переодевайся давай в белое. Соня уже пришла.       Я закатила глаза, рассматривая прибывшего для кутежа раба. Соня стала тем самым счастливым победителем картонного инвента Кати. Именно ей предложили поучаствовать со здешней примой в номере «Танцевальной Лихорадки». Она не с таким божественным восторгом восприняла эту новость, что вызвало у Васильевой ужасное негодование. Но отказываться от участия не стала, узнав, что за работу в таких вещах некоторые преподы становятся благосклоннее к твоему ебланству.       Я её немного знала благодаря квартирнику Олежи. Соня обычный трудяга-лингвист с первого курса. И, похоже, про мою дружбу с Катей она знала меньше, чем про отношения с Аронским. — Ты… Вайсман? — она неуверенно распрямила указательный палец. — Да.       Намеревалась восхищенно рассмеяться, но сдержалась. Фраза «так вот как выглядит человек, встречающийся с нашим куратором» читалась, угадывалась и сочилась без лишних слов. Соня заинтересованно смотрела, как я поднимаюсь с сидения, подтягиваюсь в лучах солнца. Закончила вертеть в руках какой-то бисерный браслет и бесстыдно начала: — А, если не секрет, сколько у него… — Секрет, — перебила я, уходя за кулисы сцены с одеждой.       Белый наряд был обусловлен сверхгениальной идеей Кати замутить какую-то жуткую идею с призраками умерших невест, что я всеми видимыми и невидимыми силами оставила без критики. Решение переубедить Катю в крутости этой идеи на её же поле боя казалось хорошим. Я сказала что-то вроде «может, сделаем тогда умерших невест в чёрном?», пытаясь подчеркнуть мрачность такого переосмысления. Но Катя, подумав молча пять секунд, сказала «как тогда все узнают, что это типа невесты?» и всучила мне белые лодочки для танца. Я возмутилась уже без подыгрывания. Сказала, что сюжет у её танца отстой, и вообще у меня нет белого. Но едва ли это работает на Катьку. Кажется, гардероб Алисы Вайсман она знает лучше самой Алисы Вайсман.       В итоге я натянула короткие шорты, в которых Васильева видела меня от силы один раз, блузку с не очень подходящими для специфики номера карманами на груди, и носки. Молочные туфли, богомерзко лаковые. Долго собирала складки на одежде, всё не решаясь выйти на танец. В итоге страдающе ударившись лбом об зеркало, всё-таки вышла к ним на сцену. — Катя, мне плохо в твоём белом. Я чувствую себя ничтожеством, — проныла я, спотыкаясь о густую траву ткани.       Едва не слегла на этих ужасных лодочках на занозы сцены, но в последний момент выпуталась из белого тюля. — Что это? — Для номера, — устало пояснила Катька. — Мы будем под ним танцевать.       Не знаю, радует меня это или нет. С одной стороны, моё белое обличье останется незамеченным зрителями, а с другой стороны, блять, ну кто танцует под сраной шторой? — Дева Мария, спаси меня, — снова проныла я, но уже в потолок зала, а не Катьке. — Ой, ну хватит ныть. Хорошая идея. — Хуевая идея, — мрачно пробубнила я. — Можешь ещё пятнадцать минут отдыхать, я пока покажу порядок танца Соне, — сказала Катька. Я возмущенно взмахнула руками, уже готовясь к злобной тираде, но она перебила. — А нет, стой. Секунду.       Мне в волосы впуталась какая-то тиара с таким же куском ткани на конце. Катя по-матерински поправляла всё это минуту, в конце-концов отстранившись для оценки образа. — На кой чёрт я сейчас переодевалась? — Думала, ты там час возиться будешь, — развела руками Катька.       Соня была в схожем виде, что немного успокаивало. Хмуро вертела в руках ту тиару, что мне завили в волосы. На наш диалог отреагировала с видимым сочувствием мне.       Я вернулась к шифру, закинув себя с белыми туфлями на сидение в первом ряду. Другие девочки, готовящиеся к «лихорадке», странно косились на мой голубиный образ, мрачно вычерчивающий что-то в блокноте с кисейным покрывалом за спиной.       Спустя минут десять я нашла одно совпадение. И «шифр-в-шифре» оказался нужной комбинацией! Оказывается, Аронский спрятал под аквамарином нужное мне «Кц пёнуётщ, тоёщ юччёзщрюфеьс эхш джегдум. эитжуэфь нкср иъвуиь ьёнфф обуст, ажжжньс глч язцвжетчжо х ёхсцъгн. В». Я странно всматривалась во все слова. Ни одно из них не походило на что-то осмысленное, необходимое. Как вообще понять, что здесь образное «луд-геу»? Что я ищу? Ключ? К какому шифру? Так хочется решить без подсказки. Но мне банально не за что зацепиться.       Я вертела собственный блокнот в поиске подсказок. Он ими поделился: я достала из последних страниц единственный нерешённый шифр. Когда-то Аронский отдал его со словами «не пытайся пока его дешифровать, всё равно не выйдет». Он очень потёртый временем, мятый, почти как ткань. На листе много слов, много предложений. Я его осмотрела, наивно пытаясь без подручных средств провести частотный анализ: «дрбзчол вщма! ягщ ьасщкяа ёяеынв сфжь мяйгтмяг — бнж юю йощхлёя, щгзхы фл иеощщлфл ояя диумёг с сяёгщюо рфсфялвоея щванщбф — нр гщя тбчюао пх йфсфхррсб ёзжь ефю-жо оркаоо аз шетхыз. нвив ьапплэя ся деисгзчрвевэ птяогдкьв ве уьвмкрэ ъааеялцотюз, ц првещдпхю цржэш. жы двя бепмсщ сфре еайэфмлбгх ваё шщшащхг, э вух ъглюию држфщщшювш ёлхзщюнрвлэ в сявёкж. эювя ягз гчжюх еаувлеактщщт. сбзиеувзе тжюжщнгрмб квы-лг гртзеин, злг еод злепм жщ хдрлфеф вегвв, яиэсэтщтщжуз стр змцсфтз — яоефщ циёщср, квы ыфжплг жегх рщлртюя срвдфлюшфцажг к дрвтваьпяьг пхгв, э тэ, т игпэгдщ еея ыщрпдлр, еыц ъглюию гтёреуеъм ючо рг иеадщернръ эгррув. у дво лщбж азёлжфжэй ъщне в прсщм рсмлепщв — еодюз жамяг мицб, ржо мяьша-фя иеидьяя тдяю цнкэщвиж ы деисгзчрвевэ. мпх огчжгку дхэщжь, щгз жы тхсэшю хьг в гьвыаливщ дпщ: мые щхйщз еяэ скйрёщнэ, р эфлюию э врткщ упщыщрущлщт. сьвёешыщу с орлщрюо ьгврбшж, чфя лщбж ююгббшщженмжг иёгв до сбзжотхжвол эжгю ёяйггж, юз у с пщёэ нж взчлввюв. тэ вигсрсжпй срйщню, ююёмргйу нв гз, яам эжггр айгтктздоняавоея ш жегх ыееоп зж втхёщнк узцото. лщбж юю йввгщщт мриаи хввшчктзётк щ дфпнщ етбдщ д стръ каоиюзю дквпэпнщжщ. нвфютсю, нлф звамжапющу сквлщмв ткъ-твыв цетююж тжсю држчжще хтещчжювщ шкейфмк. шщдиуыщ ееъщлёя фтзэмк дкэлкпёэ, а пр жфшжъ дффжфйщ ктщижоебщиик азувкгку еыц зшип дёвыл зюаодхд.

ве йющт, с ноъгвюо — жщ ласзцьа, юз гтжж.

      Длинное, но едва ли тут поможет частотный анализ. Для Виженера понадобится таких хотя бы две страницы, чтобы найти закономерности. Я продолжила думать о взаимосвязи этого шифра и предыдущего.       Уже прошло много времени с начала наших занятий. Может, одно из слов в предыдущем шифре решит этот? Я пробовала подставлять, но получилось банальное ничего. Набор слов, существующий понятным под «аквамарином», здесь был абсолютно бесполезным. Я снова осмотрела предложение «Кц пёнуётщ, тоёщ юччёзщрюфеьс эхш джегдум. эитжуэфь нкср иъвуиь ьёнфф обуст, ажжжньс глч язцвжетчжо х ёхсцъгн. в». Думай, Вайсман, думай. Чему здесь оправдана бессмысленная форма? В общем-то, всему, если он взял за основу ключа одно из слов, но видит сущее, я только что вычеркнула этот вариант.       Моё зрение упало на последнюю букву. «В». Я скользнула взглядом по дешифрованному предложению. «Оставляю тебе первую букву ключа, который ещё пригодится в будущем. А». Первая буква ключа? Пригодится в будущем? Может, моя зацикленность на этом длинном письме из прошлого не случайна? Первая буква ключа — «А»? А вторая? Случайно не «В»? — Вайсман, ну ты там уснула? — доносится со сцены.       Я проморгала мысленный стазис, поднялась с лавочки. — Что, вы уже закончили? — Да. Забирайся на сцену, сейчас будем репетировать.       Я устало поплелась к ступеням. Раздражённо осмотрела Катю, с упоением готовую засунуть меня под свою штору. — Это глупо. За ней ничего видно не будет. — Да будет. Это вообще уникальная ткань, — задушевно обняв призрачную штору, жалобно пропела Катька. — Стоит целое состояние. Я на ней чуть не разорилась.       Я неловко убрала краешек туфли с кружева. Пока Катька обнималась со своей реликвией, подняла её в воздух и опустила. Катя заметила мой интерес. — Обычно такие ткани очень легкие. Но не эта. Смотри.       Подкинула её в воздух, и ткань плавно опустилась ей на голову, скрывая всё живое паутинной. — Такой антураж, — воздушно проговорила Катя, и начала виться внутри, как истинный паук. — Давайте, полезайте ко мне.       Я, нехотя, подняла края, забравшись под тюль. Катя соединила прищепкой ткань на этой венчанной тиаре с, так сказать, коллективной, уходя с таким же действом к Соне. Общая ткань не такая лёгкая на поверку показалась, её гравитацией тащило вниз, из-за чего не создавалось горизонтального натяжения. Выглядело не так плохо, как я считала изначально.       Катя вовремя вспомнила, что музыку в таком реквизите не включишь, потащилась призраком, прямо под тканью, к пульту, неосознанно утягивая за собой нас. Я едва не свалилась на пол, удачно присев на колени. За эту счастливую паузу дверь в актовый открылась, и в проёме показался Аронский. — Вайсман?       Он меня вот вообще не увидел, хотя эта тюльная многоножка единственное зрелище, привлекающее тут внимание. Я вытащилась из-под ткани, мучительно прошипев, когда прищепка попыталась вернуть меня обратно. Спасительно спрыгнула со сцены и подбежала к нему. — Я тут, — тяжело дыша, сказала я. — У нас встреча с комиссией через пятнадцать минут. Ты успеешь закончить?       Дева Мария, спасибо. Рада, что хоть кто-то слышит мои молитвы. Хотя это ещё предстоит узнать, насколько благотворно сложилась ситуация. Кто знает, что хуже: репетиция с Катей или личная встреча с Визиевым. — А я уже, — обернулась на Катьку, гневно созерцающую наш разговор со сцены, — закончила. — Вот и отлично. Пойдём тогда.       Я пожала плечами в сторону сцены, перед тем, как выйти. Вернулась за вещами и выбежала из актового за ним. Ох, чувствую, надо будет созывать комиссию ещё по поводу моей смерти. — У вас подготовка к «Танцевальной Лихорадке»? — Да. Репетируем уродский номер в белом, — я осмотрела отстойный прикид из шортов, туфлей и блузки в отражении окна, смущенно обняв себя руками. — Надо было переодеться перед комиссией. — Мы там всё равно на полчаса, не больше. Не успеешь из образа выйти. — Да я в него особо не входила, — межкоридорная дверь коварно прищемила летящую за мной кисею, так что пришлось на два шага назад вернуться. — Слушай, в комиссии есть какие-то правила поведения? Может, мне чего-то не стоит говорить? Что там вообще будет? — Главное, не переживай. Там просто будут анализировать твою успеваемость, мою непредвзятость. Нам будут задавать вопросы, на всё нужно отвечать искренне, — иронично мягко рекомендовал Аронский. — В комиссии ценится честность. А честности можно достичь только будучи собой.       Его снова беспокоят бесконечными звонками, разной степени формальности. Я, уже наученная опытом, затихаю без продолжения мысли и разговора, даю ему немного тишины и уединения в другой беседе. Рассматриваю блокнот со своими измышлениями, рассматриваю огромный шифр. Там, на обратной стороне, были ещё какие-то записи, будто взяли черновую бумагу и превратили её криптограмму. На обратной стороне расписывались какие-то формулы, уравнения с исками. Сверху, над уравнением, обособленное «а» и рядом — «в», под зачёркнутой «к». Я раздражённая своей тупостью вдохнула. Почему узнаешь и — самое обидное — находишь такие ответы уже после всех ментальных скитаний?       Подсчёты почерком Аронского, но немного… неряшливым, бесформенным. Может, юношеским? Я удивленно открыла рот, переворачивая записку. Там, на лицевой стороне, совершенно иной, кардинально отличительный. Но узнаю эти сдержанные ровные буквы. Несмотря на то, что видела их всего единожды. — Это криптограмма твоего отца? — громко спрашиваю, едва он кладет трубку и призывает лифт. — Верно, — спокойно признется Аронский. — Я её когда-то пытался решить, но как-то… не знаю, устал? Ну и, учитывая, что за грани собственных знаний я не смогу выйти в нашем обучении, решил воспользоваться наследием более компетентного человека.       Я повертела лист, рассматривая знакомое по форме «дрбзчол вщма!» в начале. Мизинцем сосчитала буквы. Там определенно «Дорогой Саша!». — А если там что-то личное? Оно выглядит, как письмо. — Даже ты обо мне знаешь больше, чем отец в то время, — раздражённо ответил Аронский, пропуская меня первой в лифт. — Так что сомневаюсь, что там будет что-то секретное.       Я вернулась к обороту листа, с подсчётами юного Аронского. Искала другие буквы, помимо «а» и «в». Зная его отца, ключ вряд ли будет представлять из себя что-то осмысленное, вроде «аквамарин» или «ультрамарин». — А сколько букв ты знаешь из этого шифра? — Всего две. Ещё две-три спрятаны в других листах. — Откуда ты знаешь, сколько их? — Отец дал всего пять листов, один из которых этот, — проговорил Аронский и будто опомнился. — Только не сходи с ума, Алиса. Я едва двоечником не стал, решая его криптограммы. — Дай мне все остальные шифры, — жалобно проныла я, утыкаясь носом ему в шею. — Алиса, экзамены скоро. Нельзя тебе сейчас над криптограммами до полуночи сидеть, — сочувствующе погладил Аронский по спине. — Дай хотя бы один шифр, — я подняла голову, углубляя и без того откровенную близость.       Лифт остановился. Аронский мягко отклеил моё птичье существо от себя. — Отдам, когда будем у меня дома.       Ох, чувствую, у него в квартире будет не до занятий криптографии. Я смущенно убрала ладони с его плеч, выходя на пол восьмого этажа. С лестничной площадки выглядывали радужные лучи витража. Но мы завернули в темноту правого крыла. Возле дверей комиссии располагалась деревянная лавка. Я рассматривала список с очередью, зачарованная непосредственно существующим «А. Аронский и А. Вайсман». Уже так много времени прошло, а я всё ещё теряюсь в чувствах, когда встречаю извне доказательства нашей близости.       Отправляю блокнот в карман на груди, когда он подходит к двери. Три звонких стука и ручка наклоняется вниз.       Согласно табличке в коридоре, «Эдуард Визиев» был человеком важным. Шарил за этику лучше светских львиц и всего института благородных девиц. И потому имел законные причины занимать должность главного в комиссии, рассматривая все деонтологические ступени на пути к совершенству. Меня галантно пропустили первой. Представшая взору картина удивила: абсолютно серое, неживое помещение забытое ректором, и похоже, самим богом. И в центре, сгорбившись, как коршун — предположительно, Господин Визиев, удивленно смотрящий исподлобья. — Вы что, сразу после решения комиссии венчаться уходите?       Аронский, закатив глаза, снял с меня венок. А я смущенно раскраснелась, что в наборе с белым обличьем, выглядело, должно быть, очень контрастно. Села на заботливо отодвинутый стул, строго напротив бюрократического невольника за потрёпанным деревянным столом. Он застрял где-то между тридцатью и сорока годами, очень тонким и напряжённым и серьёзным выглядел в свете серого кабинета. Мой воистину благоверный, успокаивающе проведя ладонью по спине, сел усталой лужицей рядом и уставился в нечесаное сном лицо господина Визиева. — Здравствуйте, господин Аронский, госпожа Вайсман, — они пожимают руки, а мне достается скупой и сдержанный поклон головой. — Меня зовут Эдуард Визиев, я основатель и руководитель комиссии по этическим вопросам университета. — Да, там на двери написано, — как ребёнок, ну а чего он из себя взрослого строит.       Аронский еле усмехаясь, отвернулся. Может, зря я его злю? Он тут важная шишка.       Тяжелый вздох последовал следом. Видно, держаться невозмутимым и непредвзятым было для г-на Визиева самым сложным делом в его работе, о чём он имел желание заявлять по всякому: презрительными взглядами, недовольно скривившимися тонкими губами, дёрганными морганиями и нарочито канцелярскими формулировками. Посему испытать его своим хорошим настроением выглядело, как библейское предназначение. — Прежде, чем мы начнём, хочу вас заверить, что все данные, вся информация, которой вы делитесь с комиссией в лице меня — конфиденциальна, детали ваших отношений не выйдут за рамки этой встречи. Поэтому попрошу вас отвечать на все вопросы искренне. Есть ли вопросы? — Нет. — Если вы будете не согласны с заключением, что будет сегодня вынесено, у вас так же останется возможность созвать оставшихся десять членов комиссии для решения вашего конфликта и оспаривания моего решения, — он в знамение начала хлопнул ладонью по столу. — Итак, раз вопросов нет… Госпожа Вайсман, на каком вы курсе? — На втором.       Он непонимающе пролистал какие-то документы. Наверное, моё личное дело. Под портретным фото дважды провёл пальцем и плавно кивнул. — Господин Аронский, какие предметы вы преподаете у госпожи Вайсман?       Воистину глава комиссии по этике. «Господин» и «госпожа» с него монетами можно стряхивать. — Первый иностранный язык, двусторонний письменный перевод. — Хорошо, — он что-то смотрит в документах, видимо, сверяет. — Вы преподаете один? — Нет. — Отлично, — его новость прям порадовала. — Насколько объективно вы оцениваете работы госпожи Вайсман? — Объективно, — Аронский расслабленно пожал плечами. — Вижу, вы ещё экзамен принимаете. Скверно, — нервно постучал ручкой по бумаге. — Как проходит экзамен? — В двух формах: устном и письменном. Оба формата работы оцениваю я. — Хорошо.       Он ещё что-то записал себе на бланк. Плавно переключился на журнал, начал переворачивать страницы. Я уныло перевела взгляд ему за спину, на окно. Чёрт, у него даже вид нечеловечески унылый. Старая стена здания, и совсем, прямо-таки небольшой, кусочек вертикального неба слева. — Почему у госпожи Вайсман такие высокие оценки по дисциплине «Первый иностранный язык»? — Она хорошо знает английский, — запинаясь об очевидность, закончил Аронский. — Можете ознакомиться с общим уровнем успеваемости госпожи, — он смущённо отвёл взгляд, стоило мне на него с улыбкой уставиться, — Вайсман за последние два года. Другие преподаватели… — Я знаю, что делать, господин Аронский, — по-злобному сдержанно отрезал Визиев.       Он ещё один презрительный взгляд бросил в мою сторону. Не нравлюсь я ему, ох как не нравлюсь. Похоже, шутить, как и что-то советовать — это последнее, что допустимо в формальных отношениях с ним. — Я просто не верю, что человек с таким количеством пропусков по дисциплине может хорошо её знать, — заканчивая листать журнал, уже спокойно ответил Визиев. — Какого числа начались ваши отношения? Если не помните — назовите хотя бы приблизительную дату.       Мне хотелось посмотреть на дедовские часы и сказать, что мои опаздывают — в иронию всех тех неловких моментов, что начались задолго до отношений. Но, боюсь, господин Визиев и этой шутки не оценит. Да и часы мои остались в актовом, вместе с портфелем. — Примерно неделю назад. — Почему только сейчас обратились? Я понимаю, что меня не было в университете, но созвать других членов комиссии разве такая сложная задача? — он нервозно поднял взгляд исподлобья.       Аронский устало поднял ладонь в знамение существующей тирады, но Визиев даже не дал ему начать. — Впрочем, неважно. У вас был половой акт?       Я опешила. Да как… это разве нормально? О таком спрашивать? Какой же он мудак напыщенный, сидит здесь, как король павлинов. Я возмущённая данным вопросом обернулась к Аронскому. Но он ответил Визиеву кратким: — Нет.       Я сухо пришла в выдержанную норму, едва скрывая недовольство. Что он там говорил? Быть собой? Моё истинное «я» крайне раздражённо. — А как же та оргия в кампусе? — я театрально возмутилась.       Господин Визиев знатно охуел: реактивно поднял голову и начал всматриваться нам в лица. Я держалась невозмутимо сдержанно, а вот смех Аронского ему глаза на шутку открыл. — Госпожа Вайсман! Имейте в виду… — Это же личное! Нельзя такое у незнакомых людей спрашивать, хоть трижды в роли председателя комиссии! — Послушайте, Алиса, вы ни капли не разбираетесь, какой важной работой мы здесь занимаемся! Поэтому попрошу не шутить так в стенах моего кабинета! Проявите хоть немного уважения к человеку, что занялся решением вашего конфликта!       Я гневно нахохлилась, взмахнув руками, как попугай крыльями. Но верных слов из себя банально не могла достать. Они все очень эмоциональные и мокрые, явно неподходящие абсолютно рациональному Визиеву.       Он вернулся к ноутбуку, что-то начал на нём набирать. Водить мышкой по столу, едва не задевая грязную кружку для кофе. — В связи с тем, что ваши отношения начались недавно, и вы, по всей видимости, держите ситуацию под контролем, — он недобро зыркнул в мою сторону, — конечно, не без трудностей — я не буду вносить особых исправлений в учебный план. Это решение так же связано с тем, что скоро начнется сессионный период. Экзамен по первому иностранному языку будет принимать всё ещё господин Аронский. Но чтобы не допустить слишком завышенных, — он прочистил горло, повернулся к принтеру, — или слишком заниженных оценок — на экзамене в качестве наблюдателя буду присутствовать я, с целью проконтролировать объективность господина Александра в оценке ответов Алисы, — эй, а чего это я не «госпожа». — Это по поводу устной части. Письменную работу я поручу проверять другому преподавателю. — Кто будет этим преподавателем, господин Визиев? — сценически приторно поинтересовалась. — Не имею права разглашать, увы. И потому, что это может спровоцировать подкуп, и потому, что такие решения принимаются не за секунду. Личность второго преподавателя будет инкогнито вплоть до самого экзамена.       Хоть бы его этический жребий не пал на какого-нибудь Тимофеева. Хотя, может, он проявит немного эмпатии в связи с произошедшим. — Вот вам договор на подпись. Ознакомьтесь с его условиями.       Аронский, не глядя, расписался. Да уж, надо будет как-нибудь кредит на твою душу оформить. Золотой человек для моей алмазной руки. Хотя, он, наверное, с условиями как раз ознакомлен. Член комиссии, как никак. Я взяла документ себе на колени, всё ещё горячий от принтера. В общем, часть с экзаменом более формальными словами. Немного воды, про права, про особенности. Про то, что его благоверное превосходительство не может быть моим научным руководителем, рецензентом и куратором научных работ. Запретов здесь было больше, чем привилегий, хотя от фразы «Студент имеет право находиться на занятиях и факультативах преподавателя-партнёра без указания объективных посещению причин» веет охуеть какой роскошью. У нас же так много желающих ходить не на свои пары, да? Ох, ебаная комиссия по этике.       А ещё… — Тут сказано, что на третьем и четвертом курсе ты ничего не будешь вести у нашей группы? — Увы, — печально изрек Аронский.       Я обратилась к Визиеву. — Это обязательно?       Он возмущенно поднял голову, заблаговременно вернул кружку на стол. Недовольный очередным вопросом, воскликнул: — Ну разумеется! Послушайте: то что я дал вам закончить этот год как преподавателю и студенту — огромное снисхождение. Дальнейшие ваши пересечения строго недопустимы. Даже в качестве замены господин Аронский не сможет преподавать предмет. — А если моя группа будет против? — Мнение вашей группы никто учитывать не собирается! Преподавателя назначают не студенты, а руководство университета!       Я нервно заёрзала на стуле. Меня и так белой вороной считают. Из-за этого вообще могут сжечь на костре. Смиренно лежащую на коленях ладонь накрыли. Ох, ну не смотри на меня так. Это несправедливо больно — заставлять подписывать подобные вещи. — А что будет, если я откажусь подписывать документ? — Мы всё равно отстраним господина Аронского. Но в этом случае, никто ваши интересы защищать не станет. Вас смогут запросто отчислить за любое нарушение, что, в случае с договором, объяснялось бы вашими отношениями.       В общем, поход в комиссию был фатально ужасным решением. И выбор, на самом деле, без выбора. Я ещё немного поцарапала себе пальцы, пыталась если не найти более оптимальное решение, то смириться. И в итоге поставила свою подпись в отведенном месте. — По такому случаю, можем считать встречу завершенной. Можете обращаться за консультацией в комиссию в любое удобное время, — он постучал пачкой листов по столу, и заново завёлся. — А, и да. Господин Аронский, ваша личная встреча с комиссией состоится через три дня. Обязательно ознакомьтесь со списком в коридоре.       А ему на кой чёрт снова сюда? Надеюсь, наши отношения ему не обошлись проблемами. Вышли мы в сухом молчании. Даже дверь захлопнулась грустно. — Ты знал?       Чувствую, будто меня без согласия втянули во что-то запредельное. — Думал, он разрешит хоть лекции вести, — скучающе пожал плечами Аронский. — Видимо, твоя шутка про оргию его не впечатлила.       Взвыть хочется от того, что я не знала о документе на подпись. И убить кое-кого за то, что не предупредил о надобности включить в себе хорошую девочку. — Я всё испортила, — провыла в поток, падая на лавочку.       И сразу спрятала лицо в ладонях. В страдающую атмосферу отлично вписывается. — Ты хорошо держалась, — мне в волосы впуталась Катькина тиара, а сам Аронский сел рядом. — И, поверь, моё отстранение даже к лучшему.       Ну, возможно, он и прав. Хотя мне было невыносимо сложно представить следующий год без его пар. Вопреки желанию депрессивно засесть в углу, я выпрямилась. Уложила ладони ему на колени, доняла для вопроса: — Значит, теперь мы можем засосаться в коридоре?       Да, только вот ответного сексуального запала я не встретила. Аронский расслабленно убрал мои интимные руки с колен, твердо отвечая: — Нет.       Ну вот. — Как «нет»? У меня теперь документ есть, где сказано, что я имею на это официальное право, — как раз взмахнула им в подтверждение. — Разве? Что-то я такого не помню.       Я развернула лист, читая содержимое уже не так театрально. Поджала губы, сдержанно гневно сказав следующее: — Да, там такого нет. И это огромное упущение, — важно поднялась, невежливо ткнув в его сторону. — Тебе, как члену комиссии, стоит учесть и исправить это.       И на кой чёрт тогда нужна была эта встреча с комиссией, раз объяснять нашу близость в стенах университета она не намерена? Понимаю, что альма-матер теперь не сможет отчислить, если её ребёнок в лице меня сойдет с ума и попросит доцента с седьмого обняться. Но если за это просто штрафуют, то это не сдерживающая санкция, а стоимость её нарушения. Чем не повод хоть иногда выходить за рамки «что, в случае с договором, объясняется нашими отношениями»? Аронский ехидно произнес «непременно», на секунду заглядывая в список у двери. Достал ежедневник и маркер, поднося зияющее темнотой перо к листу у двери. — Ну, — я пыталась наиболее позитивным образом подвести итоги, — хотя бы разрешили встречаться. — Комиссия не имеет права запрещать отношения. Она только регулирует их в академическом поле, — послышалось от моего собеседника, зачёркивающего наши фамилии в списке. Он на секунду замер, затем оживился. — Подожди, ты думала, что это он решает? — Что? — я очень фальшиво возмутилась. — Нет конечно! Просто, ну… не важно уже.       Он убрал маркер в портфель. Протянул руку, помогая подняться. Ну, хоть какая-то капля романтики. Но, какой кошмар, у кабинета Визиева. А вдруг щупальца его этической души наблюдают за нами через щели дверей? — А зачем тебе в комиссию через три дня? — По поводу моего членства в комиссии. Будут решать, могу ли я дальше рассматривать проблемы третьего параграфа и можно ли мне оставаться в комиссии вообще.       Честный ответ убил веру в безобидность наших отношений. Я морально закостенела, ощущая исполинское давление в груди. Почему он говорит о таких фундаментальных изменениях в своей жизни только сейчас, после встречи с комиссией? — Это из-за меня, да? — прижала ладони к сердцу, оборачиваясь на отдаляющиеся двери Визиева. — Ох, столько ужасного происходит по моей вине. Надо было… — Тише, Алиса, — он взял меня за плечи, останавливая от самобичевания. — Я бы не предлагал тебе встречу с комиссией, если бы считал этот вариант вредным для себя. — Считать это одно, а когда не знаешь… — Я не против исключения из комиссии, — раздражённо признался Аронский. — Два года назад согласился стать её членом ради доплаты. Сейчас уже не нуждаюсь в дополнительных деньгах.       Он, будто не уверенный в эффективности своих слов, оценивающе держал взгляд на мне. Я зеркально страдала от собственной неуверенности. Не знаю, кому он пытается рационализировать благотворность предшествующей комиссии — себе или мне, но пришлось проглотить ещё пачку сомнений на этот счёт. Двери лифта прибыли на этаж вместе с окончанием разговора.       Я вернулась к шифру его отца, пытаясь угадать хотя бы ещё одно слово. Он так легко его отдал когда-то, будто что-то неважное. Может, не верил, что у меня дойдут до него руки? — Сказать тебе, что там написано, если расшифрую записку? — спросила спустя непродолжительную паузу.       Аронский устало снимает очки, протирая глаза. Вопрос ему кажется сложным, неприятным. — Нет. Мне тогда не было интересно. Сейчас и подавно.       Одно мимолетное прикосновение к руке, улыбка. Бессловесное приглашение в Итальянский квартал. Мы расходимся, едва лифт пребывает на второй.