На Морзе

— Какой-то слишком экстравагантный ключ, — лежать у него на коленях и рассматривать отмычку от дома на фоне ночного неба, пожалуй, та часть эстетики, которой мне всегда не хватало. — Работа Гриши?       В этой части Итальянского квартала я не была даже морально, когда проклинала всю его сущность из архитектурной комнаты. Это небольшая, уж очень личная площадь перед башней с часами, к которой все жилые дома повернуты спиной. Фонтанов — вот так поворот — я не наблюдала, а вот мха и зелени было в избытке. Аронский по дороге сюда рассказал, что в этом уличном тупике находится самое старое здание в городе, и только зайдя в закрытое кольцо, его можно было сразу угадать. Очень блёклое, бежевое — в прошлом — здание. Двухэтажное. Первый его уровень полностью осыпался и обнажился на раскаленные кирпичи, по форме больше круглые, нежели квадратные. Там сейчас какой-то магазин, очень локальный и малоизвестный, похоже, выпечки с сувенирами. В старые времена тут был второй рынок, если обращаться к летописям города. Продавались более дорогие вещи, чем на обычном, но со временем дух этой площади немного утратился, она запустела и располагала только небольшим количеством торговых лавок. — Нет, это Харитон. Старый мастер, ювелир и ключник. — А почему именно солнце? — Потому что отпирает ворота Восточного двора. — Значит ли это, что где-то есть ключи с луной? — Возможно, в Ночном дворе. Там все двери фиолетовые.       Я восхищенно отняла ключ от глаз, взглянув на курящего Аронского. Срочно нужна экскурсия по всем дворам Итальянского квартала, в которые прокажённую меня впустят. Слева отворяется деревянная дверь. Я поднимаюсь с колен и лавочки, больно ударив щиколотку собственным каблуком. Аронский забирает коробку у винтажной дамы, скоро и не особо заинтересованно пересмотрел содержимое и кивающим жестом призвал идти к переулку, через который мы попали на маленькую площадь. Я, забрав наши портфели, зашагала следом, вернув ключ в карман собственного плаща. Жесть-жесть-жесть, всё ещё не верится, что мы реально в отношениях. Он будто кошку завел: его вообще с момента нашего союза ничего не смущает, прямо непробиваемая глыба. — Почему Гриша сам коробки не заберёт? — Терпеть не может эту женщину. — Да ты прямо второе лицо в «Мотли». Надеюсь, хоть не за бесплатно работаешь. — Ну, в общем-то, — ему аж неловко стало произносить это «да». — Что, за бесплатно? — Могу за свою помощь забирать вещи из антикварного магазина, — облегченно выдохнул Аронский, осознав, что таскает коробки не за скупое «спасибо». — Ты сама видела, сколько старых ламп у меня дома. Уже не говоря о первых изданиях мировой классики.       Что да, то да: та треугольная из кабинета, с цветными стеклами и общей утонченностью, действительно красивая. Кабинет его квартиры правда славный. До музея антиквариата ещё далеко — не настолько захламлен — но попадая в него, хочется мысленно себе сказать «Да, в духе Итальянского квартала». Книги я смотрела не так часто, хотя тоже приходилось: как никак, учусь по методичкам, которые благоверный составлял. Так что большинство литературных источников можно было вытащить из книжных полок его дома, сразу с удобными закладками и комментариями. — А можешь мне ночник достать? Я за него готова даже, — я роняю солнцезащитные очки на мостовую, и Аронский напрягся, похоже, ожидая что-то вроде «убить», — заплатить. — Если Гриша согласится, то конечно.       А он не согласится. И как обойти эту праведную систему, не нарушая уже установленные правила?       Мы вернулись к центральной площади с фонтаном, сейчас на ней оживлённее, чем в прошлые дни: школьники наконец ушли на каникулы и проводили счастливое вечернее время на улицах города. Я с небольшой завистью смотрела на них. Хоть пары у меня начинались позже уроков в школе, и их посещение было не самым обязательным занятием, но забравшись на любимый мною балкон в квартире Аронского, нужно было порешать дела со вторым иностранным. Тимофеев совсем ошалел к концу семестра, стих ему за два дня переведи с рифмами и ритмом, лирик хуев.       Вопреки новому витку жизни, что ощущался очень приятно и архитектурно, я умирала от огромной скованности. Та фотография, которую я нашла в вещах деда, доведя дело с разбором вещей до конца только вчера, не отпускала моё восприятие. Наша семья всегда любила тайны, из-за чего я ставила теперь под сомнение мало-мальски априорный факт. Я даже не была уверена в том, как умерла бабушка. Агата говорила, что случайно и несчастно, как и подобает невнимательному человеку, уснувшему рядом с включенной конфоркой на кухне. Я не ставила под сомнение отравление угарным газом, я ставила под сомнение его случайность. А вдруг это как-то связано с тем профессором на фотографии? Может, он разбил непутёвой бабке сердце? Почему дед про него ничего не говорил, если они друзья и всё такое? Или они не друзья? Очень много вопросов на мою бедную голову. В общем, странно ощущался новоприобретённый интерес. Раньше личность бабушки была крайне определена и оттого неинтересна. А тут оказывается, она и Плисецкую знала, и даже фото с той самой кафедры криптографов у неё есть. В пиджаке крутого профессора, на минуточку! Мне-то наш крутой профессор свои бархатные пиджаки вряд ли даст натянуть на плечи. Я вспомнила неловкое знакомство Аронского с Агатой, не зная, есть ли смысл допрашивать его о древних узах моей бабушки и известного академика криптографических наук. Как-никак, я тут прямой потомок одного из существ этой коллизии. Неловко задавать вопросы человеку, что в общих понятиях с этими людьми имеет только профессию отца, с которым уже больше десяти лет не общается. Но всё же. — Помнишь, ты говорил, что был знаком с профессором Тененбаумом? — Да. — А ты не знаешь… у него была какая-нибудь вторая жена? Любовница? — Знаю. Я ведь был второй его любовницей, — он так серьёзно ответил, что я долгие три секунды в это верила. — Алиса, человек внёс ключевой вклад в теорию вероятностных схем, в теорию игр и создание искусственного интеллекта, а ты спрашиваешь про его любовниц? — Конечно. «Теорию игр» я, в отличии от его любовниц, рассмотрела в деталях.       И ведь не врала. Вчера, потащив Катьку за рукав, отстояла с ней очередь в библиотеку академии, выпросив на перекус две книги. Пролистала первые две страницы с благодарностями, зная, что едва ли встречу там знакомые имена, и погрузилась в изучение литературных способностей этого сасного препода в прошлом. Писал он отлично, увлекательно. Благодаря нему немного больше узнала об «Элизе» Плисецкой, о её работе и алгоритмах. В общем, после проглатывания первого учебника моя криптографическая сущность снова полезла наружу: я весь день сегодня вымаливала шифры и настолько доебала этим Аронского, что он условился дать первый, когда мы будем в его прекрасном дворе. — Зачем тебе это знать?       Я сомнительно облизнула губы, на секунду уводя взгляд в себя. И лишняя вдумчивость скоро научила так не делать: я едва не спотыкаюсь о солею вросшего в стену здания магазина, вовремя находя равновесие. — У них с бабушкой, оказывается, были очень близкие отношения, — смущенно произнесла, будто рассказываю чужую тайну. — Так что… не знаю…       Аронский задумался над моими словами, одним жестом призывая сменить маршрут к «Мотли»: в этот раз мы шли не через магазинные двери, а куда-то в правый переулок между двумя домами. Тут было очень темно, даже для сумерек, и остановился Аронский у дверей в частный дом, похоже, деда Гриши. У него на лугу цвела трава, вход в дом был обвит лозами на красивых деревянных решётках вдоль дверей. Возле двери пылилось немало хлама: в основном, какие-то части машин, не пришедшиеся кстати доски забора, умывальник, всякий чайный сервиз — вот чего я точно не ожидала. Я обошла Аронского, возвращая на плечо один из портфелей и становясь на пару секунд швейцаром. Открыла ему деревянную дверь, завороженная приятным скрипом, и зачем-то проведя ладонью по виноградным лозам, зашла к деду Грише следом. — Тененбаум был очень религиозным и благородным человеком, — отвечает Аронский, неловко врезаясь в хрустальные колокольчики над головой. Я хихикнула, выпутывая стеклянные маки из оправы его очков. — Женился… на своей подруге детства и прожил вместе с ней тридцать или больше счастливых лет. Так что вряд ли.       Дед недовольно пробубнил что-то вроде «поаккуратнее с колокольчиками», не выныривая из левой комнаты. Мы оказались в прихожей между уютной кухней, мини-гостиной и ещё какой-то комнатой, наверное, ванной. Тут обои были светлее — хотя, скорее, желтее — чем в самом магазине, и вообще частный дом деда больше походил на женский: и обои с цветами, и хризантемы в фарфоровой вазе с изображениями белок, и даже диваны в мини-гостиной очень изнеженные и мягкие, антикварного солнечного цвета. Нарушали изнеженную эстетику злые коробки с хламом, что Гриша начал просеивать на возможный товар для антикварной лавки. Но не задалась скрупулёзная деятельность: дед сидел на раритетной кушетке и играл в детскую игрушку, водный тетрис с колечками, плавающими в воде. Что есть силы жал на цветные кнопки, пытаясь забросить их на розовые стрелки у рыбных лиц. — Что, уже у детей отбираешь вещи для витрины? — спросил Аронский, оставляя коробку в прихожей. — О, у меня была такая в детстве, — я заглянула в пластмассовое стекло, отдающее дешёвыми бликами.       Дед все никак не мог забросить последние колечки, розовое и зелёное, и неаккуратным зажатием левой клавиши задел уже надетое, отправляя его в подводные танцы с остальными двумя. Похоже, моя наблюдательская фигура заслонила деду свет и он реактивно начал прогонять меня ладонью, от которой я осторожно отпрянула. — Шути-шути, а через несколько лет это будет продаваться, как виниловые пластинки, — сосредоточенно ответил Гриша, оставляя игрушку на круглом столике у окна. — Сомневаюсь, что ты доживёшь до момента, когда пластиковые игрушки станут антиквариатом, — он мягко выпутывает из моей руки собственный портфель, смущая невнимательную меня. — Фрида просила в следующий раз предупредить заранее, если хочешь забрать вещи. Она полчаса возилась в хламе своей сестры, не зная, что выбрасывать, а что отдавать. — Да пусть отдает всё. Выбрасывать вещи умею и я, — дед, не церемонясь, начал расталкивать коробки на пути к кухне.       Судя по взгляду Аронского, он в обозначенной способности сильно сомневался. — Мы пойдём. — Ага, — донеслось уже с кухни, — хорошего-с вам досуга.       Я тоже попрощалась, уходя через парадные двери, вышагала знакомые камни мостовой к закрытой коваными воротами подворотне. Ключи, что я рассматривала во дворе суетной Фриды, оказывались у меня в руках последние пару дней. С воротами тут была сложная история, я творчески подходила к их отворению, но так и не освоила принцип работы металлических монстров. Так что мои мучения с ключом заканчивались так же одинаково, как и начинались: Аронский интимно подходил сзади, накрывал мои руки своими, сначала выравнивал ворота по прямой, а затем проворачивал ключ в замочной скважине и тянул их на себя. Сетовал, что я очень слабая, прямо-таки хрустальная, но скоро привыкну к этой старой части города и смогу разбираться с воротами без его помощи.       Я правда легко вливалась не только в ритм Итальянского квартала, но в наши мифические отношения. Вчера, очень обессиленная после первого рабочего дня — кстати говоря, в той претенциозной кофейне — и пяти семинаров, четыре из которых под предводительством Тимофеева и Плисецкой, зашла к нему в кабинет за источниками к сегодняшней паре. И пока выискивала нужные страницы, корежась от усыпляющих глажек Аронского, действительно провалилась в дрёму у него на плече под медитативный стук клавиш. Проснулась где-то в двенадцать ночи, вот ирония, с помощью тех же самых рук. Аронский предложил подготовиться к парам с утра, а сейчас пойти спать по-серьёзному.       Я только открыв глаза, ощутила нахлынувшее смущение и неловкость. Меня к этому моменту укрыли пледом, из-под которого я вытащилась, словно ящерица из-под листьев. Вскочила с кровати и сказала, что пора уже ехать домой. Наверное, он оценил шатающееся решение крайне обескураженно, но виду не подал. Или, и правда не нашел ничего странного, что крайне не вяжется с образом наблюдательного интеллектуала. Во всяком случае, понимания из этого мужчины можно вёдрами черпать: разговоров в духе «ты че, ебнулась, Вайсман?» не ждало наутро. Он спросил, выспалась ли я, и на этом наша беседа вернулась в русло университета.       Туфли остаются в тени плаща, я распускаю хвост, заплетенный вблизи моря. Мы со здешними сквозняками стали близки за последние несколько дней, но я всё равно чувствую себя неуверенно и скованно, самовольно проходя на кухню за чаем. Аронский заходит следом, уже обсуждая какую-то академическую работу по телефону, жестами просит сделать ему тоже чай, а я, возвращаясь в своё грузное амплуа баристы, выполняю его просьбу. У нас совсем мало времени друг на друга: оно иссякает в прихожей, когда мы, смеясь и шутя, устраиваем пьяные поцелуи на коридорной кушетке, с ладонями под рубашкой и юбкой. Затем погружаемся в хтоническое служение университету и святой лингвистике, я — закрывать все долги перед зачётами, а Аронский проверять работы студентов с первого курса. Старалась не мешаться ему в кабинете, а, увы, присутствие в комнате Аронского побуждало у меня те же чувства, что у хозяина кошки, при виде последнего. Усугубляло это не только его работу, но и мою, посему я погруженно обитала в гостиной, мучая любимый язык Тимофеева. У нас завтра, помимо презентации стиха, ещё последовательный перевод с языка романтиков, а я не настолько блистательно чувствовала себя во втором языке. В общем, атмосфера сегодня нужна соответствующая: тихая и созидательная. Если управлюсь со всем в кратчайшие сроки, может, даже над новым шифром успею посидеть. Там прямо математическая задача, — сказала себе, едва разглядев помятый почерк СДА.       Аронский сам явился в гостиную с ноутбуком, по-хозяйски оставил его на столе. Сел рядом, под мой охуевающий взгляд вытащил какую-то бумагу из-под остальных, и без слов, пиздецки пугающе, подозвал пальцем. — Надо найти сильный глагол третьего класса. — Выглядит так, будто ты сам справишься, — карандаш я всё равно опасливо вытащила из его пальцев.       Он приглашающим жестом указал на лист, наблюдал за моим мыслительным процессом. Я прочитала четыре варианта, уткнувшись виском ему в подбородок, и обвела самый последний — «drigkan — dragk — drugkum — drugkans». Оставила карандаш в складках книги с листами, наслаждаясь секундой близости. Аронский одобрительно кивнул, вытащил из-под листа мою недавнюю модульную. — А здесь почему «aran — fōr — fōrum — farans»? — Ошиблась тремя классами, — беззаботно ответила я, сползая с него обратно на диван.       Не хочу модульную переписывать, мне вот совсем не до первого иностранного. Надеюсь, у Кати хоть немного счастливая рука. — Вайсман, запытаю тебя за такие шутки, — угрожающий укус мне в шею, вместе с горячим дыханием. — У меня сердце едва не остановилось, когда я увидел твои ответы.       Оно и понятно, едва ли возлюбленная препода может так ебланить в тестах. Но у меня оправдание есть. — Даю последний шанс внимательно прочитать тесты и ответить. Вперёд, — его «последний шанс» был скорее навязанной необходимостью, чем блажью. — Вот тебе другой вариант, наслаждайся. — Завтра донесу на тебя в комиссию, — пробубнила себе под нос.       Ну, а чего он тут своим преподавательским амплуа козыряет? Сомневаюсь, что модульные можно переписывать после их сдачи. Ох, хоть Визиева зови для… визитаций? Вручай ему свечу и обещай приятное времяпрепровождение. Аронский выставил более приятную оценку у зачеркнутых ответов, отправил мой лист в самый тыл. Следующим, по счастливой случайности, оказался вариант Власовой. — Может, поставишь ей всё-таки пятерку? Она же старается. — Что-то не заметно, — перечеркнув сразу второй и третий ответы, сказал Аронский. — Ей лингвистика, в отличии от меня, действительно интересна. И работать по специальности она точно будет. — Я ставлю оценку не за волевую составляющую, а за готовность к парам. — Некоторым людям просто сложнее учиться. Я к этому прилагаю совсем мало усилий, по сравнению с ней. — Алиса, милая, мир совершенно несправедлив, — немного раздраженно прозвучал Аронский. — Университет, как одна из составляющих этого мира, тоже. Я прекрасно знаю, что у людей разные способности. Если человеку что-то тяжело дается, он должен понимать, что ему стоит прилагать больше усилий. Или заниматься тем, что получается лучше. Если она сейчас не будет с этим сталкиваться, то как предлагаешь ей работать в будущем?       Я тяжело вздохнула, не найдя разумного ответа. Он вопросительно поднял брови, и видно, учуяв мою капитуляцию, вернулся к ноутбуку с листами, чтобы поставить сразу нескольким студентам новые оценки. Я пролезла под рукой ему на колени, настолько бесшумно и незаметно, что он аж испугался. — Может, ей просто не хватает поддержки и мотивации.       Он, видно, хотел сказать что-то в духе «это не моя проблема», но осознав бесчеловечность ответа, устало сказал: — Если хочешь так помочь Мире — готовься с ней к экзаменам. И ей будет проще, и тебе. Когда объясняешь материал незнающему человеку — лучше осваиваешься в его архаике. — Ты поэтому языки сатем не помнишь? — У меня проблемы с памятью, а не пониманием, — горячим шёпотом проговорил Аронский, прижимая меня ближе. — Ох, мне бы твою память, Алиса. Я бы с ней много полезного совершил. — Тебе мою память и ты бы стал сверхчеловеком. — Или таким же раздолбаем, как и ты. Люди, лишенные физиологических преимуществ, компенсируют их недостаток работоспособностью и терпением. Так что давай, готовься к старости, соприкасайся с возможностями своей усидчивости на примере, — он посмотрел варианты модульной, что я не очень аккуратно накрыла ладонью, — десятой практической. У тебя в заданиях по ней две ошибки. — Две ошибки — не очень существенно. — А ещё очень поверхностная критика армянской гипотезы. Давай, полчаса работы над ошибками тебе не навредят.       Я устало отложила второй иностранный во славу первого. Навязывает тут превосходство английского, пользуется тем, что рядом нет рьяно любящего французский Тимофеева. — Если завтра меня убьет Тимофеев — ты оплачиваешь мне похороны, — сонно сказала я, вытащив блокнот с расписанием из-под учебников.       Аронский сочувствующе кивнул, заползая обратно в ноутбук. Поправил очки, серым взглядом скользя по какому-то странному документу. Я взглянула на часы, на ходу придумывая, как сегодня неловко съебать. Знаю-знаю, пробиваю стены глупости своим поведением, что не очень вяжется с теми шутками о поцелуях. Но в своё ничтожное оправдание скажу, что я только вчера начала воспринимать всё… объективно серьёзно, как есть. И в таком незамутнённом, нешуточном восприятии ситуация оказалась очень неловкой. У меня… ну, настолько близких отношений не было с парнями. Мы всегда оказывались автономными и независимыми в пространстве друг от друга, что даровало небывалое ощущение контроля над ситуацией. Я всегда выглядела круто, я всегда выглядела весёлой и милой, не посвящая в свои семейные проблемы или непричёсанные домашние образы. Но, наверное, к этому придётся привыкнуть, рано или поздно? Я просто стараюсь не спешить, что ли.       Перепрочтение конспекта подошло к концу, я вернулась к старым невзгодам, попросив у Аронского крутую рифму на слово «pèlerinages». Узнала, кстати, что мой высококвалифицированный любовник в университете терпеть не мог перевод стихов, и требовал от Тимофеева альтернатив в виде прозы, удушивая седого гриба в бархате своим статусом старосты. — Ты собираешься домой? — спросил Аронский, стоило мне начать собирать вещи после сделанных пар. — Да, — я захлопнула карманные часы, игнорируя собственную сонливость. — Скоро трамваи перестанут ездить. — Ты можешь остаться у меня. Я освобожу тебе кабинет.       Ого, мне даруют личное пространство в Итальянском квартале! Звучит привлекательно, хотя планы вроде как несколько иные, да и постельная близость с другой комнатой. — А почему не гостиная? — Потому что из нас двоих выходить на балкон курить ночью буду только я, — щелкнув меня по носу, ответил Аронский.       Я укусила его пальцы и получила в два раза больше противодействия, что ощущались непроходимыми объятиями. — Что, мне тоже начать курить за право наслаждаться единством с видом на площадь? — со смехом спросила я, лишая моего естественного врага зрения. — Тогда будем спать здесь вообще вместе.       Вот ведь дилемма. А если я хуево выгляжу, когда сплю? Прекрасный момент намекнуть ему, чтобы завязывал курить в три часа ночи и в остальное время тоже. — Я слышала, лестничная клетка в это время года очень хороша. — Как вульгарно, — с уставшей улыбкой, ответил Аронский. — Может, подерёмся ещё за комнату с балконом? — А давай, — я театрально закатала рукава своей винтажной блузки. — Отобью тебе всё желание приобщаться к табаку.       И реально навалилась, будто сейчас уличную потасовку устрою. Аронский перехватил мои страшные ладони, сваливая на колени и заканчивая пару минут игр. — Ладно, сдаюсь, гостиная твоя. Но я имею право её посещать, поняла? — Поняла.       Надеюсь, в своё право он вложит ту джентельменскую этику, что сопровождает его на протяжении всех отношений. А то я только-только привыкла к банальным касаниям, чего-то похлеще моя психика не переварит. Он забирает ноутбук и уходит к себе в кабинет, пораженчески без драматических взглядов назад. Я, довольная небольшой победой убеждения, вытягиваюсь на диване.       И только сейчас понимаю, что вообще не планировала тут оставаться.

***

      Ночёвка в Итальянском квартале стала самым непостижимым и поэтическим опытом за последнее время. Проснулась я сегодня раньше положенного, в очень книжных и милых обстоятельствах. Меня разбудил звон в солнечные колокола, соединенный с шумом моря и громкой жизнью площади под балконом. Я вытащилась на него сонно, в компанию к курящему Аронскому под оживлённое «доброе утро» в обложке запаха горячего кофе. Волосы за ночь распрямились и распушились, я их напрасно пыталась пригладить и привести в порядок, усевшись к Аронскому в кресло. Спросила, есть ли у него что-то вроде плойки, одними руками выпрашивая глоток кофе. Потирала локоны, как насекомые свои лапки, и в ожидании заведомо грустного ответа, кажется, уснула во второй раз с кружкой в руке.       Слабо соображающее состояние, сонное и откровенное неосознанное, развязывает руки на нарушение многих стандартов. Я, до этого переживавшая любое взаимодействие, очень остро и сильно, просто забыла, что вышла на этот нагретый балкон очень стрёмной, полуголой и тупой. И спустя где-то десять минут сонной дрёмы в подлокотниках кресла, ветра и солнечного тепла, суматошно и смущенно убралась в ванную для хоть какого-то порядка. За это я ненавидела медиану осознанности — её уровня не хватает для контроля действий, но хватает для осознания их неловкости. Мне казалось, трамваи останавливались у подножья холма из-за моего красного лица, а не потому что тут остановка. Уже в вагоне я попросила прощение за отобранную комнату и утро, на что Аронский ответил, что я была очень даже милой на балконе.       День в университете был не менее ничтожным и проверяющим на прочность мою выдержку. Начиналось всё хорошо: последняя в этом семестре лекция первого иностранного второй парой, поспать под урчащий голос Заречной велело всё космическое целое. Но негласная мать лингвистики предательски не пришла на пару, и исполнять свои преподавательские обязанности вернулся Аронский. Я могла бы сравниться с башей Франции во внимании: так ощущались эти скользящие взгляды с него на меня. «Просто игнорируй, просто игнорируй» повторялось в мыслях больше бредового стиха, что я закончила за окно первой пары. Когда Аронского из аудитории вытащил один из лаборантов, а он велел оставить на доске в его отсутствие три вопроса с сегодняшней лекции, я заочно знала, что появлюсь там предикатом в качестве коллективной шутки. Работа после такого давящего дня стала настоящим спасением: дома меня бы запытала вопросами Агата, в университете — Катька со своим танцевальным соревнованием. Мой единственный оплот — криптография — выносилась в интересы на пару минут пары или перемены, может, в обеденный перерыв, если мне не нужно было полчаса говорить с оператором про свои банковские карты, которые мне удается терять с неимоверной частотой. — Вижу, ты долго без дела не сидела, — послышался знакомый голос и я сразу отняла книгу по двустороннему переводу от лица, чтобы взглянуть на его обладателя. — Дима! — и бросилась к нему в объятия через стол. — Как тебе тут? Коллектив нравится? — С вами было как-то лучше. Уже скучаю, — неловко помялась я. — Форма тебе пиздецки идёт. — Знаю. Только поэтому сюда и устроилась, — я пригладила красно-белый передник, будто моделью работаю, а не баристой. — Сложно, кстати? — Кофе готовить легко. А вот принимать заказы — та ещё пытка. Но я уже наловчилась. — Да-да, помню я твоё общение с клиентами. — Да брось, в кофейнях всё по-другому: человек просит приготовить кофе — ты его готовишь. А не носишься с ним по залу, минут так двадцать, пока этот уродец пытается вспомнить название книги.       Дима уже успел разобрать банку с чаевыми, вытаскивая с самого дна монеты себе на коллекцию. Но не найдя ни одной мало-мальски старой, высыпал их обратно с оглушающим рокотом. Я мучительно простонала от звука, едва не потеряв за медальным шумом дверной колокольчик. — Здравствуйте, — лучезарно улыбнулась зашедшей девушке. — Что желаете заказать? — Экспрессо.       Где-то рядом хихикнул Дима, наблюдая за моими флэшбеками из книжного. Я мрачно, театрально сдержанно, подошла к кофе-машинке, принимаясь за создание ссанного «Экспрессо». Дима подошёл сзади, делая вид, что помогает мне. А затем издевательно шепнул на ухо: — Тебя не предупредили, что тупые люди тоже пьют кофе? — Заткнись. — О, подожди, когда вместо «кофе» пойдет его уродское местоимение «оно». — Это, кстати, не ошибка. — Шутишь? Ты же лингвист. — И говорю тебе как лингвист. Ребята, которые впервые имели дело с кофе, были теми ещё долбаёбами: перевели слово «coffee» как «кофий» в исконно мужском роду. А потом вся эта тема прижилась и… — Ну вы там долго ещё? — не дал договорить посетитель.       Я встрепенулась и сразу отдала небольшой стакан ей. — Спасибо за заказ, приходите ещё, — поправила воротник платья, улыбнулась.       Сидевшие два посетителя в зале уходят вместе с девушкой. Все, в основном, сидели на улице под вертикальными лучами острого солнца. Тут кондиционер недавно перестал работать, но судя по скопившейся пыли в его полостях — «недавно» в космических координатах. Температура с карикатурными волнами жара и плавящимся горизонтом, естественно, мало привлекательна, зато выплаченная за это одиночество и тишина очень даже приятны. — Тебе что-нибудь сделать? — А есть что-нибудь холодное?       Киваю, доставая длинный стакан из-под бара. — Пиво, надеюсь?       Уставший взгляд скользит по Диме пренебрежительно и разочарованно. Сделаю деревенщине глясе, половину своей пропитой печени будет должен заведению за такое эпохальное произведение. Поставила кофе и достала мороженное из холодильника, пока Дима убивал невинную салфетку пальцами. — А что с учёбой, кстати? — Ну, пока что на полставки, — я уронила одну из ложек, на что Димас претенциозно удавился смешком. — Но после того, как закончится сессия, выйду на полный рабочий день. — Надо же, наша девочка выросла, — он взял меня в тиски сквозь бар, от чего я аж засмущалась, — скоро тоже будет батрачить по восемь часов в день, лишая себя остатков личной жизни. — Скажешь тоже. — И то верно. У тебя и на полставки её не было, — ну всё, ты прямо напросился на лимонную кислоту себе в глясе. — Эх, Вайсман, в восемнадцать кутить надо, а не чистить ложки с видом гения.       Этот вид гения на секунду стал видом прожжённого скептика. Я отложила грязный прибор в сторону, возвращаясь к кофе. Вылила его остуженное в стакан, аккуратно опуская шар пломбира со льдом. Привела все это в красивый эстетический порядок, жертвой целой минуты, и отдала скучающему Димасу. — Да я, может, вообще к осени уйду отсюда. — И канет в Лету лучшее в городе «экспрессо», — испортив моё великое произведение пакетиком сахара поверх корицы и кофейной пыли, досадно сказал Димас. — Катька, кстати, говорила, у тебя парень теперь есть. Невыдуманный, надеюсь? — Невыдуманный. — А как же тот крутой препод? Предала наши высокие идеалы ради какого-то очкастого щегла с физмата?       Про отношения она, значит, ему рассказала, а что этот щегол очкастый — Аронский — нет? Катя такая избирательная в новостях, будто два года на журналиста училась, а не переводчика. Я неловко выдыхаю, третируя бедный стакан тряпкой изнутри. — А вот и нет, — ну, начала я хорошо. — Он с лингвистики.       А закончила, как идиот. Димас расковырял мороженное, превратил мою прекрасную композицию во что-то жуткое и беспорядочное. — Ого! Прямо на паре засосаться можете? — Теоретически, да, — я рассмеялась. — Но его тогда уволят.       Димас откашлялся то ли от слов, то ли от моего крепкого кофе, ошарашенно принялся избавлять кафе от страшных хриплых звуков. — Ч-чего?! Ты про… про того? — Про того.       Он взял несколько салфеток, пока я ушла к другим посетителям. Сделала два американо с молоком и вернулась в компанию к теряющему здравомыслие от новой информации. — Как так вышло? Разве им не запрещено со своими студентками мутить? — Запрещено. Поэтому со следующего семестра он у меня ничего не будет преподавать, — печально пояснила Димасу, залезая в свои личные вещи. — Жесть.       Ввиду того, что иногда случались паузы, в которые особо ничем себя не занять — я решила тратить их на своё духовное увлечение, что из-за новой работы и отношений задвинулось на фон похлеще Кати. Вчера вечером, получив в пользование первый шифр, я удивилась его контрастности остальным: это была настоящая задача, требующего математики, а не обычного умения угадывать тайны.       «Пусть G — циклическая группа большого простого порядка. Алиса разработала алгоритм QuadDH, который по образующему g группы G и ее элементу gx находит gx4. Боб всеми силами пытается заполучить описание алгоритма. Боб считает, что с его помощью он сможет атаковать протокол Диффи — Хеллмана: по (g, gx, gy) находить gxy. Восстановите ход рассуждений Боба».       Только увидев вводные данные, можно догадаться об авторстве задания. Мы с Аронским на фоне таких условий, словно пещерные нелюди, играющиеся тенями. Снизу располагались цифры, которые при решении задачи нужно было подставить вместо иксов и игреков, чтобы получить новое значение. Оно и являлось, похоже, номером буквы, нужной для решения глобального шифра. Я перечитала задачу, устало окидывая взглядом свои кофейные владения: вот так, в перерывах между готовкой едва ли найдешь силы и волю думать над сложностью чисел. Да и дома, ну, в смысле… с Аронским, тоже особо не тянет заниматься делом всей жизни. Подобный ручей мыслей тяготил меня со дня отношений. Дыра в личной жизни на деле была удобной площадкой для развития своих криптографических навыков.       Теперь же у меня нет ни секунды на такое абстрактное увлечение: секунды избегают меня из-за учёбы, из-за работы и отношений.       Может, зря вообще всё это?