На Морзе

— Ну Аронский, — жалобно проныла я, укладывая подбородок на верхнюю грань ноутбука, — ну ты же обещал.       Кафедра застряла в той приятной медиане между утром и днём. Часы считали почти десять утра, но солнце над морем всё равно ощущалось сонным и бархатным, как в семь. Пляжный песок в его лучах ареально сверкал, окрашивался в приятно-медовый оттенок из-за розового неба. Милая картина. Особенно, когда голубой надоел.       Мы добрались в университет на одном трамвае. Критиковали по дороге нового мэра и его новозаветные планы «осовременить» Итальянский квартал. На выходе из транспорта мне галантно подали руку и с уставшей улыбкой сказали: «Побереги свою злость, Алиса. У тебя скоро первый экзамен».       Я и сама не заметила, как темы семинаров в методичке начали заканчиваться списком вопросов к экзамену, как пар в расписании становилось всё меньше и меньше из-за высокой занятости преподавателей. Приближение сессии почему-то стало явлением тихим, едва ощутимым. Меланхолично тянущаяся история с отношениями, нарушающими этический устав, переключила на себя всё внимание, ввергнув лингвистику на второе место по важности. Криптография в текущем ключе сломала себе ещё больше костей. Последний раз о ней серьёзно думалось дня три назад. А дальше — мысленная гладь, заполненная любыми событиями. Репетициями Катьки, ремонтом терминала в кофейне, подготовкой к зачётам в вечерней библиотеке. Любыми, кроме интересных мне. — Я никогда ничего не обещаю. Тем более, своим студентам, — отвечает Аронский, попутно кивая какому-то пришедшему на кафедру преподу. — У вас же есть список литературы, готовьтесь по нему.       Он что-то впопыхах дописывал и читал, неохотно покидая экран взглядом. Настолько вовлечено печатал, что иногда забывал стряхнуть с сигареты пепел. Сегодня у третьего курса защита курсовых, так что есть у меня предположения, чего он такой раздражённый и отрешенный от проблем птенцов со второго. — У нас вся группа влюблена в презентации, — я мягко обхватила пальцами оставшиеся две грани ноутбука, выглядывая уже слева от монитора. — Чего тебе стоит потратить пять минут на поиски? — Стоит целых пяти минут.       Нечестно, что из-за разгильдяйства какого-то третьекурсника страдает двадцать человек из младшей группы. Я неудовлетворенно поджала губы, откинувшись на стуле в ожидании. Не уйду отсюда без презентации. Группа погребёт меня уродливыми шутками, если я не уговорю своего парня на такую элементарную помощь. Так что стоическое ожидание — единственный способ к жизни. — Какая тема вам нужна? — Реконструкция лексики и семантики. И там ещё что-то про словари, — пользуясь его минутной слабостью, пересела ближе. — Я же скидывал её Мире. — Она уже неделю не ходит на пары, — я неловко отвела взгляд. — Я у неё в чёрном списке, а на сообщения Кати она перестала отвечать ещё на первом курсе.       Ну, по настоящей справедливости, на самом деле. Эта полоумная умеет спамить даже теми предложениями, где всего пять слов. — Пора вам старосту менять, — раздражённо ответил Аронский, потушив сигарету и убрав пепельницу в выдвижной ящик. — У меня нет времени пересылать по миллиону раз одни и те же материалы разным людям. — Пересылай тогда только Васильевой. Она редко пропускает занятия. — У тебя есть её почта?       Я достала блокнот с расписанием пар, выискивая среди записей с первого курса личную информацию Васильевой. Нашла её длинный, умалишенный адрес с тонной букв и цифр, передвинула Аронскому. Он взял в руки мой блокнот, то отдаляя, то приближая лист. — Ну и почерк у тебя, Вайсман. — Я спешила, — оправдалась, залезая пальцами под чужие ладони.       Скоро напечатала адрес Васильевой, пока Аронский, пришедший немного в милость, подключал желаемую всеми на факультете флэшку. Убрала ладони от клавиатуры. Мой благоверный уже перебирал папку с презентациями, подписанную страшнее любого решенного шифра. Работа умедлялась из-за огромного количества записей. Похоже, правильное произношение его любимых германских слов. Сказала бы наверняка, если бы ходила на его пары с завидной регулярностью и до отношений. На плечо опустилась чья-то ладонь, и я первоначально едва не лишилась сердца от неожиданности жеста. — Алиса, ты помнишь, что у нас послезавтра генеральная репетиция? — спросил Тимофеев, чуть склонившись ко мне. — У вас всё готово? — Песня — да, — я обернулась к Тимофееву, уложив локоть на сидение стула. — А танец ещё надо порепетировать. — Танец? Я растерялась. — Танец.       Аронский за спиной усмехнулся короткому диалогу. Ну а что он хотел? Подробной дефиниции спрашиваемому слову? За меня решил отомстить декан, вызвав Аронского к себе на ковёр прямо в образовавшейся паузе. — Катя два номера решила подготовить? — Она говорила, вы сами дали ей на это добро, — подняла ладони, демонстрируя свою непричастность. — Что-то я этого не помню. — Зная Васильеву, она была бы первой в прошении на танцевальный номер, — вставил слово Аронский, поднимаясь со своего места и ударяя стопкой документов по столу. — Я отправил презентацию. Можешь возвращаться в группу. — Да-да, сейчас.       И обогнув свой стол, ушёл на растерзание в деканат. У него ещё завтра встреча с комиссией, один на один. Будут лишать членства самого вежливого сатаниста. Видимо, декан завтрашней встречей обеспокоен больше виновного. Я тоже поднялась, утратив рациональные причины находиться на кафедре. Но дед по-свойски увёл меня за предплечье в малолюдный угол, а не к выходу из святой святых. — Ладно, разберёмся с этим уже на репетиции. Как там песня? — Отлично, — я сложила иллюстрирующий жест руками. — Ну, по крайней мере, лучше, чем на первом курсе. — Надо же, — дед удовлетворенно сложил ладони. Жаль, не ласты. — Расскажи мне: тебе нравится? — Текст скверный, — я решила немного поязвить.       Дед по-актёрски приложил запястье к сердцу, всё-таки самодостаточно рассмеявшись к концу. Уточнил, спустя театральный акт: — Я про перакцию. — Мы её немного изменили, так что да. Нравится.       Не зря убивала свободное время латынью в школе. Могу теперь расшифровывать даже деда. — Изменили?! Я же говорил Кате: не трогать слова и музыку! — Мы их не трогали, — неуютно врезалась спиной в угол подоконника, пытаясь по-тихому съебать. — Мы изменили как раз исполнение.       Дед безсловестно нахмурился. Глубоко рассуждал о важном: вру я ему или нет. Но я не врала, хоть и выглядела настолько тревожно, будто у меня в рукавах половина колоды карт или чьего-то кошелька. — Что именно? — Альберт Сергеевич, мне нужно подготовиться к паре, — я сделала два резвых шага назад и обернулась для прощания и утешения в одном флаконе. — Но песня правда готова на отлично, не переживайте!       И покинула кафедру. Ох, что-то мне подсказывает, что завтра будет много неприятных трений из-за субтона Катьки.

***

— Я дома, — проорала на всю квартиру, закрывая дверь каблуком.       Агата что-то читала на кухне, но стоило мне запутаться в строительных инструментах на входе, тут же воспользовалась коварной ловушкой и выбралась в коридор. — Алиса, — дверь за ней закрывается, — где ты уже третий день пропадаешь? — У парня. Но сегодня останусь здесь.       Ну, как-то рановато её травмировать более уместным «мужчина». С другой стороны, я ведь уже вскрылась. Может, самое время пойти во все тяжкие, разом выпалить, что ему лет тридцать и вообще он мой преподаватель? Два раза сердце у неё точно не откажет. Агата замерла над моей душой в ванной. Так некстати, ибо я за это время успела вымыть грязные руки и планировала покинуть тесные стены. — Так, подожди… — Да-да-да, — я протиснулась мимо неё в комнату, задев раненную швабру. — Новый этап в жизни, всё такое.       Деревянная метла героически защитила меня в полоумный побег, но ценой собственной жизни: её сломали пополам и вообще вынесли из комнаты. Но я нашла возлюбленную возле мусорного ведра в то примирительное утро, склеила скотчем воедино и вернула сторожить покои. Сейчас, правда, заново погнула в месте склейки, так что швабра потеряла свою ровность. Но никак не ценность, стоит заметить. — Как его зовут? — неуёмно спрашивает Агата. — С… Саня, — заново склеивая голову и ноги дереву, неуверенно произнесла я.       Будто только что выдумала мифического парня, а не решала, какую из форм имени представить дражайшей Агате. Может, оно и к лучшему: подумает, что я придуриваюсь и половина вопросов отпадёт. Но Агата в вымышленного парня слабо верила, а потому сопроводила последующий ответ инфантильной радостью: — О, как славно! — Так, отбой-отбой, — я взмахнула рукой со скотчем, призывая утихнуть. — Не тот, о котором ты думаешь. — А кто? Твой одногруппник? — Почему сразу одногруппник? Что, встречаться можно либо с друзьями детства, либо… так ладно, — мои руки вернули жизнь швабре, намереваясь закрыть дверь. — На этом допрос считаю верным завершить.       Полной грудью вздохнула, оказавшись наедине. Вот по какой вещи я искренне тоскую, так это по естественному уединению.       И только оказавшись в комнате, я поняла, как неблагоразумно поступила по выученным за год паттернам. Стоило напомнить себе, зачем я вообще пришла домой, и как-то сразу хочется сломать деревянный позвоночник одной вещице заново. Я весь путь до остановки сетовала Аронскому, что не знаю, у кого ещё спросить про бабушку. И он резонно возмутился, сказав, что у матери я точно не спрашивала. И правда, — подумала я тогда. — И правда, блять, — пиная носом туфли дедовскую коробку, прошипела.       Убрала швабру от двери, потянула на себя ручку. Приветственно кивнув рабочим в комнате деда, прошла на кухню, где работала Агата. Как-то неуютно села напротив, в сдержанном ожидании какой-то профессиональной паузы. — По поводу деда, — начала я, едва Агата сняла очки. — Ого, — удивилась Агата. — Неужели эта тема себя не исчерпала?       Я едва не закатила глаза её иронии. Уже жалею, что выбралась в светскую родительскую беседу. — Я нашла старую фотографию в его вещах, — на стол легла упомянутая картина с веселой компанией профессоров академии. — Ты не знаешь, это его друзья?       Агата развернула фотографию, читая имена людей. — Это друзья бабушки, — раздражённо ответила Агата. — Отец с ними не общался.       Я удивлённо выгнула бровь. Разговор с Плисецкой в курилке вспомнился. Она такой же раздражённой воссоздалась, стоило обсуждению выстроиться в подобном нарративе. — Твой дед, — она будто подбирала слова, но ей никак не удавалось, — он… не особо занимался криптографией после академии. Проработал большую часть жизни на табачном заводе, который у тебя за окном. — Бред, — возразила я. — У него же тонна историй, как они с бабушкой были радистами. — Бабушка не была радисткой, она занималась научной деятельностью под патронажем Тененбаума, — ещё раздражённее ответила Агата, закрыв ноутбук. — Он был её научным руководителем? — с восторгом спросила я. — А дедушка? Он тоже у него учился? — Тененбаум его терпеть не мог, — сердито потирая очки, продолжила Агата. — Они чуть не подрались в синагоге, когда тебе было два года. — Из-за чего? — На этом допрос считаю верным завершить, — возвращая ноутбуку голову, высокомерно повторяет мои слова Агата. — Я обещала ему много не болтать про бабушку и их учёбу в академии.       Я тяжело вздохнула. Мне не верилось, что у кого-то есть серьёзные мотивы скрывать такую, на первый взгляд, несущественную в координатах одной семьи. Что такого ужасного могло произойти у них в академии с бабушкой, о чем не расскажешь своей внучке и дочери спустя более тридцати лет? — Почему? — Есть на то причины, Алиса, от которых я сама не в восторге. Но обещание есть обещание.       Там будто чье-то убийство всплывет. Я тяжело вздохнула, развернув к себе фотографию заучек-студентов. Бабушка и Тененбаум вряд ли мне ответят на эти вопросы. Но есть на этой фотографии человек, что ещё является хранителем истины и не давал никаких предсмертных обещаний.

***

      Некоторые утренние пробуждения являются тайной посложнее предсмертных родственных клятв. Ты ожидаешь, что проснешься от громкого звука, яркого света, чьего-то касания. Но когда открываешь глаза, встречая перед собой тёмное небо ночи, теряешься в самых настоящих сомнениях. Ветер с открытого балкона выносил в гостиную парящие занавески. За их танцующим плетением угадывался силуэт Аронского. Он что-то дописывал у себя на коленях, закинув ноги на парапет.       Мы весь вечер провели на балконе. Я сетовала на Плисецкую, не вовремя пропавшую из университета. Аронский со мной соглашался, как измученный протеже, на плечи которого легла вся её работа с документами. Рассказал про старого деда, который приходит по ночным субботам поиграть полчаса на флейте напротив моря. В Итальянском квартале про него говорят почти легендами, как-то зачарованно. Выдумывают ему утопленных братьев, уехавших сыновей или даже образ призрака. Но никто из здешних жителей с дедом не обсуждал игру на флейте, хоть и видел его при свете дня, прогуливающимся между лавок, иногда в компании пожилой дамы. Что-то необратимо изменилось вместе с моим новым спальным местом. Я по-другому начала смотреть на большинство обыденных вещей. Подолгу рассматривать архитектуру зданий, расспрашивать об их истории. Искренне интересоваться случайными людьми. Друзья Аронского, выхватывая его за рукав среди улицы, удивлённо замолкали, стоило паре моих внимательных вопросов естественно лечь в их личное обсуждение. Катя сказала, что я почти перестала материться. Вот это воистину незримое изменение! Правда, на её античное наблюдение я отреагировала приземлённым «Хуя!». — Можно мне сигарету? — я забираюсь к Аронскому в объятия, в бархатный запах табака.       Снова я на этом балконе магическом, в той сонной неосознанности, которую ещё вчера обещала себе не надевать поверх кожи. Впрочем, мне бы даже неосознанность поверх кожи сейчас сгодилась — я выползла на холодный балкон в мужской футболке поверх нижнего белья. Вечерний ветер хоть и вытеплел за пару дней, а всё равно к ночи становился по-ночному мягким. — Ты почему не спишь? — А ты? — я зарылась носом ему в воротник, согревающе обняв себя руками. — Тебе же завтра к первой паре. — Тебе, кстати, тоже. — Мне вообще-то ко второй. — Я не оставлю тебя наедине с модульными заданиями и рабочим ноутбуком в квартире. Так что тебе тоже к первой.       Я точно не сплю? Потому что это очень похоже на кошмар. Он успокаивающе опускает мои ладони обратно себе на плечи, стоило им негодующе восстать. Не заслуженное доверие слишком дорого стоит. Оно, буквально, лишило меня часа здорового сна. — Я у тебя больше не останусь. — Тебе полезно прийти чуть раньше и подготовиться к парам, — Аронский пригладил волосы и взял кофе вместо блокнота. — В курсе, кстати, что твой последний двусторонний письменный перевод на четыре? — Ну потому что это кабальный двусторонний перевод с идиотскими правилами, — раздражённо пробубнила ему в ночную рубашку, окончательно просыпаясь. — Я промолчу, насколько это плохая идея — переводить исходный текст, и после проделанной работы переводить тот же текст обратно на язык оригинала. Но вот то, что итоговый перевод должен быть точь в точь исходнику… — Какой кошмар, вас заставляют видеть разницу между словами. — Даже автоматизированные переводчики переводят друг друга по-разному, — я поднялась, пугающе упершись обеими ладонями в спинку кресла. — А это умнейшие машины. — Да, и возможно, именно благодаря такой сложности услуги человека всё ещё пользуются огромным спросом. За что тебе платить, если ты выполняешь работу на уровне бесплатной программы? — Что, мир рухнет, если я выберу другое идентичное слово? Вот почему я обязательно должна использовать слово «сalm», а не «tranquil». — Потому что «tranquil» — старомодное академическое слово, ассоциирующееся с забвенным усыплением, — Аронский осторожно вернул мои руки на подлокотник, не теряя сверхчеловеческого самообладания. — А я более, чем уверен, что ты переводила резюме современного образца, а не книгу Шарлотты Бронте.       Несогласные руки, негодующие руки, поднялись вверх, еле сдерживая злобную жестикуляцию. Надо себе высечь на ладони — вообще не говорить с ним про лингвистику. Он слишком крутой для примитивных бесед о невыносимости двустороннего письменного перевода.       Шуршащее море невообразимо легко тянуло в сон. Мягкий воздух, идеально-тёплый, идеально-холодный. Моё внутреннее обещание посидеть ещё пять минут в бесконечном залипании других балконов и звёздного неба пошло по швам. Неаккуратные попытки Аронского сбить чужой режим сна не оправдали своих сил, я уснула в той знакомой дрёме. Просыпалась на секунду, чтобы убрать ветряные волосы с лица или оценивающе всмотреться в цвет неба, угадывая, спала я пять минут или целый час. Аронский что-то читал, иногда забирая со стола карандаш. Древесное шипение грифеля под карканье утренних ворон. Наконец он кладёт его на стол, обращаясь ко мне: — Иди спать, — мягко поднимает локти. — Нет, я не пойду. Мне вот скоро вставать уже. — Три часа ночи, не утрируй. — Ещё волосы крутить и краситься. А для этого нужно вообще в пять утра начать. — И остается два часа сна, — подытожил Аронский, заломив три пальца. — И ты ещё жалуешься?       Ну, да. Я забылась, перед кем пошла ломать кости. — Жалуюсь, — мягко поцеловала его в подбородок, едва заново не засыпая. — Безбожно жалуюсь.       Ласки не могут взять и закончится на одном и законченном проявлении. Они тянут за собой следующие касания и слова. Аронский касается краешка моих губ своими, явно не ожидая, что такой робкий жест станет серьёзным. Я превращаю поцелуй в ответный, укладываю пальцы на его запястье, немного откидываю голову назад. Чувствую вкус кофе на языке, горячие руки на бёдрах. Ощущаю их подавляемое желание — подняться выше, к животу под футболкой, но их хозяин нехотя прерывает это необдуманное решение и поцелуй, хрипло спрашивая: — Алиса, — те самые руки убирают волосы с шеи. — У тебя хотя бы был секс?       Смущение укрывает, как эти заботливые руки с одеялом. Я открываю глаза как-то болезненно. Наверное, мое изображение на лице больше к лицу какой-то больничной атмосфере, где у тебя из руки неприятно сцеживают кровь. — Какой-то слишком бестактный вопрос. — Сомневаюсь, что это можно узнать более деликатно.       Проклинаю предательское решение, что вытащило в такой час на балкон. Разговаривать с ним на отчаянные темы выглядело в голове более легким занятием. Наверное, тут виной вся фронтальность перехода — спроси он у меня это за завтраком, я бы чувствовала себя более непринуждённо. — Я же уже говорила. У меня были парни. — Это не одно и то же, — возразил. — Алиса… — Ну ладно, тихо, — я немного раздражённо повернулась, по-кошачьему мазнула губами по щеке. — Со мной не всё так плохо. — «Не так плохо»?       Накрыла его запястья ладонями, аккуратно целуя в нос. Предугадывая следующие слова, поцеловала его в губы. Холодными ладонями, трепетными и немного дрожащими. Аронский задумчиво следил за касаниями и решениями, замер по-рептильи. Мне стыдно ему объяснять, чем вызвано столько всего странного. И не думаю, что ему вообще сейчас объяснения нужны. Я соскользнула с колен на холодный пол балкона. Пальцами подцепила застёжку ремня, потеревшись щекой о ткань брюк. Он, до этого находившийся в созидательном наблюдении, заторможено спохватился, убрал мои неуверенные руки с застёжки, неприятно сжав за запястья. — Вайсман, ты ведёшь себя как-то… аномально.