На Морзе

      Сегодня с самого утра неспокойное чувство не покидало узлы разума. Что-то более жалкое, чем вина. Ничтожность?       Я покинула балкон спустя нестройное объяснение своего поведения. Несмотря на то, что меня и правда клонило в сон, желание уйти выглядело, как самое неловкое оправдание. Однако уснуть удалось только спустя неспокойных два часа.       Утро началось с пустой квартиры. На коридорной тумбе располагались ключи от дома с запиской. Просьба закрыть дверь на балкон, когда буду уходить. И… всё.       Рассветные лучи были самыми яркими за прошедшую весну. В них чувствовался дух лета. Я сидела в кусающемся одиночестве на балконе, обсессивно помешивая чай. Балконный гость сидел на перилах и сладко закрывал глаза, когда с моря возвращался утренний бриз. Голова с потоком мыслей, которые можно сцеживать и сцеживать, пока руки не затрещат от заноз, сегодня была необычайно пуста. Даже обдуваемый балконный кот выглядел более осмысленным существом на фоне меня.       Решению оставить меня одну полагается петь небесные оды. Решение выглядит воистину разумным и взрослым. Я бы не справилась говорить с ним о ночи, о гложущем прошлом, которое Аронский разворошил, как муравейник. Глупым положено больше времени на размышления. Странно, что на это не отвели всё время вселенной.       На репетиции сейчас, по ощущениям, половина факультета. Что самое грустное, многих я здесь не знала. Тщетно искала знакомые лица, отговаривая себя думать о ночном. Мои навыки избегать Аронского, отточенные с первого курса, снова достались из ящика надёжно заколоченного. Зато теперь чуть больше понимаю Визиева — вот эти пересечения личного и формального, что его беспокоили. — Вайсман! Привет!       Взгляд отдираю от шифра его отца, возвращая в блокнот. Димас радужно руки простирает для объятий, и я охотно поднимаюсь для них. — Привет! — Прикинь, скоро съеду! — Ого! От родителей или крышей? — От родителей, от родителей! — Дима гордо упер руки в бока. — Недалеко от вашего университета, кстати. Милая однокомнатная квартира на втором этаже. Мне её парень в кипе сдал, прикинь?       Катя обязалась взять мне кофе из автомата, но пропала на целую вечность. И вот зря, ибо такую красивую новость пропустила. Тут с несчастного наконец сняли путы несвободы, он аж дышит в сто раз быстрее и интенсивнее. — Тогда что, приглашаешь сегодня отклеивать мезузы от косяков? — У меня девушка появилась, так что вы с Катькой в пролёте, — он гордо задрал подбородок. — Ого! Её вместе с квартирой сдали? — Да иди ты.       Я рассмеялась, упав обратно в кресло. Дверь в актовый снова открылась и к нам вернулась потерянная Катерина, бережно сопровождая крафтовые стаканы с кофе. Галантно приоткрыл ей деревянные врата Тимофеев. Безразлично пропустил вперёд и ушёл по своим делам куда-то в группу первокурсников.       Забрала кофе, пока Катька возвращала жизнь затёкшим кистям. Не знаю, зачем её попросила. От кофейного запаха меня начало тошнить с третьей смены в кафе. Дима добродушно забрал мой стакан, высыпая в него сразу три пакетика сахара. — Катя, — Тимофеев убрал руки за спину. — Алиса сказала, что вы изменили песню. — Мы её не меняли, — Катька смерила меня взглядом, достойным обманщицы, и запоздало поняла, о чём речь. — Ну, вернее… совсем немного, я бы не сказала, что… — Не надо так делать, — перебил Тимофеев. — Ладно?       Повисла пауза неприятная. Катя грустно прикусила губу в поисках ответа. Тимофеев же взглядом выцепил Диму. — Опять он, — как несмазанная дверь, хмуро проговорил наш французский препод.       Я неловко заступилась за глыбу-Диму, чему он негодующе удивился на пару с Тимофеевым. Но праведным защитником мне не довелось стать, ибо наш Мольберт Сергеевич сменил гнев на тщедушное безразличие. — Ну, впрочем, — он устало помассировал лоб, — к чему помнить плохое, верно? Если он принимал участие в подготовке, то имеет право находиться на репетиции.       Мы удивлённо переглянулись. Прямо свидетели паранормального. — Только попрошу — без обсценной лексики в адрес преподавателей и учащихся. — Хорошо.       Он доброжелательно улыбнулся и ушёл к другим участникам. Здравомыслие Тимофеева — вроде вещь ожидаемая, но всё равно застающая врасплох. Даже Димас поумерил свой соколиный характер, благодарственно кивнул уходящей спине препода. Катя развела руками и выудила из походного рюкзака ткани, обувь белую, обручи, обшитые фатином. Один из них нацепила мне на голову, по-матерински или с замашкой скульптора убрав прядь за ухо. Наш песенный наставник вопросительно развёл руками, но в ответ получил что-то вроде «Терпи и не спрашивай» на жестовом. — Я выступлю с песней и попрошу ещё показать танцевальный номер. Выступим, выслушаем похвалу, критику и быстро разойдемся, — объясняла Катя, когда наша третья танцевальная колонна в лице Сони зашла в актовый. — Так что уходите переодеваться уже сейчас. — Обязательно переодеваться? — хмуро спросила Соня. — Мы же можем просто станцевать и показать костюмы с вешалки. — Нет, переодевайтесь, — Катя насильно всучила мне белые туфли и отправила за кулису. — Если я притащила этот огромный рулон ткани, то и вам не зазорно немного попыхтеть над номером. Давайте, я пока спою.       Димас со смущенной улыбкой читал сообщения в телефоне, стуча подошвой по паркету. Наш йети-ведущий завлекательно раскрутил планшетку с текстом в руках, подходя к микрофону. Я ушла поглубже в кулису, снимая футболку на ходу.       Тёмно-синий лифчик стащила с кожи, достала из рюкзака белый, через несколько секунд надев поверх его непривлекательного оттенка белую рубашку. Шорты, белые носки, я останавливаюсь перед зеркалом — пригладить волоски, юродиво поднявшиеся в стороны из-за ткани. На сцене уже играл вымученный временем «Илья». Нацепила обратно Катькин обруч, не удержавшись от пафосного взмахивания фатином у зеркала.       Белый пластик давил на виски вместе с музыкой. Чужие туфли ощущались чужими на все существующие чувства. Я замерла возле фортепиано, удивлённый взгляд впился в направление к сцене. Голос Катьки звучал иначе, чем на прошлых репетициях. Снова… высоким. — Чего это она? — спросила, садясь рядом с Димой.       Он расстроенно подпер голову кулаком, смотря на нервно застывшую на сцене Катьку. Казалось, что вот-вот прожжёт в ней дыру, ну или уже создал незаметную сквозную скважину глазами, из-за которой Катя и выглядит так зябко.       Ответа не последовало. Я скучающе закинула белые каблуки на впереди стоящее кресло. Хотя бы слова все правильно произносит — уже несоизмеримый успех. А то, что предала естественный ей контральто — меня, на самом деле, не так сильно волнует. Обернулась со взглядом на Тимофеева. Он не особо на сцену смотрел, да и не факт, что слушал. Был занят списками номеров, который навязчиво вкладывали ему в руки. Достал телефон из внутреннего кармана, с отчаянием время сверил, похоже. Карандашом зачеркнул что-то в самом конце списка, и вписал им на восходящем в воздухе листе.       Музыка закончила играть. Никто не хлопал и не ликовал — дело то ли в исполнении, то ли в факте, что это обычная, непричёсанная репетиция. Катя спрыгнула со сцены, неловко мучая рукав рубашки.       Димас вопросительно вскинул руками. А я, в общем-то, к положению вещей оказалась отрешенной. Пресмыкание перед авторитетом преподавателя в угоду отношений казалось знакомым, разумным и оттого неосуждающим. Сегодня ты говоришь, что не хочешь или не будешь чего-то делать, а завтра окажешься неугодным для чего-то иного. — Ну простите, — виновато потупилась Катька, обхватывая его рукава. — Вы же слышали, как он эту песню лелеет. — Текст мы не меняли, музыку тоже, — Димас мрачно загибал пальцы на захваченной руке. — Чего ты так боишься другим голосом спеть? Ты же сама слышала — отлично звучало! Если ему принципиально высокий субтон слышать — вон, пусть Вайсман зовёт петь тогда! — Э-э-э, тихо-тихо, — я запротестовала, будто меня прямо сейчас потащат петь.       Катя неловко отвела взгляд. Переставать песочить её наставник не собирался. Она взялась духом и дыханием. Спросила: — Но на высоких нотах тоже было неплохо, правда?       Димас раздражённо махнул рукой. Жест иллюстрировал долгое и обидное: «Зря только время на тебя трачу». Восходящая звезда всё равно ждала ответа, хотя бы самого непохвального «сойдёт». Тимофеев отклеился от своих дел и фанфарно поднял руки, подходя к нам. — Катя, отличное выступление! Я уж переживал, что ты не справишься.       Мы с Димасом устало проследили за его мимикой — вполне себе искренней. Похоже, он и правда доволен. — Хоть кто-то рад, — мрачно перевела на меня взгляд Катька.       Я спохватилась, что и правда не отдала должной поддержки, что обязана сделать, как подруга. — Ты отлично поработала с акцентом, — я подняла большие пальцы вверх.       Звучала настолько воодушевляюще, что даже неестественно. Тимофеев с моей оценкой не был согласен, но учтиво промолчал. — Ой, ладно, — Катька тоже махнула рукой. — То, что я плохо пою меня совсем не волнует. Мы можем сейчас ещё номер с танцем показать, чтобы Алиса ушла пораньше на работу? — Номер с танцем? — удивился Тимофеев. — Катюша, ты только поешь. — В смысле? — Плохая идея — выходить дважды на сцену. Другие тоже хотят выступить, а времени на вечер не так уж и много. — Нет-нет-нет, — запротестовала Катька. — Мы так не договаривались. Я изначально подходила, чтобы предложить танцевальный номер. Я даже петь не хотела! — Зато смотри, как хорошо у тебя получается. Талантливый человек талантлив во всём, — Тимофеев развёл руками, собираясь уходить. — Станцуешь в следующий раз. Ну и, не хочу задерживать. Вашей работой я остался доволен, вы на сегодня свободны. До встречи на конкурсе.       Я ощущала первобытное счастье, что не обязана танцевать и не опоздаю по итогу в кофейню, но меня расстроили слова жука в бархате. Я сочувственно смотрела на Катю, что из последних сил надеялась изменить планы на «Лихорадку». — Нет, стоп! — Катька оббежала Тимофеева, преграждая дорогу. — Если можно только с одним номером, то я выбираю танцевальный! — Катя, а кто петь будет? — возмущенно удивился Тимофеев. — Где я тебе замену найду на последней репетиции? — Зачем тогда было говорить, что можно подготовить два номера? — Я такого не говорил, — Тимофеев приложил руку к сердцу. — Может, ты неправильно меня поняла?       Катя сложила руки на груди, опустив хрустальный взгляд в пол. Тимофеев достал из себя банальное: «Ну не расстраивайся» и ушёл к другим выступающим.       Обруч венчальный сняла с себя. Похлопала по плечу подругу. И Катька, к моей неожиданности, прилипчиво обнялась, ища вселенской поддержки в собственно-крепких тисках. Я спасительно посмотрела на Димаса, но он лишь скосил неловкий взгляд, поднимая рюкзак со зрительного места. Снова утирать слёзы приме он явно не был настроен. — Рыдать каноничнее в туалете, — сказала на опережение, погладив её по спине. — Я не буду рыдать, — горячо произнесла Катя мне в воротник, как чистая метафизика гнева.       У меня удивлённо округлились глаза её словам. Я ожидала синих оттенков от этого разговора, но никак не красных, что вот-вот перейдут в чёрный от адского накала. Настолько злой я никогда не видела Катю. Её весёлый контральто, которым восхищался Дима, сейчас превращал её в пугающую и озлобленную даму из картины «Совет о мести».       Что она собирается делать — ясно, кажется, и без слов.

***

      Пока кофейня пустовала, я старалась доделать презентацию к курсовой. Трепетно нависала над ноутбуком, перепечатывала формулы и результаты исследования, всем сердцем проклиная человека, что решил не ставить табуретку в рабочей зоне. Основной поток клиентов снизошёл на «нет» вместе с парами в университете. Все студенты разошлись по домам и в зале сидела лишь одна пара трутней, что тоже готовились к экзаменам. Судя по диалогам, биохимии. — Привет, — приветствуется какой-то школьник с прокуренным голосом.       Я оставляю ноутбук и подхожу к прилавку. — Здравствуйте, — вымученно улыбаюсь. — Что желаете заказать? — Можно мне кофе? — Какой? — Ну, — школьник в прострации, — чёрный? — Эспрессо? Американо? Лате? — перечисляю самые популярные варианты, загибая пальцы. — Может, капучино? — Просто кофе, обычный кофе, — раздражённо повторяет посетитель.       Хуёфе, блять. Когда-нибудь послать клиента нахуй станет нормой в кодексе обслуживающего персонала. Когда-нибудь, но не сейчас. Я улыбаюсь и вскидываю брови, как сумасшедшая. Решила сварить ему обычный американо без молока. И пусть только попробует сказать, что это не кофе.       Ещё два посетителя застревают в стенах здания. Я отдаю их заказы и возвращаюсь к ноутбуку.       Миропорядок моей жизни кардинально изменился. Сегодня первый день, когда я забыла блокнот с шифрами. Не «решила его оставить дома», а именно, что забыла. В последние дни формулы смотрели на меня только с экрана презентации. Увлечение резко стало прошлым под весом университетских задач и отношений. Я с тоской вспоминала прошлое. Как светила синей телефонной вспышкой каждый новый шифр, после того, как нашла невидимый «ультрамарин» возле «ROT-5». «С тоской», — повторяю мысленную описательность. Теперь мне будто… всё равно?       «Пора прощаться с шифрами, как с комнатой дедушки, Вайсман», — говорит что-то уставшее в глубинах разума. Я долго откладывала этот момент, но, похоже, он всё-таки настал. Выдергивать из себя память, как провода из едва работающей машины. Но когда-то придётся же это сделать, да? Уж лучше на втором курсе лингвистики, чем… не знаю, на четвёртом.       Мысли прерывает колокольчик над дверью. Я сохраняю новые два слайда и закрываю крышку ноутбука. — Здравствуйте и добро пожаловать, — по тупой привычке вытираю руки о передник.       Взгляд поднимаю на своих гостей и застываю, как восковая статуя. Мой, буквально, старый знакомый с университета. Человек, над чьим шифром я тщетно сижу уже несколько дней. В компании возрастного друга — друг на голову ниже. — Привет, Алиса, — Аронский-старший доброжелательно улыбается. — Опять шпионишь за мной?       Я… что? Несмотря на то, что это, очевидно, было тупым предположением, я всё равно ощутила себя обязанной стыдливо оправдаться перед ними. — Я здесь работаю, просто работаю, — мне кажется, сердце скоро встанет. — Баристой, в смысле! Я даже не знала, что могу вас встретить!       Его товарищ рассмеялся беззлобно. Похоже, то, что изначально задумывалось будничным вопросом, воспринялось мною слишком серьёзно. — Тише-тише, — Аронский поднимает руки пораженчески. — Я же просто шучу. — Толя, это кто? — Алиса Вайсман. Студентка моего сына, — отвечающий поправляет очки на переносице и с ехидной улыбкой кидает обличительный взгляд. — И, если верить Ире, этим её роль не ограничивается.       Киноварный цвет ещё пуще застревает в лице. Я прикладываю ладони к горячим щекам, не зная, куда деться от прилавка. Сраная Плисецкая. Дворовая бабка из этого препода — что надо.       Аронский дает мне пару минут, прожевать и переварить все неловкие чувства. Даже тщедушно тему меняет, спасибо хоть на этом. — А это — мой коллега и товарищ — Георгий Николаевич Бойм, — дружески ударяет по спине седого криптографа. — Преподает у нас программирование на языках ВУ. Сделаешь нам два американо? — Приятно познакомиться, господин Бойм, — я протягиваю ладонь для рукопожатия, на рефлексах баристы возвращаюсь в норму. — Американо с молоком, без? — Одно с молоком, — говорит его друг, вскинув палец.       Отпускает мою ладонь, встряхнув её по-детски. Выглядит совсем противоположно СДА — весёлым, незатейливым хаосом воплоти. Аронский за него платит, насильно убирая чужой бумажник от своих рук. Пока они о работе судачат, я включаю кофемашину, выгребаю монеты для сдачи. Как-то неловко себя ощущаю. У них же есть крутая лавка с километровой очередью, благоговейно расступающейся перед преподавательским величием. Что они тут забыли? Кофейня так-то далековато от университета. Лишних пять минут точно придётся потратить.       Я окидываю взглядом полупустой зал. В закатной темноте багровым блестят стёкла и полы. Небо на горизонте свинцовое из-за облаков. Наверное, они тут ради тихого уединения.       Отец Аронского отлучается для разговора по телефону. Стоит чуть далеко от кассы, безразлично отвергнув свои монеты одним лишь взмахом ладони. Я не решилась скидывать их в банку с чаевыми — мало ли, может, этот жест говорит, что ему сейчас не до сдачи. — Лицо у тебя знакомое, — говорит не то себе, не то мне господин Бойм.       Я пожимаю плечами, вытащив из картонной Вавилонской башни два стакана. Кажется, если бы пришлось сегодня надеть каблуки, я была бы выше его. — Мой первый парень говорил, что все девушки с красной помадой на одно лицо. — Дурак твой парень! — реактивно и по-детски возразил господин Бойм. — Неправда это.       Кофемашина затихает. Я протерла салфеткой кольцо стакана, закончив со сливками. Поставила его на прилавок, принялась за второй. Руки заволокло тенью: это Аронский вернулся к кассе, загородив собой закат. Вытащил ежедневник, выпутав его резинового серпантина. — Над журналом давай на выходных посидим, — СДА отдает другу рукописные листы, спрятанные в блокнот. — Мария говорит, Лёша соседскую девочку до слёз довёл. Надо домой идти. — Да что ж такое.       Их беседа казалась отчего-то странной. Фамильярное «Лёша» мало кому шло: собаке, например, племяннику или… — Ваш второй сын? — я удивлённо подняла взгляд, проверяя догадку.       Аронский взглянул на меня, будто только сейчас заметил. Буднично и досадно развёл руками, будто бы нет ничего запредельно удивительного и прекрасного в этом факте. А у меня картина мира рухнула на треть. Я-то думала… он крипто-отшельник, живёт в преисполненном одиночестве, наслаждается математическими расчетами за бокалом вечернего вина. А у него… семья новая, обязанности родителя, жена дома ждёт. Новое гнездо на ветках давно забытого старого. — Лёша, — повторил СДА. — Вот недавно четвёртый класс закончил. Троечником, правда.       Равнодушен к слабой оценке. Беспокоиться по такой мелочи ему будто бы неинтересно.       «Каждый вечер заканчивался тем, что отец звал к себе в кабинет на втором этаже и учил тому, что его студенты проходят на первом курсе», — дословно вспомнила слова Аронского. Дом со вторым этажом уже давно канул в небытие. Воспитание наукой, похоже, тоже.       Я собрала всю волю в кулак. Отдала сдачу и принялась выискивать сахарозаменители по просьбе господина Бойма. Камерная кофейня такими вещами не располагает: тут либо с сахаром, либо никак. Но у меня в рюкзаке осталось ещё пару капсул с первого курса.       В блокноте с расписанием поблескивала чёрно-белая фотография криптографов. Их лица, казалось, могли бы стать отличной заменой фонарика. Выудила её из портфеля, стряхнув налёт пыли. Столько незнакомых лиц, но я всё равно ощущаю их какими-то родными и поддерживающими. Они храбрятся перед объемом будущей работы. Их глаза устали, измотались. Но глянцевый блеск зрачков, улыбки мягкие словно говорят: «Эта работа стоит наших усилий». — Слушайте, вы не знаете людей с фотографии? — я встала на носки, показывая её.       Господин Бойм увлечённо засыпал половину упаковки себе в кофе. СДА надел очки, вернув ежедневник в портфель. Хмуро рассматривал изображение, будто правда пытается вспомнить. Короткий взгляд на оборот карточки. Он по прежнему гласит «Издание книги алгоритмов шифрования и начало работы над Лизой. Слева направо: М. Василенко, И. Плисецкая, А. Фриш, Э. Тененбаум, Г. Вайншельбойм». Аронский возвращается к изображению, но вдруг с удивлением обращается к другу: — Гоша, это ты?! — Где? — Да вот же, — он стучит по изображению пальцем и смеется. — Боже, ты здесь так на подростка похож! И свитер у тебя дурацкий. — Мне тут семнадцать лет! — инфантильно запротестовал господин Бойм. — Ещё бы я не был школьником! — Посмотри на Иру, — сардонически хохочет Аронский. — Выглядит, как выдра, впервые видящая свет. — Мы до этого четыре дня безвылазно изучали модели диалога Тененбаума, — объясняет господин Бойм. — Так что Ира, возможно, и правда впервые видит свет.       Они смеются, утирают слёзы. Я наклоняюсь через весь прилавок, чтобы хоть что-то разобрать. — Это вы?       Я указала мизинцем на парня, что на карточке подписан, как «Г. Вайншельбойм». И в голове что-то щёлкнуло: имя «Георгий», короткая фамилия «Бойм», что так легко запоминается и произносится. — Да, это я, — гордо поднял подбородок криптограф. — Писал код «Элизы» вместе с Ирой. Миша отвечал за техническую часть. А эти двое — разрабатывали алгоритм.        Господин Бойм указывал на мою бабушку и Тененбаума. Я ещё раз заглянула в изображение, находящееся в старческих руках. Под всей его возрастной сединой, худощавым телосложением и низким ростом правда угадывался парень с фотографии. Такой же жизнерадостный и незамысловатый, что готов надеть свитер с милым полярным медведем на презентацию книги, что через пару лет будет стоять у истоков современных технологий. — Откуда это у тебя? — СДА отдает фотографию. — Лежала в вещах дедушки. Наверное, ваш старый друг.       Они пытаются вспомнить такую фигуру, но, похоже, на ум им ничего не приходит. Я тяжело вздыхаю. Достаю из портфеля его то ли дипломный, то ли курсовой проект. Ту самую работу с вырванной титульной страницей. — Он написал работу по базовым элементам криптосистемы, — кипу бумаг передаю им в руки и они охотно её принимают. — Помните ту таблицу, которую я хотела сфотографировать? Она подписана инициалами моего дедушки. «А. Вайсман».       Они хмуро рассматривают страницы, будто вот-вот скажут о подделке. Господин Вайншельбойм качает головой неудовлетворительно, Аронский просто читает записи, где, кажется, остались небольшие наброски, рисунки иерархий и формулы аккуратным почерком. Черновик его удивляет. Мне будто стоит ждать, что они вот-вот попросят забрать его к себе на кафедру. Чувствую себя слегка неуютно, будто навязываюсь им, заставляю рассказывать и облачать. СДА неохотно поднимает на меня взгляд, подбирая слова. — Алиса, — он неловко улыбается, — боюсь, работу по базовым элементам криптосистемы написала… женщина.