На Морзе

      Я бы поверила даже в ответ: «Алиса, боюсь, работу по базовым элементам криптосистемы написал гном». Кто-угодно: студент по обмену, астральная проекция деда, да даже искусственно-восставшая «Элиза» Плисецкой.       Я прошу записи обратно, посмотреть имя автора. Но рукописные записи начинаются с краеугольного содержания. Титульную страницу уже давно кто-то вырвал. Не узнать ни автора проекта, ни названия, ни университет, ни имя наставника.       «Бабушка рисовала картины красивые», — всё, что я могу вспомнить об этой бесконечно далёкой женщине. Дедушка никогда не продолжал это в: «Ну, кстати, методическая литература по криптографии у неё тоже была заебись». Я перематываю и циклю образами в головах все разговоры с ним. Вспоминаю, где он упоминал, что писал учебники, изобрел иерархию криптосистем и навеки вшил свою фамилию в науку. Но вдруг обнаруживаю, что таких разговоров… никогда и не было. — Работа была написана в сотрудничестве Анастасии Вайсман и профессора Эйба Тененбаума. Возможно, ты его имела в виду. Но что-то мне подсказывает, что речь всё-таки о твоей бабушке, а не дедушке, — Аронский улыбнулся, совсем не понимая оцепенения. — Но она же… но как же… — Ты не знала? Извини.       Такое издевательское это «извини». За что? Не вы ведь… не вы ведь жили со мной в одной квартире, скрывая такие фундаментальные вещи. Господи, несколько тысяч людей знает больше о моей семье, чем я сама. — Но, честно говоря, не помню никакой Анастасии Вайсман, — расслабленно, немного виновато, поправил очки Аронский. — Наверное, какая-то аспирантка Тененбаума. — Да это же Настя Фриш, — взмахнул руками господин Бойм. — Настя? — Толя, не дури. Тебе фотография ни о чем не говорит? — Почему её работа под фамилией «Вайсман»? — удивился Аронский. — Так она же на третьем курсе вышла замуж и сменила фамилию.       Господин Бойм ищет подтверждения своих слов во мне. Но мне стыдно говорить, что я знаю ещё меньше, чем они. Тру своё запястье неуверенно, будто мне только-только сняли верёвки. И злиться, и плакать, и спрашивать хочется. Но естественные законы ироничны: в таком реактивном состоянии даже звук из себя не вытащить. — Да, точно, — Аронский запустил ладонь в волосы. — Я был тогда на первом курсе, уж прости, Алиса. Мало интересовался жизнью старшекурсников. Всё, что могу тебе рассказать — на кафедре знали про совместную работу Фриш и Тененбаума. Он её очень ценил. Водил за руку в новые проекты, давал вместо себя лекции читать. Её имя всегда стояло если не в соавторстве, то первым в списке благодарностей, что в публицистике «Теории игр», что в учебнике по безопасности сетей.       Я уже давно забыла о кофе, и он обиженным кипятком обжег пальцы. Вернула стакан на прилавок, вытерев красные пальцы. Ткань передника, на удивление, боль немного стёрла. Аронский протягивает подручный учебник за авторством Эйба Тененбаума. И правда, на странице с благодарностями, которые я упускаю вне зависимости от книги, стояла фамилия моей бабушки. Правда, «А. ФРИШ» вместо знакомого «А. ВАЙСМАН». Книга опубликована сравнительно недавно — лет двадцать пять назад. Бабушка тогда уже была в браке. — Из-за чего она отчислилась?       Но нет во мне той уверенности, с которой люди требуют ответов. — Из-за ребёнка. Сложно ей было учиться и воспитывать дочь, — Аронский убрал книгу в портфель. — Настя много внесла в систематизацию современной криптографии, но академия никак не спонсировала её работу. Доходило до смешного: за критическую статью об успехе проекта «Веноны», с тщательным описанием ошибок наших криптографов и новым алгоритмом шифрования, ей всего лишь поставили пятёрку за семестр. Ни грантов, ни рабочих предложений, ничего. — Ох, а как Тененбаум расстроился! — воскликнул господин Бойм. — Уход лучшей студентки его сильно надломил. Эйб свернул все общие проекты по иерархии, с головой ушёл в развитие «Элизы» и больше никогда не брался за соавторство. Всё надеялся, что она вернётся через год, два, три. А она не вернулась. Видно, не до криптографии было.       Дедушка в то время работал почти без выходных. Агата рассказывала, что вопреки всем трудностям, они сохраняли оптимистичный дух: когда дедушка уставал работать, бабушка устраивалась официанткой или секретарем вместо него. Пальцы неуёмно распрямляют складки на мятой салфетке. Если мне в кофейне едва хватает сил на шифры, представляю, каково было бабушке на полный рабочий день. — Моего дедушку вы, получается, не знали? — спросила уже ни на что не надеясь.       Аронский печально поджал губы, добавив сахара в стакан. Господин Бойм развёл руками в незнании. Завис на пару секунд, вспоминая что-то приятное. И какое-то резкое, большое воспоминание накрыло его с головой секунду спустя. — Нет, погоди! Знаю!       Я отдала заказ новому клиенту, снова оставшись наедине с криптографами. — Веришь или нет, но это было не так давно. Лет пятнадцать назад где-то.

***

      Не знаю, правда, с чего начать эту историю. Наверное, с той удивительно тихой синагоги на окраине.       Тогда тяжёлое время только-только закончилось: у города, да и у страны наконец сменилась власть. Наконец посадили за решётку всех недобросовестных и жадных болванов. В городе появился порядочный мэр Исак — мой, кстати, одноклассник! Он взял курс на реставрацию исторических зданий и памятников центра, занялся облагораживанием Старого города, береговых территорий, Итальянского квартала. Лес и утёс убрал от мусора — ох, как ужасно они выглядели раньше! Но где хорошие новости, там и грустные: нашу большую синагогу на Каретной площади закрыли на время реставрации центра. Но это так, пока некстати.       В общем, мне тогда было лет сорок где-то, Тененбауму и того больше — шестьдесят. Насте… не знаю, сколько ей бы тогда исполнилось, будь она жива. Она умерла в преддверии сорока лет — настоящее несчастье. Забыла выключить газ на кухне и отравилась ядовитыми парами.       Я был самым младшим в нашей компании — мне только шестнадцать исполнилось, когда компания студентов, во главе с преподавателем Тененбаумом, пригласила всех желающих разрабатывать Элизу. И если Тененбаум заменил мне отца, то Настя стала настоящей сестрой. И её смерть я переживал так же. Как смерть старшей сестры.       Мы сохраняли с ней хорошие отношения до самого конца. Писали друг другу поддерживающие письма каждый месяц. Играли в нарисованные шахматы — партия шла целых два года! — перемывали кости номенклатуре и коррупционерам, просто делились жизненными трудностями. В последних письмах у неё… всё как будто из рук валилось. Она жаловалась на плохое самочувствие, ускользающую память, на трудности в общении с дочерью, бывшим мужем. Её письмо закончилось новостью. Она собиралась вернуться домой на пару дней. Ну, и пригласила меня выпить чашку кофе возле академии. Я отвечал на её письмо прямо на семинаре по языкам программирования. Уверял, что всё, что ни делается, всё к лучшему. Плохое самочувствие скоро наладится, вместе с ускользающей памятью ускользают и плохие воспоминания, а дочь просто становится взрослее. Написал, что буду ждать встречи и обязательно принесу в кафе доску для шахмат. Вечером того же дня отправил письмо и ждал ответа. Но ни письмо, ни сама Настя не вернулись в город.       Не помню, как узнал о её смерти. Да и вспоминать не хочу. С тех пор прошло где-то три-четыре года. Тененбаум, да и я, худо-бедно оправились после смерти подруги. Ира, вот, не очень. Мы всё старались не искать виновных в произошедшем, ибо всё равно вышли бы на безразличных себя. Урбанизация города помогла со всем справиться: когда ты целый день торчишь в грязном лесу, очищаешь реки и родники от мусора вместе со студентами, у тебя просто нет времени думать о смерти подруги, о неоднозначности её писем, о произошедшем на четвёртом курсе академии.       Но вот близится реставрация центра. Синагогу на Каретной площади закрывают. Наши с Тененбаумом богослужения перенеслись сначала в общину соседнего города. Но на праздники нельзя ни тревожиться, ни путешествовать между городами, нужно находиться в абсолютном покое разума и тела. Так мы и попали в синагогу на окраине города. В маленький, захудалый деревянный скворечник на территории частных домов. Недалеко от еврейского кладбища, где была похоронена Настя. В той синагоге мы и встретились с твоим дедушкой и… кажется, с тобой.       Я потянулся сквозь компанию мужчин к шкафчику с сидурами. Вытащил два — для себя и для друга. — Гоша, погоди, — Эйб отмахнулся от книги.       И уверенно двинулся куда-то левее, сквозь множество мужчин в чёрных шляпах и седыми бородками. Я опешил всего на секунду: в Йом-кипур — самый важный праздник в календаре, нельзя так отрекаться от священных писаний. Во мне взыграл неподдельный интерес. Что может быть важнее дня всепрощения? Я придержал ладонью кипу и шустро ушёл вслед, предчувствуя неладное.       Эйб был человеком ещё более религиозным, чем я. Он никогда не снимал ермолку, не нарушал правила, не относился плохо к своей жене и друзьям. Но прохладная осень за окном, тесная синагога, арон-кодеш, смотрящий свитками на север, а не в сторону Иерусалима, будто создавали иллюзию богослужения, а не подлинную литургию. Во всяком случае, мне хотелось думать, что причина всех мукций была в этом. — Ты что, по запаху меня выследил? — твой дедушка звучал напугано. — Да, по смраду твоей грязной душонки, — Эйб потащил его на выход, огибая людей.       Я только-только догнал его, а он снова скрылся! Утонул в толпе людей, как призрак! Мне пришлось проследовать дальше, толкая и отвлекая всех — ох, мне всё ещё стыдно — собравшихся на Йом-кипур. Умывальники для омовения заразительно стучали капельками. Женщины в платках сидели со своими детьми и ждали начала. А я — огибая их — вытаскивал себя по куску ноги, руки во двор. Так мы и оказались на крыльце дома-скворечника втроем, одетые в белое, как полярные медведи. — Совсем ума лишился, Тененбаум? Ты что делаешь?! — карикатурно-сердито спросил твой дедушка. — Это ты что делаешь, Вайсман? Нарушаешь галаху! Девочка должна быть за мехицей!       Я только после слов Тененбаума обратил внимание на совсем уж маленького ребёнка на руках твоего дедушки. Девочка тянулась руками к большой кошке, что сидела на поручнях перил. Наверное, это была ты, Алиса. А, быть может, и кто-то другой. — Ага! Одну её там оставить? Ты дурак, Тененбаум? — А где её мать?       Твой дедушка замялся со стыдом. Но вопреки эмоциям, горделиво поднял подбородок. — Не твоего ума дело, где её мама.       «Вайсман», — повторил я про себя тогда. Эта же фамилия стояла на конвертах, которые я получал от Насти. «Её бывший муж, наверное», — подумал я про себя, пытаясь вспомнить высокого худого мужчину. Я видел его не так часто. Фриш часто помогала ему готовиться к парам. Помню, её объяснение аналогового и дискретного сигнала своему парню. Как беспрерывно водосточную трубу и подтекающий на капли кран. «С ним, наверное, никогда не было скучно», — думал я спустя время. Вайсман был хорош собой. Младше Насти на год, но зарабатывал деньги и обеспечивал мать. Он выглядел неунывающим оптимистом, заботливым и надёжным парнем. И, одновременно, безответственным кретином. Он редко приходил на пары и подкупал преподавателей больше своим обаянием, чем способностями. Всех, кроме Тененбаума. Я помню, как мы с Настей сидели у него на паре, за единственным на кафедре рабочим компьютером. Он спросил у громкого первокурсника: «Друг, что ты забыл на кафедре криптографии? Этот факультет требует тишины и вдумчивости». Вайсман встал, без стеснения или стыда ответил: «Я посмотрел чудесный фильм с Розалинд Расселл, где главный герой был криптографом. И понял, что хочу стать таким же, как он». Настю его ответ рассмешил. Она оторвала взгляд от компьютера и обратилась к нему с улыбкой: «Тогда тебе повезло, потому что на кафедре КиДМ, Розалинд Расселл — это я».       Правда, криптографом твой дед так и не стал. У него были хорошие оценки только по истории шифров и физкультуре. Его отчислили на втором курсе за неуспеваемость, когда Настя вовсю занялась разработкой алгоритмов для Элизы. Вот таким я его запомнил — немного лишним, немного мечтательным для нашего факультета.       Кошка на перилах сладко зевнула в осеннем дожде. Я обнял себя прямо с двумя сидурами в руках, напоминая скоротечно: — Скоро Йом-кипур закончится. Давайте не будем ссориться ради ерунды прямо под конец дня покаяния. Простим друг другу обиды и вернёмся внутрь. — Давайте, — на удивление, поддержал меня Вайсман. — Простить его? — неподдельно удивился Эйб. — Он не заслужил ни прощения грехов, ни дня покаяния! Он всю жизнь Насте сломал! — Я сломал? Я?! Тебе-то хорошо, ты на деньги отца-раввина живёшь! Можешь хоть всю жизнь за бесплатно на кафедре своей батрачить! А мне что было делать? Я и так на вторую работу устроился! — Как минимум не заставлять Настю уходить из академии! — Это её решение, а не моё! — И в другой город она сама решила переехать. И руки на себя наложить тоже она решила! Тебя же даже не волнует, какую роль ты в этом сыграл! — Эйб, она не накладывала на себя руки! — я наконец снял с себя оцепенение, загородил спиной и твоего дедушку, и тебя, и даже кошку. — Несчастный случай, ну бывает! Мы же договорились не искать вторых смыслов и виновных! — И что, просто смириться мне предлагаешь? — Тененбаум ходил из стороны в сторону, как алебастровый тигр. — Делать вид перед ним, что я зла не держу? Она столько могла сделать, если бы не ушла с кафедры! Мы похоронили лучшего криптографа не три года назад, а все восемнадцать назад! — Да плевать на эту криптографию! И с Настей, и без Насти много полезного сделали, — я рассек ладонью воздух. — Всё что ни делается, всё к лучшему, Эйб! Тебя это злит, скажи? Что у твоей возлюбленной жизнь наладилась лучше, чем у тебя? — «Лучше»? — усмехнулся Эйб. — По твоему, хорошая жизнь только у людей с дипломом? Она нашла достойную работу, у неё выросла прекрасная дочь!       Я ощутил холодный трепет, восстав против лучшего друга. Эйб не хотел со мной спорить — я понял это всего по одному взгляду. Он выдохнул, интеллигентно выпрямившись. Его голос стал обманчиво-спокойным, он отодвинул меня в сторону и спросил у твоего дедушки: — Кстати, Вайсман. А где Агата?       Я впечатался спиной во входную дверь под ладонью Тененбаума. Твой дедушка потупил взгляд и выглядел, как ребёнок от которого сбежала собака. — Просто посмотри на него, Гоша, — голосом судьи продолжил Эйб. — От хорошего человека люди не уходят. Ты уже две жизни сломал, хочешь ещё третью, Вайсман?       Маленький ребёнок у него на руках выглядел встревоженно разговором. Вайсман поспешил опустить девочку на землю и убрать из неприятной беседы. Натянул ей на голову капюшон с лягушачьими глазками. И попросил поискать червей для рыбалки. «Класс», — подумал я, придержав ладонью бархатную кипу. — Ты, евнух, не зазнавайся. Расплакался тут, как царевна Несмеяна, — Вайсман изменился до неузнаваемости: при своем низковатом росте, притянул высокого Эйба за ворот рубашки. — Думаешь, я рад её смерти? У меня жена умерла, а у тебя кто? Девочка, которая за тебя все книжки написала на втором курсе?       Я обнял себя руками, умирая от страха. Эйб побледнел от злости, его рука рывком отодрала чужую ладонь от воротника. — Ты что несёшь, умалишённый? Ты хоть понимаешь, с кем говоришь?! — Ишь, как разозлился! Что, по больному ударили? Давай, может, ещё подерёмся! — В Йом-кипур?! — я схватился за голову. — Подраться в Йом-кипур?!       Но меня уже никто не слышал. — Ну давай!       Я понял, что попал в ситуацию безвозвратно ужасную и глупую. Поддался назад, нащупал ладонью ручку входной двери и вернулся в тёплую синагогу. Вбежал в главный зал, как городской сумасшедший. Взглядом принялся искать хоть одно знакомое лицо, но тщетно. Все мужчины в талитах, будто зебры в саване. Единственный человек, за которого я зацепился взглядом — это сам раввин. Он закончил читать Маариву и решил перевести дыханиеперед следующей. Я дёрнул его за предплечье, мои дикие глаза напугали бы даже Бога. Он спросил, что случилось, и только тогда я осознал, в насколько бредовую ситуацию попал.       Отрываю раввина от молитвы. Из-за того, что мой друг решил подраться. Неслыханно! Это сейчас выглядит смешно, а тогда мне хотелось сквозь землю провалиться перед ним. Исчезнуть из взгляда свитков, смотрящих на север. — Там… на улице… помогите, пожалуйста.       Дальше всё случилось слишком сумбурно и спонтанно. Несколько мужчин, которых раввин попросил помочь, выходят за мной на улицу. Осматривают двор. А там — мокрые от дождя, и испачканные из-за грязи — твой дедушка и Эйб. Молодые парни в талитах их разнимают и выводят за ворота. Говорят нравоучительно про грех, про уважение людей своего народа. Особенно, в такой неимоверно важный день. Я выбегаю вместе с ними в темнеющий вечер. Мне казалось — как только двери синагоги вновь закроются — два отчаянных дурака вцепятся друг в друга, как стервятники. А я — всё такой же хлипкий и ничтожный — уже ничего не смогу сделать.       Но Эйб стыдливо поднялся с земли. Отряхнул белое одеяние и вытер лицо от дождя. Ему было стыдно за нарушение правил. Он весь раскраснелся от неловкости. За палисадником осталась маленькая девочка. Открыть ворота у неё не получилось, и она, как кошка, просунула голову сквозь прутья ограждения, чтобы выбраться к нам на холодную улицу. — Червячков я не нашла, — подошла к нам и указала сквозь кованный металлический частокол. — Но там есть труп птицы.       «Мило», — подумал я про себя, протерев горячий лоб.       Тененбаум, осознав произошедшее, расстроенно смотрел то ли в окна синагоги, то ли на горизонт осенних звёзд. Новый жизненный опыт — быть выставленным за двери дома богослужения. Даже такого абсурдного и игрушечного. Его охватила тревога и раскаяние. Кто-кто, но Эйб Тененбаум не может быть на дождливой вечерней улице в Йом-кипур. Он должен, вместе со всеми, соблюдать пост, чтить традиции и уважать каждого человека, что сочтёт важным с ним заговорить.       Вайсман пытался подняться и я протянул ему руку. Ему от вышибал в талитах досталось больше всего. Дождливая трясина всё никак его не отпускала. И тогда Эйб протянул вторую руку.       Мы втроем, внезапно спокойные, снова стояли на ногах. И всё будто вернулось назад: три статуи замерли в тесном кругу, правда уже не на крыльце синагоги, а за её воротами. — Прости, — первый начал Эйб. — Это по моей вине мы оказались здесь — грешные, грязные и не заслуживающие прощения. — Ну, я тебя прощаю, — не особо воодушевлённо сказал Вайсман. — Хотя ты всё равно виноват перед Настей. — Я не хотел присваивать себе её работы. Но тогда время было такое. — Ага... — Уже больше двадцати лет прошло. Я всё ещё искупаю перед ней этот грех.       Я видел, как у Эйба дрожат руки. Но от слов о прощении, о признании вины ему стало чуть лучше. Вот она — религиозная геометрия. В день раскаяния — раскаяться. Перед человеком, которого ты ещё вчера всей душой ненавидел.       Вайсман неловко потёр ушибленное плечо, желая что-то сказать, но не находя верных слов. Он тоже заглянул в горящее тёплым светом окно, заводя руки за спину, как провинившийся школьник. — И ты прости меня. За всё.       У Эйба дрогнуло лицо. Оно стало строже, безэмоциональнее что ли. Будто из стекла, с едва сдерживаемой злостью. Будто перед ним снова стоял тот нахальный и своевольный студент, срывавший каждую лекцию, каждый семинар. Он ожидал большей глубины в словах, как настоящий судья. Я уложил ладонь ему на плечо и, похоже, это немного помогло. Он проглотил ком в горле и ровным голосом сказал: — Я не считаю тебя виновным в её смерти. Твоя вина только в том, что ты забрал у кафедры отличного учёного.       Вайсман отряхнул козырёк, подняв удивлённый взгляд на Тененбаума. Он выглядел сбитым и надломленным. Ещё час назад я гадал, зачем он пришёл в синагогу. Может, чтобы выбрать тебе второе имя, может, за справкой о еврейских корнях. Но в тот момент я отчётливо ощутил, что он нуждался в искуплении больше всех нас вместе взятых. — Но если хочешь моего прощения — пора возвращать кафедре отнятое, — Эйб похлопал его по плечу, и двинулся вдоль просёлочной дороги.       А я, попрощавшись за двоих, ушёл вслед за другом.

***

      Я выдохнула всей грудью, сложив руки перед собой в замок. Кафе скоро должно было закрываться и посетителей осталось ещё меньше. Мы так и сидели за кофейным баром, обсуждая далёкое прошлое.       После рассказа никому не хватало сил продолжить это чем-то соразмерно важным. Слова-кандидаты плавно отсеивались и уступали привычной тишине. — И всё-таки время любит симметрию, — улыбнулся Аронский, смотря в пустоту. — Забавно теперь узнавать в тебе её черты. — Согласен, милая! — ажиотажно закивал господин Бойм. — Ты точная копия своей бабушки! Жаль, конечно, что не поступила к нам на криптографию. Тененбаум был бы тебе очень рад.       Я отвернулась сделать ещё один кофе по просьбе Аронского старшего. Господин Бойм поднялся на ноги, взывая к уходу. Тепло обнял меня через прилавок, пожелав хорошего вечера. Я обернула стакан картонным кольцом, отдавая старым рукам. И мою ладонь неожиданно тепло накрыли: — Не стоит воспринимать учёбу, как уехавший поезд. Если захочешь поступить на криптографа после университета — мы тебе всегда будем рады.       Я вымученно улыбнулась. И Аронский выпустил мою ладонь, забрав стакан с собой.